Часть 4
3 ноября 2025 г., 06:49
23.05.2006. Вечер. Малфой-Мэнор.
Драко сидел в полумраке оранжереи, где так любила проводить вечера его мать.
Стеклянные стены пропускали тусклый свет звёзд, а запах ночных цветов — флокса и дурмана — витал в воздухе, смешиваясь с терпким ароматом дорогого огневиски в его бокале.
Сегодняшний день выдался невыносимым.
Никогда он не видел мать такой разъярённой. Никогда. Сегодня её голос сорвался в ярости, и хотя Драко списывал это на проклятие, терзающее её разум, осадок остался.
Нарцисса, обычно воплощение ледяного спокойствия, даже в самые плохие дни не позволяла себе повышать тон своего голоса.
Он ещё до прибытия Грейнджер говорил с матерью, предупреждал её. Она, конечно, ничего не ответила, но и не возразила, что он принял за одобрительный знак.
Глупая ошибка.
Лишь её слепая любовь к нему удержала её от того, чтобы выложить всё Люциусу. Отцу он и сам ничего не сказал — тот уже дал понять, что не потерпит присутствия грязнокровки в своём доме, тем более рядом с женой.
С момента, как с Люциуса сняли ограничение на магию, он почти не бывал в поместье. Выезжал на переговоры, восстанавливал связи, искал лучших целителей — платил баснословные суммы, в том числе за услуги, о которых лучше не упоминать.
Однажды, после того, как их семейный целитель обмолвился о Грейнджер, Драко рискнул завести разговор. Даже доводы о её репутации среди специалистов по тёмным искусствам не впечатлили Люциуса.
Заносчивый упрямец.
С Нарциссой получилось чуть лучше. Он сумел убедить её, что методы Грейнджер — возможно, их последний шанс. Даже сегодня, когда та применила заклинание, которого не знали приглашённые им светила, мать едва сдерживала отвращение.
Ей было невыносимо осознавать, что сын обратился к маглорожденной. Ещё тяжелее — принять его новые взгляды. Они с Асторией обсуждали это в его двадцать третье день рождение: ни поддержки, ни понимания. Но если Нарцисса хотя бы хранила молчание, то Люциус ещё месяцы изливал яд, не в силах смириться с «предательством крови».
Опрокинув голову назад, Драко раскинул руки по спинке дивана, пальцы бессильно свисали вниз. Его взгляд утонул в ночном небе — бескрайнем, усыпанном тысячами мерцающих звёзд. Они казались такими далёкими, такими равнодушными ко всему, что происходило здесь, внизу.
Внезапно дверь оранжереи с грохотом распахнулась, и в проёме возникла высокая фигура.
— Вот ты где.
Блейз Забини вошёл с шумом, его тёмные глаза блестели усталостью, а губы были плотно сжаты. Не говоря ни слова, он плюхнулся в кресло напротив Драко, согнувшись вперёд и оперев локти на колени.
Тишина повисла между ними — густая, но не неловкая. Они знали друг друга слишком долго, чтобы требовать пустых слов.
Наконец, Блейз вздохнул, провёл рукой по лицу и произнёс хрипло:
— Сумасшедший день.
Драко усмехнулся — беззвучно, без радости.
— Присоединяйся к клубу.
И с этими словами он протянул ему второй бокал, который всё это время стоял на столике нетронутым. Как будто знал, что он понадобится.
— Ты первый, — все ещё глядя в ночное небо, предложил начать Драко.
— Работа. Безумное пророчество, — иронично начал Блейз. — Ты же знаешь, что я не могу разглашать детали. Просто прими как данность, что я за сегодня вымотался как никогда.
Оба сделали по небольшому глотку обжигающего напитка и Блейз так же облокотился на спинке кресла и уставился в бескрайнее ночное небо.
Драко не стал задавать больше никаких вопросов. Он был в курсе, что невыразимцы, как называли сотрудников отдела тайн, не вправе что-либо говорить о работе своего отдела. Собственно, даже вышестоящие члены Министерства магии не знал ни о предназначении, ни о полномочиях Отдела. Кроме, разумеется, самого министра магии. Хотя даже он не властен над ними. Настолько, что в середине XIX века, когда министр магии Родольфус Лестрейндж принял решение о расформировании Отдела, сотрудники проигнорировали его указ. Невероятно.
Малфой до сих пор не понимает как этот змеёныш сумел попасть туда.
— Мать сегодня выжала из меня все нервы до капли, — произнёс он глухо.
Мулат приподнял бровь в удивлении. За все годы их знакомства Нарцисса Малфой оставалась для него — да и для всего их круга — воплощением безупречного самообладания. Ни повышенных тонов, ни резких жестов, ни малейшего намёка на эмоции, вырывающиеся из-под контроля.
— Никогда её такой не видел. И лучше бы не видел. Мне даже Астория таких скандалов не устраивала.
— А повод?
Мулат опрокинул бокал виски одним глотком и поставил его на кофейный столик. Тут его взгляд упал на стаканчик остывшего кофе, переливающимся ярко-серебристым свечением.
