На краю доверия

- Я не могу это сделать, - голос Кэм дрогнул, и сама она впервые позволила себе выглядеть растерянной перед Бернардом. - Ты не понимаешь… она только-только перестала вздрагивать, когда я прохожу мимо. Но даже так, она всё равно смотрит на меня так, будто я в любую секунду могу броситься на неё. А если я отвезу её туда… - Кэм замолчала, сжала кулаки, удерживая внутренний крик. - Нет, не проси. Я не могу. Бернард вздохнул. Старый, согнутый, с глазами, в которых жила усталость многих лет, он не произнёс ни слова утешения. Он говорил только правду и оттого его слова были ещё тяжелее. - Другого выхода нет, - тихо ответил он. - Ты должна. Она твоя наложница. Слухи множатся. «Шестые» недовольны. Они злятся. А тебе нельзя привлекать их внимание, Кэм. Ни в коем случае. Эти слова, как ножи, вонзались в неё. Потому что Бернард был прав. Правота, от которой хотелось выть. И Кэм чувствовала, как изнутри её распирает бессилие. Она не знала, как поступить. Как выкрутиться так, чтобы Арианна не посмотрела на неё снова с тем же холодным, презрительным огнём, что обжёг её в прошлый раз. Тогда это был их первый настоящий разговор. До этого Арианна жила рядом как тень - молча, сдержанно, никогда не возражая, только кивая, только выполняя, не позволяя себе ни единого слова. И вот - впервые она заговорила. Настоящая Арианна Хейс. Глаза, горящие ярко-голубым пламенем, голос, звенящий уверенностью. Та сила, которую Кэм помнила ещё по школе, прорвалась сквозь слой тишины, и Кэм поняла: эта девушка никуда не исчезла. Она жива. Просто всё это время прятала себя - чтобы выжить. И именно тогда, Арианна ударила её словами. Почти раздавила. Ножами вонзалась в самую суть. А Кэм не обижалась. Она не злилась. Она… стыдилась. Потому что Арианна видела её насквозь. И видела то, что Кэм прятала даже от себя. В тот вечер, когда Арианна сняла платье, и она - Кэм - позволила себе на неё посмотреть. Позволила лишний миг. Позволила, и этот образ врезался ей в память, впился, как каленое клеймо. Образ обнажённой Арианны преследовал её, стоило только закрыть глаза. И Кэм ненавидела себя за это. Хотела вытравить его, выкинуть, растоптать, но не могла. А слова Арианны - ««Я никогда тебя не захочу, ты такая же как они»» - были, как лезвие без рукояти. Они резали без ножа, больно, но… она понимала. Арианна имела на это право. После всего, что ей довелось пережить, после всего, что делали с ней господа… Конечно, она видела в Кэм ещё одну из них. Такую же, как те, кто ломали и пользовались ее телом. И Кэм поклялась себе - поклялась так, что эта клятва вросла в неё костью: никогда. Никогда она не причинит Арианне боли. Никогда не тронет её так, как трогали другие. Никогда не станет ещё одним чудовищем в череде кошмаров. Она лишь хотела одного: чтобы Арианна перестала бояться. Чтобы перестала жить, как бледная тень самой себя. Чтобы перестала отворачиваться, едва она входит в комнату. Да, Кэм не была слепой. Она видела, как с каждым днём Арианна становится красивее. Как её тело перестаёт быть болезненно хрупким, как возвращается плоть под кожу, как выпрямляется осанка. И казалось - куда уж больше? Но красота её была не только во внешности. Не в том, что кожа засияла золотистым оттенком, что скулы проступили резче, что губы стали полнее. Не в длинных ногах, не в тонкой линии талии. Нет. Кэм тянуло к другому. К тому, что под этой внешней хрупкостью пряталась несгибаемая сила. К остроумию, которое вдруг прорывалось в её словах. К запаху - головокружительному, почти сводящему с ума. А после их поездки в город… всё стало хуже. Или лучше. Она не знала. То время, проведённое вместе, эти короткие разговоры, простые улыбки, живое присутствие - они показали ей ту глубину, которая всегда жила в Арианне. И Кэм вдруг осознала: ей хочется большего. Хочется видеть её чаще, слышать чаще. Но Арианна боялась. Она всё ещё боялась. И это разрывало. Кэм видела: даже после их поездки в город, взгляд Арианны стал ещё более тревожным. В каждом её движении было ожидание того, что Кэм потребует расплаты. «Плату» за вещи, за день в городе. И от этой мысли Кэм хотелось кричать. И всё же она радовалась - по-настоящему - что Арианна не выбросила новую одежду. Что она решилась надеть её. Она ей действительно шла. Так сильно, что Кэм приходилось отводить взгляд, чтобы не смотреть слишком долго. Чтобы не выдать себя. И ещё - мужчины. Они смотрели. Смотрели слишком много. Она замечала взгляды всех, кто был в поместье. Слишком явные, слишком прожигающие. И боялась, что Арианна тоже это чувствует. Что она пугается, прячет глаза, что снова закроется в себе. И еще Хорхе. Кэм нравился Хорхе. Когда-то. Но сейчас… он начинал раздражать. Его взгляд, его лёгкие попытки ухаживания, его слова, обращённые к Арианне, - всё это будило в ней нечто, что она не имела права испытывать. Глупую, нелепую, неоправданную ревность. Она не имела на это права. Кэм знала: Арианна никогда не сможет взглянуть на неё так, как ей хотелось бы. Никогда. Потому что она её купила. Потому что Арианна видела в ней того, кем Кэм быть не хотела - госпожу. Потому что она видела её руки, залитые кровью Иных и то на что она способна. Потому что они обе помнили прошлое, ту самую школу, ту пропасть, что пролегла между ними. И главное… Кэм - девушка. А Арианне не нравятся девушки. И уж точно не такие, как она. Кэм знала: ей никогда не быть для Арианны тем, кем она хочет быть. Но она никогда не причинит ей боли, как это делали те, кто владел ею. Когда Кэм видела, что Арианна улыбается Хорхе… пусть даже украдкой… пусть даже настороженно… она радовалась. Да, сердце сжималось, и ревность внутри обжигала. Но вместе с тем это значило: Арианна учится доверять. Что страх уходит. Что она уже не та, что дрожала при каждом шаге. И это было важнее всего. Кэм опустила голову в ладони, сжимая виски. Она знала: Бернард прав. Но что будет, если она сделает то, что он просит? Если вновь встретит этот взгляд - холодный, презрительный, полный ужаса? Она боялась, что тогда потеряет её окончательно. – Когда это должно произойти? – голос Кэм прозвучал глухо и натянуто, она заранее боялась услышать ответ. Она смотрела на Бернарда. Он стоял, как всегда, слегка сгорбившись, опираясь на костыль, который казался продолжением его иссохшего тела. Сухой, как осенний лист, морщинистый, с редкими седыми волосами, длинным носом крючком и усталым карим взглядом, он выглядел старше своих пятидесяти семи лет. Его фигура, его походка, его лицо - всё отталкивало, и большинство людей, даже шестые, смотрели на него с брезгливостью, как на уродливое напоминание о старости и немощи. Но не Кэм. Для неё он был не просто «старым слизнем». Она ценила в нём то, что другие не замечали: ум, хитрость, умение просчитывать ходы на несколько шагов вперёд. Он был дальновидным и никогда не действовал сгоряча. А главное - он не был «зверем», как остальные шестые. Бернард умел притворяться: со стороны мог показаться жёстким, жутким, даже жестоким, но Кэм знала - это мираж, маска. Внутри был холодный аналитик, который слушал, собирал, и никогда не упускал из виду ни одну деталь. У него была целая сеть. Люди в администрации, среди пятых, среди шестых и даже парочка среди высших. Они шептали ему в ухо обо всём: кто с кем враждует, какие у кого секреты, чем они занимаются за закрытыми дверями. Бернард следил за каждым, выстраивая карту интриг и слабостей. И при этом собирал тех, кто, как и Кэм, был против кастовой системы. Но он всегда делал это осторожно, тихо, чтобы не привлечь внимание. Сейчас же он пришёл именно потому, что Кэм привлекала слишком много внимания. Она слишком явно избегала администрации, слишком явно не ходила на их «приёмы», игнорировала приглашения. Она была избранной, и её отсутствие на этих мероприятиях становилось заметным, раздражающим. – Ты должна пойти, – сказал Бернард, и в его голосе не было осуждения, только твёрдое, спокойное напоминание. – Ты больше не можешь их игнорировать. Кэм сжала губы. Она прекрасно знала, что происходит на этих «приёмах». Когда-то люди мерялись богатством, драгоценностями, особняками. Теперь они хвастались рабами. Наложницами. Их превращали в игрушки, в объект развлечений, и то, что там творилось, вызывало у Кэм ярость и злость до тошноты. Она ни разу не участвовала. Никогда. И не собиралась. Бернард