Её тихий ужас, его последняя надежда

      Вообще-то, когда Август принёс ей карту Нарциссы, Гермиона была уверена, что эта просьба Люциуса. Хотя, если подумать, этот вариант казался ещё более невероятным. Впрочем, именно Люциус и был причиной, по которой Драко в школе был тем, кем был.       Был?       — Грейнджер.       Его голос звучал ровно, но в нем дрожала какая-то неуловимая нота. Он едва кивнул, скорее отдавая дань формальности, чем выражая приветствие. Драко стоял, сжав кулаки так, что костяшки побелели, а в его глазах — серых, как пепел после сожжённого письма — боролись неловкость, отчаяние и... что-то ещё. Что-то, отчего Гермиона на мгновение замерла, будто перед ней стояло не призрачное воспоминание из прошлого, а живой человек, полный противоречий.       Но всего на мгновение.         — Будет здорово, если в следующий раз о визите будешь предупреждать.       Её голос прозвучал ровнее, чем она ожидала.       На самом деле она надеялась с ним вообще не видеться. Ни сейчас. Никогда. Она давно научилась не цепляться за старые обиды. Да что там — она даже не вспоминала о них все эти годы. Но стоило ему появиться, словно спичкой чиркнуть в темноте, и перед глазами вспыхнуло все: насмешки, «грязнокровка», его холодный взгляд на суде...       Второй раз за день.       Гермиона резко развернулась, прошла вокруг стола и сбросила сумочку и плащ на диван. Затем, не глядя на него, жестом указала на кресло напротив.       — Август Пай сообщил, что ты готова взяться за дело моей матери.       Наступила тишина — густая, звенящая, будто пространство между ними наполнилось невидимыми нитями противостояния. Они замерли, сверля друг друга взглядом: её — тёплым, но непроницаемым, словно зачарованный щит; его — холодным, но с трещинами, сквозь которые проглядывало нечто неуловимое.       Гермиона заметила некоторые детали, которых раньше не видела. Под его глазами залегли тени — не те театральные синяки недосыпа, что бывают у загулявших старшекурсников, а глубокие, будто выжженные долгими ночами в безуспешных поисках решения. Его когда-то безупречно уложенные волосы теперь слегка растрепались, а воротник рубашки был чуть помят, словно он не раз в отчаянии хватался за него. Он больше не походил на того надменного мальчишку, который когда-то блистал в Хогвартсе, осыпая её презрительными взглядами и унизительными фразами. Перед ней стоял человек, измотанный, но не сломленный — и в этом была какая-то странная, почти невыносимая правда.       Гермиона медленно перевела дыхание.       — Мне нужно самой осмотреть её. Того, что указали предыдущие целители для меня недостаточно.       Слова сорвались с её губ твёрдо, но где-то под ложечкой вдруг засосало — то ли от волнения, то ли от предательского урчания пустого желудка.       Чёрт, какая же я голодная. Надо было съесть тот салат.       Мысль о еде на мгновение затмила всё остальное, пока она не вспомнила: дома ужина не будет. Рон сегодня встречался с ребятами из магазина в каком-то баре.       Гриффиндорка вздохнула. Готовить самой не хотелось, и она мысленно решила заскочить в «Десятое королевство» — уютное кафе неподалёку от дома, где, помимо её любимого кофе, подавали волшебные пирожки с мясом, тающие во рту, и ароматный тыквенный суп.       Но тут её внимание резко вернулось к реальности.       Малфой что-то говорил.       С каких пор она стала такой рассеянной?       С самого утра день, кажется, не задался: от кошмара под утро, до вечерней встречи с Малфоем.       — … завтра в девять утра в Мэноре.       Его голос вырвал её из раздумий. Она уловила лишь конец фразы, но и этого хватило, чтобы понять: он предлагал встретиться завтра у него в поместье.       — Хорошо.       — Хорошо?       В его глазах мелькнуло неподдельное удивление. Брови чуть приподнялись, губы сжались — всё его выражение лица кричало о том, что он явно не ожидал, что она согласится так быстро.       — Хорошо, Малфой.       Не дав ему опомниться, она поднялась со стула. Резким движением руки и невербальным акцио призвала плащ с сумочкой и те послушно устремились к ней. Драко, словно спохватившись, вскочил со своего кресла и вышел из кабинета, не проронив ни слова.       Но ей показалось, что он снова слегка кивнул.       То ли в благодарность. То ли просто прощальный жест.       Дверь захлопнулась за ней с глухим стуком.       Гермиона зажмурилась.       Чертовски тяжёлый день.       Слишком много встреч, которых хотелось бы избежать. Слишком много мыслей, крутящихся не о том.       И где-то впереди — лишь тёмные переулки Лондона, одинокий ужин и недолгая дорога домой.