Он взял в руки бумажный стаканчик, и его пальцы на мгновение замерли, будто наткнулись на что-то чуждое, почти оскорбительное. Бровь медленно поползла вверх, а в тёмных глазах вспыхнуло немое вопрошание.
Забини знал Драко Малфоя слишком хорошо. Чистокровный аристократ, выросший в поместье с серебряными кофейными сервизами и эльфийскими зёрнами, которые обжаривали специально для семьи. Тот самый Драко, который брезгливо морщился при виде растворимого кофе и презрительно называл кафешки «конюшнями для плебеев». Хотя, сам Забини считал весьма недурным кофе в паре-тройке волшебных заведений.
Хоть напиток был уже давно остывшим, Забини отметил приятно исходящий от него аромат не свойственный кофе - лесных ягод и карамели.
— Вот и повод, — уточнил Малфой, кивком показывая на стаканчик и лёгким взмахом руки невербальной магии заставил исчезнуть кофе в руках друга. Кажется, домовые эльфы расслабились в отсутствии его и Люциуса. — Здесь была Грейнджер. Это ее.
Брови Забини взлетели ещё выше. Он облокотился на кресло, скрестив руки на груди, ожидая продолжения.
— Ну, она определённо сделала что-то, чего раньше не использовали на матери. Но я не успел ничего понять. Нарцисса настояла на том, чтобы Грейнджер тут же покинула поместье. Я ещё не связывался с ней.
В памяти всплыл утренний момент, когда ему пришлось придержать её, глядя, как она теряет равновесие. Шесть лет язвительных шпилек, презрительных взглядов, ядовитых «грязнокровка», брошенных через плечо. Но никогда - этого. Ни разу за все эти годы он не касался её. Она на ощупь была такая…как все. Как мама, как отец, как Астория. Она была совершенно обычной.
Ещё в школе он был уверен, что магглорожденные пахнут иначе. Чем-то грязным, неправильным. Но она пахла летним лесом после дождя, когда земля щедро отдаёт аромат спелых ягод. Старинной библиотекой, где страницы впитали сладковатый дым каминов. Чем-то таким тёплым, домашним, что невольно хотелось прикрыть глаза и просто дышать, забыв обо всём.
Внезапно осознание обожгло его, и он резким движение руки опрокинул в себя весь бокал огневиски.
Что за бред, Малфой.
Тяжёлый разговор был прерван появившегося домового эльфа.
Тинки появилась так тихо, что оба парня вздрогнули, когда её тонкий голосок прорезал тишину оранжереи.
— Молодой господин, для Вас и Вашего уважаемого гостя письма, — прощебетала эльфийка, дрожащими пальцами протягивая два конверта из плотного пергамента. Её огромные глаза робко скользнули по их лицам, прежде чем она склонилась в почтительном поклоне и, щёлкнув пальцами, исчезла в воздухе.
Внутри лежало приглашение на благотворительный вечер, который состоится в Небесном саду Полуночных Фениксов, расположенном в здании Общества Волшебных искусств в центре Лондона.
— Следующая пятница, — пробормотал Блейз, вертя приглашение между пальцами. — Надеюсь Джеки не завалит меня работой.
— Ты называешь Жаклин Минтамбл – Джеки? — удивлённо посмотрел на него Драко.
Он видел главу Отдела тайн всего пару раз. Статная, симпатичная, невысокого роста женщина за пятьдесят, с пронзительным взглядом и репутацией, заставлявшей трепетать даже самых заносчивых чиновников. «Он что, спит с ней?» — пролетело в голове у Малфоя. Обычно Блейз менее фамильярно относится к таким…дамам.
— Мы с ней просто в очень хороших отношениях, — решил уточнить Блейз, но это ровным счётом ничего не прояснило.
«Точно спит» — с ужасом пролетело у блондина в голове. Забини, конечно, тот ещё бабник, но, чтобы настолько…
Малфоя передёрнуло. И это не ускользнуло от взгляда мулата.
— Догадываюсь, о чем ты подумал друг, — мулат устало, но с усмешкой в глазах посмотрел на парня, — и мой ответ – нет.