говорил, что покупка наложницы поможет. Временно - да, она видела это. Но вечно так не продержишься. Рано или поздно её вынудят не только «иметь» наложницу, но и показывать её. Брать с собой. Давать другим. Мысль о том, чтобы взять Арианну туда, казалась Кэм кошмаром. Как она вообще скажет ей об этом? Она знала: Арианна наверняка уже бывала на таких «приёмах». И это разрывало Кэм изнутри. Её ярость вспыхивала, стоило лишь представить, что Арианну там снова будут рассматривать как вещь и…. Она даже не могла думать об этом «и». Но выбора не было. Хоть она была избранной, это не давало права отказаться от приказов высших. – Это через неделю, – произнёс Бернард наконец. – В субботу. У Росса, в его особняке. Десять вечера. Будь там. Кэм молчала. – Тебе не нужно участвовать самой, – продолжил он, желая смягчить удар. – Просто появись с ней. Он запнулся, подбирая слова. – И… будет лучше, если ты отдашь её им. Хотя бы на время. Это… необходимость. Кэм резко вскинула голову. Её челюсть напряглась, глаза сверкнули зелёным холодным огнём. Ей хотелось бросить в лицо Бернарду всё, что она думала: что лучше она перебьёт их всех прямо там, чем отдаст Арианну на растерзание. Но она промолчала. Бернарду не нужно было слышать то, что он не хотел бы слышать. Она просто стояла, стиснув зубы, и чувствовала, как по венам разливается гнев. **** Прошла почти неделя, и неумолимо приближалась суббота - день сбора администрации в особняке Росса. Дункан Росс был фигурой весомой и опасной: важная шишка среди шестых, связующее звено между людьми и высшими. Его имя произносили с опаской. Когда-то, до отметок, он всего лишь мыл полы в торговом центре, теперь же - один из самых влиятельных людей города. Его власть подпитывалась не только должностью, но и богатством, а еще славой, дурной, но громкой. Говорили, он наслаждался извращённой жестокостью: его «вечеринки-приёмы» были печально знамениты, как самые кровавые и изощрённые. У него был целый ангар, полный рабов, которых он держал, как скот. Перед очередным празднеством он проходил между ними, как покупатель на рынке, выбирая себе «игрушку» на вечер и тех, кого выставить на потеху гостям. Живые люди для него давно перестали быть личностями - лишь забавы. Его приглашения приходили к Кэм каждую неделю с того самого дня, как её «сослали» сюда высшие. Она неизменно их игнорировала. Но это было нельзя продолжать: Бернард сказал, что предстояла главная вечеринка года, день рождения Росса, куда соберётся вся администрация. Кэм обязана там появиться, как избранная. Ей нужно было показать себя, умаслить их, внушить, что она на их стороне. Особенно - самого Росса. Одного её появления хватило бы, чтобы польстить его самолюбию. Он почувствовал бы себя особенным, а значит, разговоры и недовольство могли бы утихнуть. Но на такие сборы не приходили в одиночку. Раб, единица, наложница - это был твой негласный пропуск, правило «приличия». И Кэм до сих пор не сказала Арианне. Каждый день откладывала, не находила в себе сил. Она боялась той минуты, когда Арианна посмотрит на неё с тем же ужасом, что и в первый день. Да, она всё ещё её боялась, но это был другой страх - не паника перед зверем, а тревожная настороженность, как если Кэм могла в любой момент сделать что-то непоправимое. Девушка казалось всё время ждала от нее подвоха. Кэм сжимало изнутри: ведь стоило ей открыть правду, и Арианна решит, что была права всё это время - Кэм действительно такая же, как прочие высшие. Но откладывать больше нельзя: завтра они должны были ехать. Она стояла у окна, вглядываясь во двор. Уже был час, когда рабочие возвращались с полей, из теплиц, расходились по домам. И значит, Арианна тоже. Кэм на миг забыла дышать. Она увидела её в закатном свете, мягком и золотом, который ложился на волосы Арианны, превращая их в сияющий медовый шёлк. Каждый завиток, каждый изгиб пряди казался подсвеченным изнутри, точно она сама излучала этот свет. Свободные джинсы подчёркивали плавную линию её длинных ног, тёмная блузка с небрежно закатанными рукавами - хрупкую талию и изящные руки, и вся её осанка дышала врождённой грацией. В этом свете, в этой тишине уходящего дня её профиль