***

      Спустя час. Магический бар «Пещера Алхимика».       Драко сидел у барной стойки, держа в руках бокал с огневиски, и погружался в размышления о своей жизни. Мысли о том, что он мог бы сделать, что не сделал и о чем теперь сожалеет, накатывались на него, как тёмные облака перед бурей. Тяжесть этих размышлений давила на его грудь, а алкоголь, струящийся по венам, не приносил облегчения — скорее наоборот, лишь усиливал чувство безысходности.       Сегодняшняя встреча с Грейнджер оставила вкус унижения. Ни в самых страшных кошмарах не мог представить, что когда-нибудь будет вынужден просить ее о чем-то. Да что там - что вообще захочет ее видеть.       Когда тени поражения начали сгущаться над Тёмным Лордом, семья Малфоев сделала выбор. Они присутствовали на последней битве при Хогвартсе, но уже тогда было ясно: помогать не станут, но и мешать не будут. Так больше жить было нельзя. Слишком долго они существовали под гнётом Тёмного Лорда, превратившего их дом в оплот террора.       Слишком долго терпели унижения, страх и бессилие.       В день, когда битва, казалось, закончилась, Поттер, покоившийся на руках лесничего, который так раздражал Драко за время учёбы, внезапно вскочил на ноги.       Но у него не было чертовой палочки.       Неожиданно для себя, Малфой не думая кинулся в его сторону и швырнул ему свою.       Пожалуй, это было лучшим его решением в жизни.       Это спасло его от Азкабана. Это, в какой-то степени, спасло от вечного заточения там отца. Хотя ему и запретили пользоваться магией. А мать, казалось, чувствовала себя прекрасно. Лишь лёгкая усталость и неполадки с контролем магии. Но они все списывали на стресс.         Перед тем, как Люциус отправил его во Францию, Драко потребовал, чтобы их семейный целитель проверил мать на наличие проклятий. Диагностика показала, что она в порядке.       По сей день, ни одно заклятье диагностики не показывает наличие тёмной магии, хотя и указывает на медленный отказ всех функций организма.       Драко сидел, погружённый в пучину мрачных мыслей, словно вязкое болото воспоминаний затягивало его всё глубже. Тени помещения сгущались вокруг, переплетаясь с тяжёлыми думами, когда внезапно — лёгкое прикосновение к плечу, неожиданное, как вспышка света в подземелье.       — Привет, дружище — произнёс Забини. Его тяжёлая рука опустилась на плечо Драко с дружеским хлопком, таким шумным и бесцеремонным, что даже воздух вокруг будто всколыхнулся. В этом жесте было столько привычной бравады, столько старой, почти забытой лёгкости, что на мгновение мрак в глазах Малфоя дрогнул.       — Забини, — кивнул тот в ответ, одарив друга усталым, но мягким взглядом. В глазах блондина читалась усталость и тень печали, но присутствие Блейза словно немного осветило его мир.       — Как ты? — начал Забини, параллельно подзывая бармена, чтобы тот налил ему огневиски.       Драко не знал с чего начать. Он провёл свободной рукой по волосам и тяжело вздохнул.       — Хреново, — лишь ответил блондин.       Мулат поджал губы и кивнул в знак понимания.       — Вечер выдался хреновым. Как, собственно, весь последний месяц.       Долгие годы Драко прожил вдали от родного дома — в солнечных поместьях южной Франции, где воздух был наполнен ароматом лаванды и виноградных лоз. Там, в окружении древних дубовых библиотек и мраморных террас, он пытался построить новую жизнь с Асторией. Лишь по праздникам — на Рождество, в дни рождения — он навещал родителей, каждый раз отмечая, как Мэнор становится все мрачнее, а тени под глазами матери — глубже.       Люциус, вечно пропадавший в делах семейного бизнеса, не замечал изменений. И даже теперь, когда его жена медленно угасает - его все ещё нет рядом.       В последнее рождество, когда Драко увидел Нарциссу, что-то сжалось у него внутри. Её руки, всегда такие изящные и сильные, теперь напоминали хрупкие птичьи кости. Кожа стала почти прозрачной, будто пергамент старинного свитка. Даже её волосы, всегда сиявшие платиновым блеском, потускнели, словно выцвели под невидимым грузом.       Драко бросил всё.       Он вернулся в Лондон месяц назад, предварительно завершив все дела во Франции, привёз с собой лучших целителей со всей Европы — мастеров из Дурмстранга, алхимиков с Востока, даже знахарку-самоучку из Трансильвании, чьи методы граничили с варварством.       Ничего.       Горы галеонов, потраченные на диагностику, превратились в пыль. Словно его богатство, его имя, его статус — всё это было лишь иллюзией, когда речь шла о тёмной магии. Если это вообще была она...       Он опустился до ритуалов, о которых даже не смел думать раньше.       Тёмные заклинания.       Жертвы крови.       «Этого просто не может быть», — твердил он себе каждую ночь, глядя, как мать слабеет с каждым днём.       Но реальность была беспощадна.       Блейз смотрел на друга с тихой грустью. Он искренне хотел помочь, но как? Он правда был бессилен в вопросах тёмной магии. Его таланты лежали в иной плоскости — он умел разгонять тучи тяжёлых мыслей лёгкой болтовнёй, перескакивая с темы на тему, словно перепрыгивал через трещины на тротуарах Лондона. И Драко, хоть никогда не признавался, был за это благодарен.       — Нотт в Мунго, — бросил мулат, ловко переключая разговор, дабы не омрачнять этот вечер ещё сильнее.       — Даф все-таки попыталась убить его, но где-то просчиталась? — фыркнул блондин. — Я знал, что этим все кончится, — заключил он делая глоток огневиски.       —  Влез в какое-то хранилище в горах Шотландии. Попался в ловушку, — Блейз закатил глаза, размашисто жестикулируя. — Еле унёс ноги, если можно так сказать, когда твоё тело полностью отказывается двигаться.       Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом.       — Дафна вызвала меня посреди ночи вся в слезах. Пришлось тащить этого кретина в Мунго, как мешок с мандрагорой.       Драко рассмеялся — коротко, но искренне. Он представил Теодора Нотта, вечного искателя приключений на свою пятую точку, беспомощно распластанного на больничной койке, а Дафну, обычно холодную и собранную, в беспокойной панике.       Эта картина была настолько живой, что тень улыбки на его лице не ускользнула от друга.       И Забини внутренне торжествовал.       Хоть на мгновение — но он вытащил друга из трясины мрачных дум.       А это уже было победой.       — Как Астория? Давно с ней не виделись.       — Хорошо. Скоро должна прибыть из Франции. Заканчивает какие-то дела.       — Ваши родители в курсе...?       Но не успел Забини закончить свой вопрос, как их разговор был прерван громким смехом, исходящим из дальнего угла бара. Там расположилась группа ребят из пяти человек, среди которых виднелись знакомые рыжие макушки.       — Какие люди, — ухмыльнулся мулат, выхватив взглядом конкретного представителя рыжей семейки — Рона Уизли.       Его голос звучал с лёгким налётом насмешки, и в глазах читалось любопытство.       Малфой, все ещё сидя с запрокинутой головой, слегка повернул её, обращая внимание на реакцию друга. Он заметил, как Блейз с интересом наблюдает за группой, где Рон весело смеялся вместе с другими. Заливистый смех раздавался в воздухе, словно напоминание о беззаботных днях юности, когда всё казалось проще.       Однако происходящее не вызвало у Драко ни капли интереса. Он отвернулся от шумной компании и снова погрузился в свои мысли. Внутри него бушевали противоречивые чувства: зависть к их беззаботности и тоска по утраченной лёгкости жизни. Ещё полгода назад он радовался жизни, готовился к свадьбе. Сегодня же он чувствовал себя изолированным от этого мира радости и веселья, словно находился за стеклянной стеной, наблюдая за тем, как другие наслаждаются моментом.       — Кстати о птичках...       Блейз слегка наклонился, понизив голос, чтобы его не услышали за общим шумом.       — Виделся с Грейнджер.       Грейнджер. Точно.       Ему ужасно не хотелось с ней пересекаться. Видеть её.       Драко давно уже не придерживался тех взглядов на полукровок и магглорождённых, которые вбивал в него отец. Жизнь за границей, встречи с разными людьми — всё это стёрло былые предрассудки. Никто во Франции не знал о его прошлом. Ни о поступках отца. Ни о том, каким заносчивым засранцем он был в школе.       Для них он был просто Драко Малфоем — молодым предпринимателем из состоятельной семьи.       И он ценил эту анонимность.       Особу роль в его переосмыслении взглядов сыграла Астория. Она никогда не разделяла идей чистоты крови. Для неё все были равны — хоть полукровка, хоть чистокровный, хоть магглорождённый. И её спокойная, непоколебимая уверенность в этом постепенно изменила и его.       Так что, когда он решился сегодня заявиться к Грейнджер прямо на работу, его колотило как на экзаменах у МакГонагал. Он определённо больше не ненавидел её.       Да и за что?       Всё детство — лучшие репетиторы, горы книг, доступ к любым ресурсам... И всё равно она всегда была впереди.       И это его всегда бесило.       Но теперь он понимал, сколько боли мог ей причинить. Сколько обидных слов бросил в её сторону.       Он никогда не скажет этого в слух, но ему стыдно. Ему действительно стыдно за прошлое.       И именно поэтому встреча с ней сегодня была для него таким испытанием.       Не только из-за матери.       Но и потому, что в её глазах он все ещё оставался тем Драко Малфоем.       А он уже давно им не был.       — Я тоже, — ухмыльнулся блондин и подозвал к себе бармена повторить заказ.       Блейз лишь кивнул, не удивлённый. Он знал — рано или поздно Малфой решится на этот шаг.       В памяти Забини всплыл тот день — жаркий, наполненный криками и звоном разбивающихся склянок.       Он видел, как Драко, с лицом, искажённым бешенством, вцепился в воротник их семейного целителя — старого, дрожащего волшебника, который десятилетиями лечил насморки и отравления Малфоев.       Он рычал, прижимая старика к стене так, что тот хрипел, забрызгивая всё вокруг слюной и слезами.       Блейз едва успел оттащить его, чувствуя, как мышцы друга напряжены, как дрожит его тело от ярости.       В какой-то момент, видимо, просто от страха быть действительно убитым, выкрикнул имя Грейнджер. Что-то протараторя, что её новые формы диагностических заклинаний могут помочь. На вопрос, почему же этот шарлатан сам их не использовал, тому хватило наглости скривиться и выплюнуть из себя, что лучше умрёт, чем будет учиться у грязнокровных малолеток.       Тогда Блейз впервые увидел, как ярость в глазах Драко сменилась чем-то другим.       Не просто гневом.       Отвращением.       К этому человеку.       К этим идеям.       К самому себе — потому что когда-то он думал точно так же.       Но он сделал это.       Он пришёл к ней.       