— Даже представить себе не могу, о чем ты, — сдерживая улыбку, Драко бросил приглашение на стол и отвернулся к окну. Руки он засунул в карманы своих брюк, а весёлые мысли тут же сменились раздумьями о предстоящих делах, о матери…
***
Тишина. Первое, на что она обратила внимание – гнетущая тишина. Ни щебета птиц, ни шума ветра, ни людей. Лишь звуки собственных шагов, отдающие гулким эхом на пустынной улице. Серый, местами потрескавшийся, асфальт бесконечной лентой уходил вдаль, скрываясь за дымкой сплошного тумана. Туман. Настолько густой, что казалось она видела в нем свою тень. Что это за место? Как она здесь оказалась? Эти вопросы крутились в голове, пока она осматривала местность вокруг себя: ни деревьев, ни домов, ни автомобилей, ни души. Девушка медленно брела вдоль дороги, даже не отдавая себе отчёт куда и зачем она идёт. Сколько это длилось? Она тоже не могла сказать. Просто брела, без цели, без конечного пункта назначения. Туман сгущался с каждым шагом, обволакивая все вокруг плотной, молочной пеленой, словно пытаясь скрыть мир от её глаз. Девушка шла почти на ощупь, когда внезапно из белой мглы проступили очертания – высокие, мрачные, словно вырезанные из самой тьмы. Церковь. Она стояла как немой страж, её шпиль терялся в непроглядной дымке тумана, а стены, почерневшие от времени и влаги, казались живыми. Окна, узкие и высокие, словно слепые глаза, смотрели на неё, ничего не отражая, неся в себе ощущение безысходности. Двери, массивные, покрытые ржавыми узорами, одновременно казались притягательными и пугающими. Она чувствовала, что должна войти туда. Там были ответы. Там было спасение. Сделав один шаг, она внезапно остановилась, прислушиваясь. Сердце сделало кульбит и замерло. Шаги. За спиной. Сначала тихие, едва уловимые. Пара шагов, затем ещё, и вот уже десятки ног стучали по земле, сливаясь в жуткий ритм. Она обернулась. Никого. Волосы, казалось, стали дыбом от страха, который сковал её тело. Она пыталась вглядеться – никого и ничего, но шаги становились громче. Ближе. И вдруг, мимо неё, словно призраки, начали пробегать люди – мужчины, женщины. Мгла выплёвывала их одни за другим - десятки, если не сотни. Их лица были скрыты, их движения – резкие, будто их влекла неведомая сила. Они бежали к церкви, не обращая никакого внимания на девушку, исчезая в зияющем чёрном проёме, ещё мгновенье назад закрытых дверей, как будто сама тьма поглощала их. Одиночество сжало её сердце, страх сковал тело, а туман, казалось, смыкался вокруг, оставляя наедине с этой жуткой обителью. Двери церкви с грохотом захлопнулись, словно гигантская демоническая пасть, поглотившая последнюю душу. Туман, до этого висевший в воздухе, в одно мгновенье сгустился, превратившись в абсолютную тьму. В этой тьме раздался металлический скрежет – резкий, пронзительный, будто где-то там, в глубине темноты, скрипели ржавые механизмы. Девушка инстинктивно закрыла уши ладонями, пытаясь заглушить этот звук, но он проникал сквозь пальцы, впиваясь в сознание. Она зажмурила глаза, чувствуя, как тьма давит на неё, пытается поглотить. Это не реально. Это все не реально. Она повторяла себе это раз за разом. И вдруг все прекратилось. Тишина. Абсолютная, глубокая, как будто мир замер на мгновенье. Ни скрежета, ни тьмы, ни церкви. Снова эта непроглядная мгла. Она медленно поднялась во весь рост, и в тот же миг что-то изменилось. Белый шум. Сначала — едва уловимый, как далёкий ветер в мёртвом лесу. Потом — ближе. Громче. Он нарастал, заполняя собой все: её уши, череп, грудную клетку. Монотонный, без начала и конца, как голос самой пустоты. Он не звучал — он был, как будто всегда существовал внутри неё, а теперь просто проснулся. Её тело задрожало. Сердце — глухо, бешено — билось о ребра, как пленник, рвущийся на свободу. Так сильно. Так страшно. Страшно. А шум продолжал расти. И вдруг — движение. Не перед ней. Не сзади. Внутри. В глубине сознания, в самой тьме, что всегда пряталась за мыслями. Что-то смотрело. Что-то ждало. … 24.05.2006. Утро. Лондонское небо нависало над городом тяжёлым свинцовым полотном, словно кто-то растянул над улицами грязноватую вату, пропитанную влагой. Тугие, набухшие тучи едва сдерживали свой груз, и воздух пах озоном и промытой брусчаткой — пахло надвигающейся бурей. Гермиона Грейнджер шла, слегка подняв воротник плаща, не потому что было холодно, а потому что этот жест создавал уютную иллюзию укрытия. Она могла бы, конечно, воспользоваться каминной сетью, но сегодня ей нужен был этот путь — неспешный, магловский, настоящий. Ноги сами несли её по знакомым улицам, мимо кофейни, где она частенько брала лунный латте, мимо старого книжного магазина, где до сих пор пылились на витрине подтрёпанные томики Диккенса. Она вдыхала запах мокрого асфальта, аромат свежей выпечки из булочной на углу — простые, земные радости, которых так не хватало в её наполовину волшебной жизни. Это утро началось так же, как и многие после изнурительных дежурств или работы