был особенно утончён: аристократический изгиб носа, плавная линия скул, строгая красота лица, создавая впечатление, что Арианна принадлежала к какому-то исчезнувшему, величественному роду, а не клейму на её коже. Рядом шагал Хорхе - высокий, сильный, с загорелым лицом и той обезоруживающей улыбкой, что всегда казалась чуть шире, чем нужно. Но смотрел он только на неё, на Арианну, словно она и была его солнцем, его центром мира. А она… она отвечала ему. Застенчиво, но всё же улыбалась, чуть склоняя голову, слушая, как он что-то говорит вполголоса. Между ними витала лёгкая, почти интимная близость, такая простая, земная - та, что казалась Кэм чем-то недостижимым. Сердце её болезненно сжалось. Не от ревности - от горького сожаления. Она знала, что никогда не окажется на месте Хорхе. Никогда не сможет вот так идти рядом, не пугая её. Никогда не увидит этой улыбки, обращённой к ней - лёгкой, тёплой, настоящей. И всё же, в то же самое время Кэм чувствовала странную благодарность. Благодарность за то, что несмотря на всё пережитое, несмотря на раны и тени прошлого, Арианна умела улыбаться. Умела позволить себе этот крошечный миг простого человеческого счастья. И если причиной был Хорхе - пусть. Пусть это будет он. Она хотела только одного: чтобы Арианна снова жила, чтобы не оставалась тенью самой себя. И если выбирать из всех мужчин - Кэм была рада, что это оказался именно он. Тёплый, искренний, добрый. Чистый в своей простоте. Такой, с кем Арианна могла быть в безопасности. И, может быть, даже - счастлива. Они тихо попрощались - Хорхе, как всегда с той своей обезоруживающей искренностью, мягко сжал её ладонь, задержав прикосновение на миг дольше, чем было нужно, и, улыбнувшись до ушей, пошёл в сторону бараков для рабочих. Его шаги постепенно стихали, растворяясь в вечерних запахах трав и влажной земли. Арианна же направилась к дому. Кэм, глядя на её удаляющуюся фигуру, почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось. Неизбежность. Она не могла больше оттягивать разговор, завтра был день, когда всё должно было произойти. День, которого она боялась с того самого момента, как услышала от Бернарда, что присутствие на приёме неизбежно. Она прошла за свой стол, опустилась в кресло. Её пальцы судорожно теребили угол кожаной подлокотницы. Комната Арианны находилась всего через две двери от её кабинета. Каждый день она слышала её шаги - лёгкие, осторожные, как если Арианна всегда старалась не потревожить воздух. И сейчас это расстояние было одновременно, спасением и ловушкой. Встать и сказать всё в лицо, в коридоре, невозможно. Только здесь, за этим столом, хоть какое то хрупкое подобие опоры. Тишина была натянутой струной, пока Кэм ждала. И вот - тихие, почти неслышные шаги по лестнице. Сердце ударилось о рёбра так сильно, что заложило уши. Она сглотнула сухость в горле, и когда тень золотых волос скользнула у дверного проёма, Кэм набралась храбрости. - Арианна, зайди, пожалуйста, - голос дрогнул, но она постаралась придать ему ровность. - Мне нужно тебе кое-что сказать. Она увидела, как стройное тело девушки напряглось сразу, как струна натянулась до предела. Аквамариновые глаза вспыхнули - не просто тревогой, но почти физическим страхом. Арианна шагнула внутрь, ни слова не сказав. Встала прямо, выпрямившись, и встретила её взгляд, холодный и пронзительный, казалось готовилась услышать от Кэм нечто самое отвратительное. И хуже всего было то, что именно, такие слова Кэм и собиралась произнести. - Завтра… будет сбор администрации. Он важен. Мы должны будем туда поехать, - каждое слово давалось так, точно она тянула его сквозь собственную плоть. Горло пересохло, язык наливался свинцом. И она видела - в глазах Арианны появлялось всё больше тёмного: отвращение, неприязнь. Не было ни удивления, ни неверия. Лишь молчаливая констатация того, что да, именно этого я и ждала от тебя. Что Кэм ничем не отличается от остальных. Что все её старания показать, что она «не такая», рассыпались в пыль. Арианна стояла сжатыми кулаками, дыхание её участилось, губы плотно сжались, а глаза потемнели, казалось поглотили свет. Она молчала. Не сказала ничего. И это молчание