И, возможно, это был первый шаг к искуплению.       — Что сказала?       — Что ей нужно увидеть её.       Бар постепенно выдыхал последние признаки жизни. Четыре часа, проведённые за огневиски и неспешными разговорами, оставили после себя лишь пустые бокалы и тихий гул забытых бесед. Воздух был густ от табачного дыма и сладковатого аромата застоявшегося эля.       В полумраке зала, освещённого лишь тусклым светом волшебных фонарей, оставались лишь редкие посетители:       Два одиноких волшебника, сидевших в разных углах, уткнувшись в свои кружки, будто пытались раствориться в них вместе со своими мыслями.       Молодая пара, шептавшаяся за дальним столиком периодически озирающаяся по сторонам, словно боясь быть замеченными.       — Интересно, — осматривая практически пустой бар, взгляд мулата зацепился за знакомое лицо.       — Соскучился по королю Уизли? — ухмыльнулся блондин, глядя в угол бара, куда уставился Блейз.       Как будто почувствовав на себе чужое внимание, Рон резко оторвался от разговора со своей спутницей — стройной блондинкой, явно не Грейнджер — и уставился в сторону барной стойки.       Его лицо оставалось каменным, но глаза...       Даже в темноте Блейз разглядел эти эмоции. Глухая, застарелая ненависть, брезгливость и…испуг?       — А я думал он с Грейнджер, — произнёс тихо Забини, так, что его едва слышал только рядом сидящий блондин.       С широкой, провокационной ухмылкой Блейз небрежно помахал рукой в сторону Рона, будто приветствуя старого приятеля. Затем, повернувшись к барной стойке, он одним движением опрокинул остатки огневиски в горло.       Малфой оставил пару десятков галлеонов бармену, бросив на стол монеты с лёгким щелчком, и встал со своего места, поправляя брюки. Друзья направились к выходу, и Драко, уверенно шагая вперёд, погружался в свои мысли о том, как бы скорее добраться домой и наконец лечь спать; этот день порядком вымотал его. Блейз же следовал чуть позади, замедляя шаг, когда проходил мимо столика Уизли и его спутницы. Пара о чем то тихо спорила, но резко умолкла, завидев приближающихся парней.       — Передавай привет Грейнджер, — не удержался Забини, хитро улыбнувшись и бросая взгляды то на рыжего, то на девушку, которая показалось ему подозрительно знакомой.       Его голос звучал игриво, словно он наслаждался моментом.       — Это же… — раздался голос девушки, обращённый к Рону. Но Блейз уже не слышал их; он вышел из бара, и двери за ним закрылись с лёгким звоном.       Как только он оказался на улице, его настроение резко изменилось. Улыбка исчезла с лица, а взгляд стал хмурым и сосредоточенным. Ветер холодно обдувал его лицо, напоминая о том, что за пределами этого уютного заведения жизнь продолжалась со своими заботами и проблемами.       — Держи меня в курсе дела, ладно? — обратился мулат к блондину, который уже шагал впереди. В его голосе звучала искренность; несмотря на лёгкую шутливость их общения ранее, сейчас он понимал важность поддержки друг друга в трудные времена.       Драко лишь кивнул в ответ, его лицо оставалось серьёзным. Они обменялись крепкими рукопожатиями — жестом доверия и дружбы — прежде чем каждый из них трансгрессировал.       Драко обосновался в просторных апартаментах на престижной улице Найтсбридж, где позолоченные дверные ручки соседствовали с магическими замками, а из окон открывался вид на аккуратные ряды фонарей, зажигающихся ровно в сумерках без участия волшебников. Здесь, вдали от гнетущих коридоров Мэнора, он мог дышать свободно — без вечного ощущения, что тень отца скользит за ним по пятам, отмечая каждый неверный шаг, несмотря на то, что в поместье он появляется редко.       Мысль о независимости согревала его, но с ней пришла и другая — одиночество. Он хотел бы быть ближе к матери, наблюдать за её состоянием лично, но Нарцисса настояла на его отъезде.       «Ты не должен видеть меня такой», — сказала она тогда, и в её глазах читалась не просьба, а приказ.       Её гордость, даже ослабленная болезнью, не позволяла сыну становиться свидетелем её угасания.       Астория должна была вернуться позже — как только закончит дела во Франции.       Его особняк в Ницце, залитый солнечным светом и наполненный беззаботностью, казался теперь далёкой мечтой. Они строили планы навсегда остаться вдали от родного дома, от прошлого, от всего, что напоминало бы о войне.       Но судьба распорядилась иначе.       Болезнь матери вернула его обратно — в страну, где каждое здание, каждый переулок напоминали о том, кем он был...       И кем он больше не хотел быть.       Теперь он жил в этих апартаментах один, если не считать старого домового эльфа, который появлялся там, чтобы приготовить ужин или прибраться. По вечерам, когда Лондон затягивало туманом, Драко стоял у окна, наблюдая, как внизу мелькают огни маггловских машин.       Оказавшись в своих апартаментах, Малфой рухнул на свою постель, словно тяжёлый груз, сбрасывающий с себя бремя. Лицом вниз он погрузился в мягкие перины, позволяя усталости окутать его, как тёплый плед. Внутри него всё ещё бурлили эмоции прошедшего дня — разочарование, усталость, лёгкая досада и стыд.       Скоро его дыхание стало ровным, а мысли начали расплываться в тумане. Он позволил себе забыться, погружаясь в мир снов, где не было ни обязанностей, ни страха — только спокойствие и надежда на лучшее будущее.