с тёмными артефактами — с тревожного пробуждения, горьковатого привкуса страха на языке и отработанного ритуала: глубокий вдох, лёгкая разминка, попытка убедить себя, что всё это — лишь следствие усталости. Кошмар вернулся — нечёткий, словно повреждённое воспоминание из Омута Памяти, но теперь в нём ощущалось нечто странное. Не просто тревожащие картины врачебных ошибок или потерянных пациентов, а нечто куда более пугающее. И это чувство — будто за ней пристально следят — не покидало её до самого выхода из дома. Гермиона остановилась перед ничем не примечательной витриной «Чист и Лозоход Лимитед» с огромной вывеской на двери «Закрыто на ремонт». Назвав просто своё имя, манекен, заколдованный на имена сотрудников, ожил — не сразу, а лениво, словно потягиваясь после долгого сна. Его деревянные пальцы согнулись с лёгким скрипом, и он поманил её суставным указательным пальцем, приглашая внутрь. Ведьма шагнула вперёд — и стекло обняло её, как тёплая вода, пропуская сквозь себя без малейшего сопротивления. Приёмный покой больницы Св. Мунго встретил её привычным хаосом. Где-то стонал мужчина с головой, превратившейся в тыкву (очередная неудачная попытка самолечения). Где-то плакал ребёнок, у которого изо рта вырывались маленькие розовые пузыри (побочный эффект "Зелья радости", которое, судя по всему, перестаралось с дозировкой). В воздухе витал терпкий запах зелий, приторная сладость заживляющих бальзамов и лёгкая нотка чего-то металлического — вероятно, крови. — Доброе утро, Джоанна, — улыбнулась Гермиона, подходя к столу "Справок", за которым восседала ведьма лет пятидесяти с очками в роговой оправе и причёской, напоминающей гнездо, в котором поссорились несколько птиц. — Доброе утро, мисс Грейнджер! — Джоанна всплеснула руками, отчего её бусы загремели, как костяшки домино. — Сегодня пешком? В такую погоду? — Мне нужно было подышать, — пожала плечами Гермиона, но не стала уточнять, что иногда стены, в которых она постоянно находится, давят сильнее, чем самые тёмные тучи. Она кивнула Джоанне и направилась к лифту, её каблуки отстукивали чёткий ритм по кафельному полу. Лифт ждал её, дверцы приоткрылись с лёгким скрипом, словно старый знакомый, радый её видеть. Гермиона вошла внутрь. — Отделение Недугов от заклятий, — сказала она пустому воздуху. Двери закрылись. Шагнув в своё отделение, её тут же встретила привычная этому отделению суета. Пронзительный звон левитирующих склянок смешивался с шёпотом заклинаний, а воздух дрожал от магии – густой, как запах целебных отваров. По потолку скользили полупрозрачные диагностические сферы оставляя за собой следы из искр, словно крошечные кометы. По длинному коридору, вымощенным белоснежным кафелем, сновали целители в лимонных одеяниях, сопровождаемые стажерами, которые едва успевали записывать указания. Некоторые пациенты сидели на скамьях вдоль стен, их лица искажены гримасами боли или странных метаморфоз – у одного на щеке пробивалась чешуя, у другого пальцы сливались в перепонки. Гермиона шла быстро, но не торопливо. Мимо пролетали пронумерованные палаты, некоторые из которых были открыты. В одной из них висел в воздухе пациент, медленно вращаясь под лучами диагностического заклинания, в другой – целитель осторожно снимал с мужчины синие пятна, которые расползались по коже, как чернильные кляксы. Её кабинет находился в конце коридора, ничем не отличающийся от дверей палат. Разве что, табличка «Ведущий целитель отделения Недугов от заклятий Гермиона Джин Грейнджер» присутствовал. Прежде, чем дойти до кабинета, Гермиона остановилась у поворота, за которым сразу находился пост целителей-стажеров – захламлённый стопками пергаментов и полувыпитыми чашками чая и кофе, давно потерявшими тепло. Там, облокотившись о стол с непринуждённой грацией, стоял до боли знакомы мулат. В его глазах светилось привычное сочетание дерзости и скуки, а сам он что-то нашёптывал молодой стажёрке, которая краснела, беспомощно теребя края своей формы. Взгляд Гермионы скользнул по сцене, и брови чуть поднялись – не в осуждении, а скорее в лёгком раздражении от того, что Забини отвлекает девушку от работы. Прошла мимо, лишь слегка кашлянув. Этого хватило. Блейз, все так же расслаблено, но с ещё большим интересом оглянулся на Грейнджер. А стажёрка резко отпрянула, смущённо хватая первую попавшуюся папку. — Доброе утро, мисс Грейнджер! — пролепетала ведьма писклявым голоском ощущая неловкость, словно её застали за чем-то неприличным. — Доброе утро Шив, — строго, но без злобы, поприветствовала её целитель, — полагаю, ничего критического за ночь не произошло? Девушка лишь мотнула головой в отрицательном жесте и, лишь мимолётно, глянула то на неё, то на Блейза. — Подготовь мне пожалуйста карту Теодора Нотта и можешь быть свободна. Блейз наблюдал за этой сценой словно зритель в театре – с тем же любопытством, с той же снисходительной ухмылкой. Его пальцы лениво барабанили по столу, но в глазах читалось что-то большее, чем