било больнее любого крика, больнее обвинений, даже оскорблений. Кэм почти физически согнулась под этим взглядом, под этим глухим стенанием тишины. Ей хотелось, чтобы Арианна закричала, чтобы разорвала её словами, но она просто приняла. И в этом принятии было самое страшное - подтверждение, что Кэм для неё такая же, как все. В горле встал жгучий ком. Она заставила себя договорить: - Тебе завтра принесут тунику. Надень её и будь готова к девяти. Арианна коротко кивнула. - Это всё? - её голос прозвучал спокойно, сухо, без эмоций, будто Кэм только что сказала ей очевидное - что небо голубое, а трава зелёная. Но глаза, глаза выдавали всё: в них плескалось презрение, холодное и бесстрастное, как ледяная вода. Кэм кивнула, не доверяя себе открыть рот. - Я могу идти? Или… есть ещё что-то? - в голосе Арианны не было дрожи, но во взгляде сквозило ожидание. Ожидание худшего. Она ждала, что Кэм сейчас скажет ей: «иди ко мне в спальню», «разденься», «ты знаешь, зачем ты мне нужна». И именно в этот миг Кэм поняла: всё, что они строили, каждый шаг, каждый крохотный намёк на доверие - рухнул. Арианна может больше и не трясется от страха при виде неё, но теперь там было нечто иное, ещё более ужасное: отвращение. Презрение. Холод, что обжигал сильнее страха. Кэм едва удержалась, чтобы не опустить взгляд. Ей казалось, что воздух в комнате стал густым и вязким, и она задыхалась в нём. **** На следующий день Кэм поднялась ещё затемно. Сон так и не пришёл к ней за всю ночь - она то и дело ворочалась в постели, то застывала, глядя в потолок, слыша собственное учащённое дыхание. Внутри всё время жгло, точно под рёбрами кто-то положил раскалённый камень. Когда первые бледные лучи серого рассвета прорезали щели в шторах, она тихо выскользнула из комнаты, спустилась вниз, избегая любого скрипа половиц, и вышла на крыльцо. Воздух был свежим, влажным от ночной росы, пахнущим землёй и прохладой. Во дворе царила тишина, глубокая, густая, прерываемая только щебетом ранних птиц. В доме все ещё спали. Лишь напряжённый слух Кэм уловил знакомый ритм дыхания - тихое сопение Фреи за домом. Она свистнула - едва слышно, коротко, их условный сигнал. Через секунду донеслось движение: шорох лап по земле, звук встряхнувшейся шерсти. Волчица подскочила, мгновенно настороже, и скользнула к ней по двору, бело-серая тень, мягкая и стремительная. Внутри Кэм бурлило напряжение, и оно требовало выхода. Она метнула взгляд в сторону леса - и, не сказав больше ни слова, рванула вперёд, бесшумно, с лёгкостью минуя сторожевые тропы. Она одним прыжком перемахнула через забор, мышцы работали послушно и отточено. Фрея, пригнувшись к земле, метнулась за ней, проскользнув в знакомую щель под ограждением. Они бежали на перегонки по ещё сонному лесу, и влажный утренний воздух ударял в лёгкие, прочищал голову, прожигал тело. Ветки шуршали под ногами, но Кэм двигалась так, что почти не оставляла следа - только лёгкая дрожь кустов за её спиной. Сердце било в груди гулко, но ровно. Фрея шла следом, чуть сзади, то и дело бросаясь в сторону и снова выравниваясь с хозяйкой. Она ощутила запах. Резкий, тошнотворный, чужеродный. Иной. Кэм изменила траекторию и, не сбавляя скорости, нырнула глубже в чащу. Листья хлестали по лицу, по плечам, но она их не чувствовала. На поляне, возле вырытой ямы, скребло что-то огромное - похоже на насекомое, с вытянутым хитиновым телом и мощными конечностями, которые жадно копали землю. Она не остановилась. Прыгнула прямо на него, пока оно не успело обернуться. Движения были быстры, отточены, как в сотнях подобных схваток. Кэм ударила его в сочленение, где хитиновый панцирь был тоньше, и с хрустом вогнала пальцы внутрь. Существо завизжало, развернувшись, но она уже стояла у него за спиной, ловко ухватив его хоботообразную голову. Резкий рывок - сухой треск позвонков, и тело иного обмякло. Кэм отбросила тушу в сторону и вытерла ладони о влажную траву. Фрея сидела неподалёку, настороженно глядя на неё янтарными глазами. Шерсть её на загривке встала дыбом, в её взгляде чувствовалась тревога. Кэм чувствовала её так ясно, словно Фрея говорила словами. Это было нечто большее, чем просто