***

23.05.2006.       Перед уходом она глянула на время, показывавшим половину девятого. У нее есть время заскочить в Десятое королевство. Она отметила, что с пробуждения ничего не ела и не пила. Кофе. Ей нужен глоток кофе. Без него она чувствовала себя как Гарри на уроке зельеварения на первом курсе у Снейпа – совершенно беспомощной.       Войдя в одно из самых, по её мнению, прекрасных мест в Лондоне, она двинулась в сторону кассы, где её снова встретил бариста по имени Майлз.       Сегодня её путь до работы снова лежал через это кафе. На магловский способ совершенно не было времени.       — Лунный латте, мисс Грейнджер? — Майлз мило улыбнулся и начал приготовление напитка без её ответа на вопрос. Он не сомневался в её выборе.       — Гермиона, — поправила она его. Всё-таки сама она к нему обращалась по имени. Да и парень лучше всех знал, с чего начинается её рабочее утро. — И да, лунный латте.       Сегодня напиток источал ярко-серебристый, почти светящийся, с мерцающими переливами цвет.       — Ах, сегодня уже полнолуние? — уточнила девушка, глядя на цвет напитка. Пригубив его, она почувствовала, как внутри разливается ярким вкусом лесных ягод и карамели, с лёгким послевкусием лунной пыли.       Гермиона поблагодарила парня, оплатила кофе и двинулась в небольшое, тусклое помещение, откуда с помощью камина она переместилась в приёмное отделение больницы Св. Мунго.       Больница встретила её привычным хаосом. В коридорах сновали целители, переговариваясь на ходу, а в воздухе витал терпкий аромат зелий, смешанный с запахом свежего пергамента. У Гермионы оставалось ещё пятнадцать минут — слишком рано, чтобы уже спешить, но и опаздывать она не любила.       Остановившись на мгновение, она приняла решение заглянуть к Августу Паю. Лучше предупредить его заранее о своём отсутствии.       Дверь в его кабинет была приоткрыта, и сквозь щель Гермиона увидела, как её коллега яростно перебирает стопки бумаг на своём столе, бормоча что-то под нос.       — Да где же это письмо...       — Август?       Он вздрогнул и на секунду оторвался от поисков.       — А, да, доброе утро, Гермиона.       — Я сегодня задержусь. Отправляюсь в Малфой-Мэнор.       — Что? — брови Августа взметнулись вверх, но он быстро взял себя в руки. — Ах, да-да, конечно, Мэнор.       Гермиона наклонила голову, изучая его беспокойство.       — Вам помочь?       — Всё в порядке, — он махнул рукой, но напряжение в его голосе выдавало обратное. — Пришёл запрос от благотворительного фонда ещё на прошлой неделе. Как Вы помните, у нас каждый год проходят эти... мероприятия, где толстосумы жертвуют галеоны, чтобы смыть с себя грехи прошлого.       Горькая усмешка скользнула по его лицу.       Конечно, она помнила. Эти вечера были своеобразной исповедью для тех, кто когда-то стоял не на той стороне, но сумел избежать Азкабана или уже отбыл срок. Последние два года она намеренно избегала подобных мероприятий. Блеск, светские беседы, притворные улыбки — всё это вызывало у неё тоскливое раздражение.       — Я должен помочь в организации, но из-за дел в Министерстве совсем забыл, — он вздохнул, потирая виски. — Ладно, это уже мои заботы. Ступайте, Гермиона.       Она кивнула и вышла из кабинета, направляясь к каминной сети.       К счастью или, возможно, к сожалению, Гермиона Грейнджер в этом году тоже принимала участие в организации благотворительного вечера.       Как главный целитель отделения Недугов от заклятий, она обычно была поглощена работой, диссертацией, но на этот раз у неё появилась веская причина отвлечься от рутинных дел. Под её руководством один из её коллег — талантливый, но слегка чудаковатый волшебник — стоял на пороге революционного открытия, способного перевернуть всё магическое целительство. Если их исследования увенчаются успехом, последствия могли быть грандиозными.       Именно поэтому последние месяцы Гермиона, помимо своих обычных обязанностей, проводила долгие часы, согласовывая списки гостей и проверяя каждую деталь предстоящего мероприятия. Ведь если всё пройдёт как задумано, этот вечер станет не просто сбором пожертвований, а первым шагом к изменению мира. Правда, была одна… особенность.       Учредителем благотворительного фонда, организовавшего этот вечер, была Пэнси Паркинсон — её заклятый школьный враг, которую Гермиона в своё время на дух не переносила. В те годы Пэнси казалась ей эталоном всего, что было не так в магическом мире: высокомерие, предрассудки, слепое следование за толпой.       Но годы прошли, война изменила многих, и теперь Паркинсон, хоть и не стала образцом добродетели, вызывала у Гермионы… если не симпатию, то хотя бы тень уважения. Она вкладывала немалые средства в лечение жертв тёмной магии, помогала восстанавливать пострадавшие семьи и, что уж греха таить, обладала даром убеждения, необходимым для таких дел.       И всё же каждый раз, когда Гермионе приходилось выслушивать её сладковато-снисходительное: «Грейнджер, дорогая, ну разве это не чудесно?» — её пальцы непроизвольно сжимались в кулаки.       