просто развлечение. — Так и не поздороваешься? — парень наигранно изобразил обиду. — Здравствуй, Забини. Я бы попросила не отвлекать мои сотрудников от дел, — проговорила и сразу двинулась в сторону своего кабинета. — Разве я отвлекал? — спросил мулат, но Гермиона уже отошла от него, не желая продолжать разговор. Он двинулся в её сторону и в пару небольших шагов поравнялся с ней. — Просто скрашивал ожидание друга приятной беседой. Кстати, о птичках. Его же сегодня выписывают? — Забини, ты вообще работаешь? — её голос звучал сухо, но в нем слышалось скорее привычное раздражение, чем настоящая строгость. — Уверена, Нотт и без твоей помощи сможет добраться домой. Тело его больше не парализовано, как ты уже знаешь. Блейз все прекрасно знал и, на самом деле, был здесь по работе. Жаклин Минтамбл поручила ему отыскать прорицателя, который, как нельзя кстати, уже много лет томился в этом отделении. Выписка Нотта была лишь приятным дополнением. Но просто так поговорить с пациентом ему, конечно, не позволили бы. Поэтому он выбрал проверенный метод – флирт и лёгкое давление на нервы. Увы, Шив оказалась крепким орешком. Несмотря на то, что его слова заставляли её уши гореть, а пальцы нервно теребить края мантии, она так и не смогла ему ничем помочь. «Я не имею права» «Простите» и «Вам нужно обратиться к ведущему целителю» — лишь повторяла она. Учитывая текущий настрой Грейнджер, добиться от неё чего-то будет так же не просто, если вообще возможно. Но ему нужна эта старуха. Слишком многое стояло на кону, если верить предсказанию. — Грейнджер, — его голос внезапно потерял привычную насмешливую нотку, став на удивление серьёзным. Это заставило обернуться, хотя все её существо сопротивлялось, — хотел бы тебя кое о чем попросить… — Забини, — она остановилась резко, словно врезалась в какую-то преграду. Её карие глаза, обычно полные решимости, теперь сверкали холодным предостережением. — Мой ответ – нет. — Ты ведь даже не знаешь… — Не интересно, — прозвучало слишком быстро и грубо, чем она хотела. Но правда состояла в том, что иметь дело с кем-то из слизерина вне стен свой работы ей хотелось ещё меньше. Опыт из прошлого подсказывал ей, что ничего хорошего из этого не выйдет. Хотя, все таки случай с Паркинсон она стала считать если не исключением, то очень хорошей актёрской игрой. Люди не меняются, часто она говорила себе. Просто хорошо скрывают свою истинную сущность. Блейз замер, изучая её. Его тёмные глаза сузились, улавливая малейшие изменения в её выражении лица. — Я тебя понял, — подняв руки в знак капитуляции и поджав губы, отступил мулат. «Не сегодня» — сказал он себе мысленно и зашагал прочь, в сторону палаты своего друга. Грейнджер зашла в свой кабинет, закрывая за собой дверь. Поставив свою сумочку на кофейный столик у дивана, она скинула с себя плащ и повесила на крючок у двери. Сегодня ночью была полнолуния, а значит Нотту дали зелье, и он должен был быть в достаточно удовлетворительном состоянии, чтобы его можно было выписать. По крайней мере, она очень на это надеялась, чтобы больше не встречаться на работе ни с Забини ни с кем-либо ещё. Возможно, она слишком груба по отношению к нему, ведь конкретно он никогда ничего плохого ей не делал, но учитывая с кем он находится в тесных отношениях… Мерлин, да она сама сейчас хоть и в деловых, но отношениях с Малфоем. Она тут же вспомнила о своей задачи, касаемо Нарциссы. Нужно как можно скорее разобраться с этим делом и раз и навсегда разорвать отношениях с этой гнилой семейкой. Как же она их ненавидела…спустя столько времени. Слишком…многое ей пришлось пережить. Она старалась не цепляться за обиды прошлого, но что-то само разгоралось в ней словно черкнувшая спичка, когда она виделась с ними. Это выражение лица его матери… все тот же презренный взгляд. Гермиона была уверена, что принципы семьи Малфоев не изменились. Они как считали себя выше и лучше всех, так и по сей день живут с этой мыслью. Так. Стоп. Слишком много мыслей о том, кого она так ненавидит. Кыш. Прочь. Взяв свои мысли под контроль, убрав ненужные в самый дальний угол, Гермиона посмотрела в окно. За большим панорамным окном раскинулся Лондон, окутанный плотным серым покрывалом неба, который вот-вот должен был прорваться. Грифиндорка вытащила из своей сумочки палочку из виноградной лозы, и, поместив её в карман своей формы, вышла из своего кабинета. К этому времени подбежала взволнованная после прошедшей сцены Шивон и передала карту Теодора Нотта лично в руки целителя. Гермиона поблагодарила её и отпустила домой, пожелав хорошего дня. Обойдя шумное отделение, где суетились целители, а пациенты в полосатых пижамах перешёптывались между собой, Гермиона наконец достигла нужной палаты. Ещё не сделав и шага к двери, она услышала громкий, заливистый хохот, разрывающий размеренный гул больничных коридоров. Дверь со скрипом поддалась под её рукой, и перед ней предстала картина: Теодор Нотт, полулежа на кровати, скептически приподнял