понимание жестов или повадок - один из её «даров». С животными не было языка в привычном смысле: скорее образы, чувства, вспышки мыслей. И Кэм их слышала так же отчётливо, как голос человека. Фрея была обеспокоена. Убийство иного на рассвете шло вразрез с их привычным порядком - всегда вечером, никогда утром. Но Кэм нужно было выплеснуть ярость, вытащить её из себя силой. - Сегодня вечером я не смогу, - сказала она тихо, оправдываясь почти шёпотом, и Фрея склонила голову набок, улавливая нотки в её голосе. - Мне нужно было сейчас. Волчица тихо тявкнула, почти скулёж, и вдруг метнулась в сторону. Она тоже уловила запах. Ещё один. Через пару часов они вернулись обратно. Кэм вытерла кровь с предплечья, с трудом отдышалась. Бег и схватки действительно немного отпустили, тело стало лёгким, мышцы - расслабленными. Но тревожные мысли никуда не делись. В ушах всё ещё стоял ледяной голос Арианны из вчерашнего разговора. А перед глазами - её взгляд, наполненный холодом и презрением. И никакой бег не мог стереть его. После этого она весь день провела на стройке. Тяжёлый ритм работ глушил мысли, но не избавлял от тяжести внутри. Камни, балки, команды рабочим - всё это было привычно, механично. Кэм сама себя загоняла в изнеможение, пропустив обед и даже воду пила наспех, лишь бы не оказаться рядом с Арианной и не ловить её взгляд, в котором теперь жило холодное отвращение. Каждый раз, когда мысли возвращались к ней, грудь сжимало ржавыми тисками. К вечеру она ушла раньше обычного. Тело гудело от усталости, но мысли только острее рвали голову. Ванная встретила её паром и запахом мыла - влажным, обволакивающим, но не приносящим облегчения. Она долго лежала в воде, сжав пальцы в кулаки, глядя в потолок. Внутри всё протестовало: идти туда - к этим людям, в их грязь и смех, в их вечное кровавое развлечение. Она ненавидела их. И вести туда Арианну было ещё хуже, чем просто оказаться среди них. Горячая вода жгла кожу, но тревогу не смывала. Мысли не оставляли её. Она не хотела - но должна была. И это "должна" разъедало изнутри. Она заставила себя подняться. Влажные волосы прилипли к шее, плечам. Одежда лежала приготовленная: чёрный пиджак, чёрная рубашка, брюки. Всё строгое, закрытое. Она одевалась медленно, механически, ни разу не взглянув в зеркало. Не хотелось видеть там своё отражение. Не хотелось хорошо выглядеть "для них" - но приходилось. Когда она вышла в коридор, часы показывали почти девять. За окном раздался скрип - карета стояла у крыльца, лошади переступали копытами, взбивая гравий. Кэм остановилась у лестницы, и сердце предательски ускорилось. Арианны ещё не было. Волнение обжигало, она не знала, как выдержит её взгляд. Она сделала пару коротких шагов туда-сюда, стиснув пальцы, надеясь разогнать тревогу. Она почувствовала её раньше, чем увидела: тонкий аромат белой сирени и магнолии, всегда незаметный, но такой узнаваемый, вперемежку с яркими нотками цитрусового шампуня. Запах ударил в голову так, что в груди болезненно сжалось. Лёгкие шаги по лестнице заставили Кэм поднять голову. И мир на мгновение остановился. Она застыла, дыхание сбилось. Сердце гулко ударило и замерло, казалось отказавшись работать. Арианна спускалась медленно, и каждая секунда её движения была пыткой. Белая рабская туника обтекала её фигуру, делая её хрупкой и одновременно такой женственной, что Кэм почувствовала, как её парализовало. Ткань мягко ложилась по телу, подчёркивая тонкую талию, изящество рук, красивую линию груди. Волосы цвета мёда струились по спине, длинные, блестящие в свете лампы, похожие на жидкое золото. Лицо без косметики - чистое, совершенное, аристократичное. Аквамарин её глаз под густыми ресницами сверкал, и этого было достаточно, чтобы Кэм вновь потеряла дыхание. Она опустила взгляд на пол, потому что не могла вынести той жгучей волны желания, что хлынула на неё. Но собравшись, подняла снова - и столкнулась с холодом. В её глазах не было ни капли смущения или тепла, только презрение и отчуждённость. Кэм почувствовала, как всё внутри переворачивается. Желание поцеловать её и одновременно бежать прочь, спрятаться - смешалось в один узел, невыносимый, горький.