Но ради дела она была готова терпеть даже это. Тем более это всего лишь подготовка. Посещать в этом году мероприятие, как и предыдущие, она не планировала.       Стрелки часов показывали без двух минут девять.       Гермиона взяла щепотку зелёного порошка, ощущая, как мелкие частицы рассыпаются между её пальцами.       — Малфой-Мэнор.       Пламя вспыхнуло изумрудным светом, и она шагнула в него, оставляя за спиной шум больницы.       Холод.       Тишина.       И просторная гостиная, знакомая до мурашек.       Высокие окна в резных рамах, через которые пробивался яркий утренний свет. Портреты предков, замершие в фальшивой почтительности. И тот самый, невыносимо тяжелый запах – смесь старых книг, полированного дерева и чего-то еще…чего-то, что заставляло её пальцы непроизвольно сжиматься.       Она вернулась.       Но теперь не как пленница.       Теперь – как гостья.       Пламя в камине угасло с последним клубком изумрудного дыма, и первое, что увидела Гермиона, выходя из огня – этот взгляд.         Серые глаза, холодные как февральское небо над Хогвартсом, встретили её без приветствия.       — Грейнджер.       — Малфой.       Она непроизвольно сжала плечи от внезапного холода, ощутив, как мурашки пробежали по коже. Глоток все ещё горячего кофе обжёг язык, но хотя бы ненадолго согрел изнутри. «Зря не взяла мантию», - мелькнуло в голове.       Малфой, не удостоив её дальнейшими словами, развернулся и зашагал по коридору. Но его шаг был намеренно замедлен - безмолвное приглашение следовать за ним.       Они двигались через череду мрачных коридоров, где гобелены шептались, призрено поглядывая в её сторону, а холодные стены будто впитывали все тепло, исходящее от неё.       С каждым шагом давление этого места становилось всё ощутимее. Гермиона незаметно ускорила шаг, мечтая поскорее закончить это и выбраться отсюда, когда вдруг…       Свет.         Перед ними распахнулись высокие двери, открывая пространство, которое сложно было назвать просто комнатой. Это был сад под стеклом – купол из хрустальных панелей, сквозь которые лился рассеянный дневной свет, играя на листьях экзотических растений. Стены, казалось, растворялись, открывая вид на бескрайние владения Малфоев: ухоженные газоны, темнеющий вдали лес, серебристую гладь озера.       И посреди этого великолепия – Она.         Нарцисса Малфой сидела в кресле у самого окна, неподвижная, как статуя. Её когда-то роскошные платиновые волосы, теперь тусклые и безжизненные, спадали тонкой прядью через спинку кресла.         Драко подошёл к матери, и в его движениях было что-то жутко-бережное. Он опустился перед ней на колени, его пальцы осторожно сжали её руку. Он что-то говорил. Что-то, что понимали и слышали только они вдвоём. Это действие показалось настолько интимным, что Гермиона невольно отвела взгляд. Но не успела – она успела увидеть, как преобразилось лицо Драко. Ни тени привычной надменности – только голая боль, исказившая его черты, и страх, глубокий, животный, застывший в широких зрачках.         На мгновение у Гермионы от увиденного сжалось сердце.       Сделав глоток кофе, она поставила на кофейный столик свой стаканчик и достала палочку из своей сумочки. Чем быстрее она тут закончит – тем быстрее уйдёт.       Драко завидев это действие, ещё что-то шепча Нарциссе и привстал, расположившись сбоку от матери и жестом руки показал Грейнджер, что та может начинать.       Она обошла кресло, чтобы быть лицом к лицу с миссис Малфой.       И тогда Гермиона увидела.         Глаза – такие же, как у Драко, но потухшие, будто затянутые пеплом. Бледную кожу, испещрённую тонкими тёмными прожилками, словно корни ядовитого растения. И что-то ещё – что-то, что заставило её пальцы крепче сжать палочку.         Но, несмотря на болезнь, в Нарциссе всё ещё угадывалась женщина, привыкшая повелевать. На ней было простое, но безупречно сшитое платье из тёмно-изумрудного бархата, с высоким воротом и длинными рукавами – такой фасон предпочитали знатные волшебницы, не желающие выставлять напоказ свою роскошь, но и не собирающиеся отказываться от неё даже в собственных стенах. Ткань мягко переливалась при свете люстр, подчёркивая благородство линий, а тонкий пояс лишь слегка обозначал талию, не стягивая её – будто хозяйка наряда больше не заботилась о подобных мелочах.       На левой руке поблёскивало серебряное кольцо с едва заметной гравировкой – Гермиона попыталась разглядеть надпись, но та была слишком мелкой. А на тонкой, почти хрупкой шее висел кулон с белым камнем – возможно, бриллиантом, но лишённым показной вычурности. Он был небольшим, идеально огранённым, и лежал у основания ключиц, которые теперь выступали слишком резко, выдавая исхудавшее тело. Всё в ней говорило о болезни – но ничто не позволяло забыть, что перед ней всё ещё Нарцисса Малфой.       Женщина медленно подняла глаза, и в них не было ни капли того ледяного презрения, что когда-то заставляло Гермиону сжимать кулаки в коридорах Хогвартса. Лишь глубокая, всепоглощающая усталость — словно годы боли вымыли из них всякое подобие прежней надменности.       Гермиона глубоко вдохнула, ощущая, как дрожь в пальцах передаётся виноградной лозе её палочки. Воздух вокруг внезапно застыл, будто сама комната затаила дыхание.       — Вульнера Санентур, — прошептала она так тихо, что слова едва коснулись воздуха, предназначенные лишь для её палочки и тех тайн, что витали между ними.       Золотистый свет мягко обвил её запястье, и в этот момент комната окончательно замерла — даже пылинки в солнечных лучах остановили свой вечный танец.       Перед их взорами разверзлась сама суть тёмного колдовства - магическая структура проклятия материализовалась в воздухе, принимая форму плавающих рунических символов. Древние знаки, выгравированные самой Тьмой, медленно вращались в пространстве, словно частицы пыли в луче света.       Сначала золотистые нити диагностического заклинания мягко пульсировали вокруг запястья Гермионы, но внезапно тёмно-красные энергетические волны вырвались наружу, переплетаясь с золотом в странном, почти живом танце. Они тянулись от её палочки к проклятию, образуя мистический мост между целителем и болезнью.       Что-то не так.       Гермиона почувствовала, как палочка в её руках стала вибрировать, а воздух вокруг неё сгустился. Обычно её заклинание работает более спокойно, даже на самых тёмных проклятиях, встречающихся в её практике.       Нарцисса непроизвольно вжалась в кресло, её бледные пальцы вцепились в подлокотники. Гермиона краем глаза отметила, что та нахмурилась, словно ощущая физическую тяжесть. Даже Драко, обычно такой сдержанный, дёрнулся в их сторону, его глаза расширились от увиденного.       — Грейнджер, что… — его голос звучал хрипло, но был резко перебит.       — Тихо.       Руны пульсировали перед глазами.       Холодный пот стекал по спине, а её волосы на затылке встали дыбом. Она почувствовала, как по руке, сжимающей палочку, начинает растекаться странное онемение, а сознание начинает мутнеть.       Пора заканчивать.       Призвав к себе с помощью невербального акцио сумочку, она так же магией достала оттуда свой кожаный, с золотым тиснением блокнот и перо.       Стараясь не отвлекаться от контроля диагностического заклинания, которое, кажется, забирало у неё силы, она простой магией заколдовала своё перо, чтобы то перечертило все руны в её блокнот.       Лёгким взмахом она оживила перо, которое тут же принялось скрипеть по странице, с пугающей точностью воспроизводя каждый изгиб проклятых символов.       По мере того, как перо работало, Гермиона изучала руны, с ужасом отметив про себя, что никогда их не встречала.       Последняя руна легла на бумагу с едва слышным шипением, оставив после себя запах гари и медного купороса. Перо дрогнуло и замерло, будто и само было напугано тем, что запечатлело.       Палочка опустилась, и Гермиона внезапно ощутила, как земля уходит из-под ног. Колени подкосились, будто кто-то невидимый перерезал сухожилия. В ушах зазвенело, а мысли — эти вечные, неугомонные мысли, что даже в самые изнурительные ночи продолжали свой бесконечный монолог, — внезапно смолкли. В голове воцарилась пугающая тишина, словно кто-то выключил все внутри.       Прежде чем она успела пошатнуться, воздух рядом с ней сдвинулся — и внезапно появилась стремительная тень. Тёплая, крепкая рука обхватила её локоть, пальцы впились в плечо с силой, достаточной, чтобы удержать, но не причинить боли.       Прикосновение обожгло, будто током.       — Всё нормально. Пусти.       Голос прозвучал резче, чем она планировала.       Малфой отпрянул, словно коснулся раскалённого металла. Его лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — раздражение? Прежде чем он отошёл к окну, бросив на неё быстрый оценивающий взгляд, убедившись, что она не рухнет.       Гермиона скривилась, чувствуя, как дрожь медленно отступает, оставляя после себя лишь тяжёлую, гнетущую слабость. Она перевела взгляд на Нарциссу — та сидела, слегка откинувшись в кресле, но на её лице больше не было той гримасы боли, что искажала черты во время диагностики.       Странно.       Обычно пациенты ничего не чувствовали во время диагностических чар. В редких случаях — лёгкое покалывание, словно от пробуждающихся конечностей после долгого сна. Но сегодня... Сегодня было иначе.       — Как вы себя чувствуете, миссис Малфой?       Она медленно подняла на Гермиону свой затуманенный взгляд и её выражение лица сменилось, словно она только что тут оказалась.        —Что вы тут делаете?       Её голос прозвучал довольно бодро для её состояния. Взгляд вмиг стал более ясным, а выражение лица стало походить на прежнее – полное отвращения и призрения.       Гермиону немного удивило столь внезапное изменение её состояния.       — Где Люциус? Драко?       Она попыталась встать но её ослабленные мышцы не позволили ей это сделать и она снова рухнула в кресло.       — Мам. Мам я тут, — Драко рванулся вперёд. Два широких шага – и он уже на коленях возле кресла, его пальцы смыкаются вокруг материнской ладони с такой осторожностью, будто держат хрупкую птицу.   — Что она тут делает, милый?         Нарцисса Малфой переводила взгляд между сыном и Грифиндоркой, и в её глазах бушевала буря — негодование, смешанное с древней, закалённой годами ненавистью.       