бровь, а Блейз Забини, стоя рядом, размахивал руками с таким видом, будто разыгрывал сцену в старинном театре. — Это так мило с твоей стороны, Блейз. Доставил меня сюда, теперь забираешь. Признайся – тебе что-то нужно? — с подозрением спросил Нотт своего друга. — Что? Да как ты смеешь! — воскликнул мулат, прижимая руку к груди с драматическим пафосом. — Ты один из моих лучших друзей, я не мог пропустить выписку! — Ага, рассказывай, — ухмыльнулся тот. — Кстати, где Даф? — спросил Блейз, внезапно сменив тему. — Пэнс попросила помочь ей с благотворительным вечером в следующую пятницу. Пусть. Мне после Мунго нужно кое-куда заскочить… Их разговор был прерван подошедшей Гермионой, пролистывающей медицинскую карту Теодора. — Доброе утро Нотт, Забини, — даже не взглянула на них. — Как ты себя чувствуешь? — Отл.. — Прекрасно, спасибо, что спросила, — ответил ей Забини, перебивая товарища. Он одарил её, как она была уверена, самой обворожительной улыбкой из своего арсенала. Гермиона лишь закатила глаза и перевела взгляд на своего пациента, который в этот момент смотрел на Блейза, ухмыляясь. — Отлично, — Нотт встал с кровати и начал разминать конечности, будто готовясь выйти на квиддичное поле. — Меня выписывают? — Да. Только диагностика перед выпиской. Встань пожалуйста ровно и не двигайся, — приказала ему целитель, обойдя его постель и встав в паре шагов лицом к лицу. Нотт лениво повернулся к ней, запустив руки в карманы свою брюк и слегка склонив голову на бок, показывая всю скуку и незаинтересованность момента. Гермиона взмахнула палочкой – без слов, без лишних жестов. В воздухе вспыхнули золотые нити диагностических чар, обвивая пациента, словно невидимые щупальца. Цифры, символы и знаки мелькали в воздухе, складываясь в чёткую картину: все система организма работали безупречно. — Что ж. Ты полностью здоров, — убирая свою палочку в карман формы, промолвила Гермиона. — Я тебя выписываю. — А-а-а, — протянул парень, потягиваясь с видом человека, наконец-то освободившегося от тяжких оков, — наконец-то. Не представляю, как бы я лежал тут целый месяц. Гермиона вежливо улыбнулась – той самой формальной, профессиональной улыбкой, которую она отточила за годы стажировок и работы в больнице. Вышла из палаты, торопливо делая последние пометки в медицинской карте Теодора. Как только последняя буква была выведена, карта внезапно дрогнула в её руках, словно живая. Пергаменты затрепетали, затем, с лёгким шелестом, карта выскользнула из её пальцев, взмыла вверх и исчезла, издав тихий хлопок, оставив после себя лишь тонкий шлейф аромата старого пергамента и волшебной пыли. Карта благополучно переместилась в картотеку – туда, где ей и положено быть.***
Позолоченный край конверта едва проглядывал из-под кипы министерских отчётов, будто поджидая своего часа. Гермиона машинально провела пальцем по резному краю, ощутив под подушечками шероховатость тиснёного узора. Конверт был роскошным – тяжёлая бумага с вензелями, чернила, переливающиеся на свету, словно расплавленное золото. Она вытянула его, и приглашение скользнуло на стол, сверкая изысканным шрифтом: дата, время, место. Очередной благотворительный вечер. Гермиона уже собралась отправить его в мусорную корзину одним взмахом волшебной палочки, когда заметила – внутри что-то ещё. Письмо. Более простое, без позолоты, но написанное тщательно, будто автор долго подбирал слова. Она развернула листок и, неспешно подойдя к панорамному окну, начала читать. Паркинсон. В письме она просила Гермиону не отказываться от приглашения, как предыдущие два раза, так как этот вечер был в честь открытия пристройки к её отделению — экспериментального алхимико-медицинского комплекса, посвящённого изучению и лечению пациентов с разрушенным сознанием. Тех, чей разум, казалось бы, уже невозможно восстановить после пыток, проклятий и воздействия тёмной магии. Но именно колдомедики её отделения под руководством самой Гермионы совершили невозможное. Во время экстренной операции после катастрофического случая с обливэйтом, когда стандартные контрзаклятия не просто не помогли, а буквально разорвали память пациента на фрагменты, они пошли на беспрецедентный шаг. Опытный целитель Смит, использовавший в своей практике африканские шаманские техники во время работы в Центральной Африке, предложил радикальное решение - трансплантацию нейронов кикиморы и мозговой ткани русалки. Результат превзошёл все ожидания - память пациента восстановилась практически полностью, без характерных для подобных случаев провалов и искажений. Этот успех заставил Гермиону задуматься: если они смогли вернуть разум после обливэйта, возможно ли применить подобные методики к тем пациентам, чьи сознания были разрушены пытками и тёмной магией? Тем, кого уже давно списали как безнадёжные случаи? Получив все необходимые разрешения от Международной Конфедерации Магов, Гермиона в компании целителя Смита, с головой погрузилась в исследования. После смены они оставались допоздна, прорабатывая возможные алгоритмы лечения, изучая взаимодействие алхимических компонентов и магических заклинаний. К ним постепенно присоединились лучшие специалисты отделения, а благодаря щедрому финансированию удалось заключить контракты с ведущими европейскими экспертами, которые должны были присоединиться к команде после официального открытия нового комплекса. «Гермиона, ты значишься особым гостем. Прошу. Не отказывайся в этот раз» — гласила последняя строчка. Хотя формально она не была главным автором этого прорыва, именно под её руководством, как начальника отделения, стало возможным это революционное открытие. Предстояла ещё долгая и кропотливая работа перед первыми испытаниями на пациентах с травмами от пыток, но они сделали гигантский шаг вперёд в лечении самых сложных случаев повреждения разума. Конверт с позолотой упал на дубовую столешницу с едва слышным шорохом. Она снова повернулась к окну. Первая капля – маленькая, почти робкая – ударила в стекло с едва слышным «тик». Она замерла на мгновение, дрожа, переливаясь серым перламутром, прежде чем растянуться тонкой нитью. Вторая упала рядом, третья – чуть ниже. Скоро весь мир за окном зазвучал тихой, неровной музыкой: капли стучали по стеклу, шелестели в листве каштана у дороги, растворялись в лужах на мостовой. На мгновение её взгляд снова скользнул к письму – к аккуратным строчкам Пэнси, к золотому тиснению приглашения. Грейнджер решила сразу не отказываться, а приказала себе обязательно подумать. Все же у неё в запасе было ещё восемь дней.***
Солнце, вышедшее всего пару часов назад из-за туч, уже медленно клонилось к горизонту, растягивая тени по кабинету. Гермиона склонилась над документами, перо скользило по пергаменту, оставляя за собой ровные строчки отчётов. Остаток дня она провела в бумажках, подписывая пергамент за пергаментом, периодически давая себе время на размышления об увиденных вчера утром рунах. Она определённо их никогда ранее не встречала и в каком направлении ей стоит двигаться - не имела ни малейшего понятия. В Хогвартсе руны были её одной из сильнейших сторон, в прочем, как и все остальные предметы. И она ни разу не слышала о подобных. Хотя, одна из рун смутно напомнила о случае в графстве Девон. Стоит заглянуть в Министерский архив. Домой она вернулась как раз к ужину. Рон как раз накрывал на стол, когда она отворила входную дверь, почувствовав аромат запечённого лосося. — Рон, пахнет просто восхитительно! — восторженно сказала она, проходя в кухню и садясь за стол. Гермиона медленно прожевала последний стебель спаржи, с лёгким удивлением разглядывая тарелку. Обычно Рон предпочитал что-то основательное — жареные окорока, пироги с мясом, подливы, от которых ложка стояла. А сегодня — зелень, запечённая под сыром с лососем. — Как прошёл день? — спросила она, откладывая вилку. — Нормально. Сегодня в продажу вышла новая вредилка. Брелок-проказник. — Расскажешь? Его глаза неожиданно вспыхнули. Обычно она не проявляла интереса к их с Джорджем изобретениям — в лучшем случае терпеливо выслушивала, в худшем — закатывала глаза. Но сейчас — спрашивала. Сама. — Брелок в виде феникса, — он оживился, отодвинув тарелку. — Крепится к сумке. Тихо хихикает, когда кому-то ставят «С» и ниже, громко зевает на скучных лекциях... А если попытаешься отцепить — цапнет за палец! — Но разве это не подставит того, кому его повесили? Так и к декану могут вызвать, снять баллы… Голос звучал не осуждающе, но... недоуменно. Как будто она пыталась понять, где здесь «смешно». Рон поёжился. — Ну, в этом и смысл. Даришь её недоброжелателю… Он замолчал. Её лицо говорило всё за него — «И что, это должно быть весело?» Скрип стула, когда он встал, прозвучал громче, чем нужно. — Прости, Рон, я, наверное, не так выразилась... Она действительно сожалела — но не о словах, а о том, что не смогла разделить его восторг. Рон молча собрал тарелки. Гермиона вздохнула. Опять. Она молча встала из-за стола и двинулась в свой кабинет, где планировала поискать в своих записях что-то о рунах. Комната утопала в хаосе пергаментов. Они покрывали стол, как снежный наст, сползали на пол, цеплялись за ножки кресел, будто пытаясь удержаться от окончательного падения. Гермиона сидела посреди этого бумажного шторма, пальцы в чернильных пятнах, волосы, выбившиеся из некогда аккуратного пучка, теперь обрамляли её лицо беспорядочными прядями. Она перебирала лист за листом — доклады, заметки, выписки из архивов, — всё сливалось в море утомительного текста. До тех пор, пока её взгляд не зацепился за один, особенный. Её заметка о первом в её жизни Международном конгрессе Магического целительства. Ульрих Нильсен. Мысль пришла внезапно, как вспышка света в тёмной комнате. Она могла написать ему. Не о Малфоях. Ни слова о Нарциссе. Только руны — те самые, что она перерисовала в своей блокнот во время диагностики. Гермиона потянулась за чистым листом пергамента, вдруг осознав, как давно не писала писем просто так. Не