Грейнджер же стояла, ощущая всю неловкость ситуации и не могла решить, как ей поступить.       Но за неё все уже приняли.       — Драко, пусть она уйдёт.       Эти слова повисли в воздухе, словно последний осенний лист, сорвавшийся с ветки.         — Мам…       — Немедленно.       Малфой устало провёл ладонью по волосам и не поворачиваясь к Грейнджер выпалил:       — Тебе лучше уйти. Я свяжусь с тобой позже.       Она схватила сумочку, прижимая к груди блокнот с теми зловещими рунами, и почти побежала к выходу. Стены коридоров, украшенные портретами предков Малфоев, будто сжимались вокруг, их лица искажались в немых криках. Кто-то из них плевал в её сторону, кто-то шипел проклятия, но слова тонули в нарастающем гуле в её собственной голове.       Шёпот.       Он заполнил сознание, как ядовитый туман — неразборчивый, навязчивый, словно десятки голосов твердили что-то на забытом языке.       — Да где же этот чёртов выход?!       Гермиона уже не скрывала раздражения. Её пальцы впились в холодный камень стен, чтобы не упасть. Мир вокруг плыл, как в лихорадке. Пот заливал спину, а в висках стучало, будто маленький молоток методично долбил череп изнутри.       Наконец, после того, что показалось вечностью, она вырвалась в знакомую гостиную. Дрожащей рукой она схватила горсть летучего пороха и, почти не думая, швырнула его под ноги.       — Больница Святого Мунго!       Зелёное пламя поглотило её, и на мгновение мир превратился в вихрь цвета и звука.       А потом — тьма. Движение. И наконец, привычный шум больничных коридоров.       Сознание прояснялось медленно, будто сквозь толщу воды. Гермиона почувствовала, как усталость давит на плечи, как ноги дрожат, словно она только что пробежала марафон, а не провела обычную диагностику.       Каким-то чудом ей удалось добраться до кабинета, не столкнувшись ни с коллегами, ни с пациентами. Дверь захлопнулась за ней с громким щелчком. Сумочка шлёпнулась на стол, а сама Гермиона рухнула на диван, закрывая глаза.       Тени на потолке медленно кружились, повторяя танец тех самых рун.       — Пять минут, — прошептала она, уже чувствуя, как сознание начинает уплывать.       Тьма сгустилась внезапно — не как отсутствие света, а как нечто живое, вязкое, наползающее в лёгкие, в мысли. Гермиона стояла в коридоре своего отделения, но всё было… не так. Стены, когда-то белые, теперь покрыты слоем чего-то влажного, пульсирующего, будто стены дышали. Краска облупилась, обнажая красную, склизкую, напоминающую мясо, штукатурку под ней, испещрённую жилками, как гниющая плоть.         Где-то вдалеке, за поворотом, скрипнула дверь.         Кто-то трижды постучал.       Металлический, слишком громкий звук — будто кто-то бил костяшками по ржавой трубе.         Она попыталась сделать шаг, но пол под ногами был липким, будто покрыт тонкой плёнкой крови. Воздух пахнул медью, плесенью и чем-то ещё — сладковато-гнилым, как разлагающиеся цветы.         Снова стук.       Голосов не было. Только этот стук.         Она с трудом повернула за угол.         В конце коридора, под мигающей лампой, стояла фигура.         Человек? Нет. Слишком высокий. Слишком худой. Слишком неестественное расположение тела.         Не разглядеть.       Снова стук.       Оно не шло к ней. Оно просто… дёргалось — рывками, как будто кто-то неловко дёргал марионетку за нитки.         Гермиона попыталась достать палочку, но её пальцы наткнулись на пустоту.         Что? Где палочка?       Снова стук.       Ближе.         — Беги — кто-то, или что-то, прошептал ей прямо в ухо.       Гермиона резко села на диване, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди.         Кабинет. Тишина.         Только пот на спине и дрожь в пальцах напоминали о кошмаре.         Выдох.       Вдох.       «Какого хрена?», — спросила она саму себя.       Комната качалась перед глазами, как после глубокого погружения в пучину сна. Она провела ладонью по лицу, смахивая остатки дремоты, и тут же ощутила, как непослушные пряди волос рассыпались по плечам. Заколка — та самая, что так нравилась Рону, — выскользнула из каштановой гущи и со звоном упала на пол.         — Чёрт, — прошептала она, торопливо подхватывая её и снова собирая волосы в тугой пучок.         Стук повторился — чёткий, нетерпеливый. Она испугалась. Но реальность быстро пришла в ее осознание.       — Войдите!         Дверь приоткрылась, и в кабинет робко заглянула женщина в подтрёпанном плаще, её пальцы судорожно сжимали края ткани.         — Здравствуйте, мисс Грейнджер… — голос её дрожал, будто она боялась даже собственных слов. — Я хотела бы поговорить о…         Гермиона мгновенно переключилась. Часы приёма родственников пациентов, стандартный протокол, знакомые шаги. Она кивнула, жестом приглашая женщину внутрь, и закрыла дверь за её спиной.         — Конечно, присаживайтесь, пожалуйста.         И вот уже папки, отчёты, вопросы — привычный поток, уносящий прочь осколки кошмара, будто их и не было.         Но где-то в глубине сознания, точно заноза, оставалось смутное ощущение…       Будто дверь, которая должна была быть закрыта, теперь была открыта.