отчётов, не запросов, а... писем. Чернильница открылась с тихим щелчком. Перо скользнуло по бумаге, оставляя за собой ровные строчки: «Уважаемый профессор Нильсен...» За окном луна плыла в облаках, отбрасывая серебристый свет на стол, где среди хаоса бумаг рождалось письмо — возможно, ключ к разгадке. Или просто... начало разговора. Гермиона тяжело вздохнула и зажала переносицу между пальцами, будто пытаясь сдержать нарастающую головную боль. На секунду, за опущенными веками, ей показалось, что свет в её кабинете моргнул. Когда она подняла глаза, взгляд её невольно скользнул к часам. Стрелки застыли далеко за полночь. — Да быть не может, — прошептала она в тишину, и голос её, обычно такой уверенный, теперь звучал неубедительно даже для её собственных ушей. По ощущениям, на все у неё ушло минут сорок, не больше, но часы упрямо твердили обратное. Последний пергамент лёг на стопку с едва уловимым шелестом. Гермиона закрыла шкаф со своими записями, и в тот же миг тишину разрезало потрескивание – словно забытое радио ловило далёкую, искажённую волну. Она замерла, вслушиваясь. Потом вспомнила, что миссис Селвик, их соседка сверху, часто засыпала под мирное бормотание волшебного радиовещания. «Наверно, просто забыла выключить» — подумала Гермиона, но что-то все равно вызвало табун мурашек по её спине. Она потушила свет и направилась в спальню с жутким ощущением чьего-то присутствия. Снова. А радио трещало тише. Будто приглушенно смеялось. 25.05.2006. 03:15. Тишина. Не просто отсутствие звука – а густая, тягучая пустота, будто мир вывернули наизнанку, оставив лишь бездонную черноту. Ни боли. Ни страха. Даже мыслей не было – только тяжёлое, безжизненное спокойствие, словно она уже давно перестала дышать. — …миона. Где-то вдалеке. Голос? Чей? Он прозвучал не извне – он прозвучал внутри, будто кто-то провёл лезвием по её сознанию. — Гермиона. Мужской. Глухой, словно доносящийся сквозь толку воды. Он знакомый – но она не могла вспомнить. Не хотела вспоминать. — Гермиона! Громче. Ближе. Сердце вдруг забилось, хотя секунду назад казалось, что его вообще нет. В висках сжалось, в висках застучало. Беги. — Гермиона, проснись! Резкой толчок. Она вздрогнула, как от удара током. Лёгкие наполнились воздухом – резко, болезненно. Пальцы впились в живот, будто пытаясь удержать что-то внутри. Связки горели, мышцы деревенели от напряжения. Первое, что она увидела – Рона. Его лицо, бледное в тусклом свете лампы, глаза широкие, испуганные. — Это всего лишь кошмар, Гермиона, всего лишь кошмар, — она даже не поняла, когда он успел обнять её и, поглаживая по голове, нежно успокаивать. — Что произошло? — она попыталась отпрянуть от него, чтобы самой прийти в себя. — Я…я не помню. Мне ничего не снилось. Мерлин, — ведьма приложила ладонь к шее, — что с голосом? — Гермиона, ты так кричала, что разбудила, кажется, весь дом, — Рон все ещё испуганно смотрел на неё, а на его лбу проступили бисеринки пота. — Что? Мне…я не… — Ты кричала уходи и держалась за живот… — парень взглядом указал на то место, которое недавно сжимали её пальцы. Грейнджер приподняла край пижамы и осмотрела то место. — И правда… — убедилась она, завидев красные следы от её собственных ногтей. Стук. Лёгкий, но настойчивый. — Я проверю, — пробормотал Рон, уже вставая с кровати. Его голос звучал слишком бодро. Сколько же он пытался меня разбудить? Гермиона осталась сидеть, вцепляясь в край одеяла, пока его шаги тонули в коридоре. «…миссис Селвик….кошмар…да…минутку» — доносились до неё обрывки фраз. — Гермиона! Можешь подойти? Гермиона, все ещё ощущая лёгкую панику от произошедшего, двинулась в сторону голосов. — Добрый вечер…ночи, миссис Селвик, — Гермиона натянула улыбку, но губы её не слушались. Женщина, немного за шестьдесят, стояла на пороге, закутанная в клетчатый плед, глаза беспокойно блестели в полутьме. — Дорогая, с тобой все хорошо? Ты так кричала… — Да. Все хорошо. Просто кошмар. — Ох, милая. Тебе дать зелье сна без сновидений? У меня ещё осталась пару склянок… — Нет, — оборвала её Гермиона. — Спасибо. У меня есть ещё. Ещё раз простите, что разбудила, — Гермиона искренне извинилась. Рон шаркнул в кухню – видимо, искать тот флакон. Миссис Селвик кивнула, уже разворачиваясь к выходу, когда… Белый шум. Радио. Гермиона застыла. — Простите! — её голос дрогнул. — Вы…не могли бы вы выключить радио? — Радио? Она что, не слышит? — Да. Вы, наверно уснули под него и забыли выключить, — извиняющимся тоном произнесла Грейнджер. — Дорогая, я не включала радио со вчерашнего обеда. Тишина. Гермиона побледнела. — Доброй ночи, — прошептала женщина и исчезла в тёмном коридоре, оставив её наедине с этим звуком. Рон вернулся, протягивая ей пузырёк с мутно-голубоватой жидкостью. — Держи, выпей. Она залпом проглотила зелье. Тишина. Радио умолкло. «Все-таки забыла выключить…» — слабо подумала Грейнджер. Когда она вернулась в спальню, и голова её коснулась подушки, в последний миг перед сном, ей послышалось…
