My Amortentia/Моя Амортенция

Три недели. Прошло три мучительные недели, а звонка всё не было. Она говорила себе, чтобы не беспокоилась, что это неважно. Глубоко внутри она по-настоящему не верила, что Драко Малфой ей позвонит. Но та маленькая, иррациональная часть её, та часть, которую она отказывалась признавать, надеялась. «Мерлин, почему я вообще думаю об этом?» Она покачала головой, пытаясь прояснить мысли. Это было безумие. Она поцеловала его, ради Мерлина! И он поцеловал её в ответ – по-настоящему поцеловал. Она знала это, чувствовала это в том, как его губы задержались на её. Но в конце концов, он всё ещё был Малфоем. Чистокровный или нет, как бы он ни изменился, что-то в его венах, какая-то глубоко укоренившаяся гордость или упрямство, держало его на расстоянии. Это не мешало ей снова и снова прокручивать воспоминание. То, как он смотрел на неё той ночью, словно она была чем-то новым, чем-то неожиданным. И то, как его присутствие пробудило в ней что-то, чего она не чувствовала очень давно. Она пыталась спрятать эти чувства в глубине своего сознания, в ту аккуратно созданную ментальную коробку с надписью «То, о чём я не хочу думать». Но всё было не так просто. Потому что, несмотря ни на что, Гермиона Грейнджер была заинтригована Драко Малфоем. И что хуже, он её привлекал. «Боги», — подумала она. — «Как это случилось?» Она годами считала Малфоя высокомерным придурком, пережитком прошлого, которое она хотела забыть. Однако теперь, каждый раз, когда её мысли блуждали, именно он заполнял их. И не просто Малфой, которого она когда-то презирала. Нет, это был новый Малфой – сдержанный, но неожиданно добрый. Тот, кто удивил её своим спокойным поведением, который был... другим. Гермиона была настолько погружена в свои мысли, что сначала даже не услышала голос Гарри. — Гермиона? Гермиона! Она дважды моргнула, вздрогнув, и подняла глаза, обнаружив Гарри и Джинни, которые смотрели на неё со смесью раздражения и беспокойства. Их глаза, синие и зелёные соответственно, уставились на неё, словно у неё только что отросла вторая голова. — Что? — резко ответила она, резче, чем намеревалась. Она ничего не могла поделать – её нервы были на пределе. Гарри поднял бровь, его голос был полон беспокойства. — Ты была полностью отключена последние десять минут. Ты в порядке? Джинни подалась вперёд, её выражение было более открытым, хотя в нём тоже сквозила тревога. — Мы беспокоимся о тебе, Гермиона. О, борода Мерлина, только не это снова. Она чувствовала, как её фрустрация закипает, и это отражалось на её лице. Она закатила глаза и вымученно улыбнулась. — Я в порядке. Честно. Я просто задремала на секунду. Но ни Гарри, ни Джинни не выглядели убеждёнными. Они обменялись взглядами, такими, какие бывают только у влюблённых пар, безмолвным разговором, который заставлял Гермиону кричать. Тон Джинни смягчился, но она всё ещё была непреклонна. — Миона, мы не глупые. Ты весь день витаешь в облаках. И не только сегодня, не так ли? Это происходит уже несколько недель. Гермиона сжала челюсти, пытаясь сохранить голос ровным. Она не хотела об этом говорить. Не сейчас. Не с ними. — Это пустяки, — сказала она, резко вставая и отталкивая стул. — У меня просто много чего на уме из-за работы. Это не проблема. Гарри, как всегда проницательный, подался вперёд и вздохнул. — Гермиона, если тебя что-то беспокоит, мы здесь. Ты же это знаешь, верно? Она чувствовала их взгляды, полные беспокойства, и на мгновение чувство вины потянуло её. Они всего лишь пытались помочь. Но что она могла им рассказать? Что она теряет сон, потому что поцеловала Малфоя? Что она провела последние три недели, ожидая его звонка и проклиная себя за надежду, что он это сделает? Вместо этого она натянула ещё одну улыбку, на этот раз более вымученную, чем предыдущая. — Правда, это пустяки, — настаивала она. — Я просто... погрузилась в свои мысли. Она взглянула на пол и заметила разбросанные свадебные журналы. Вдруг она вспомнила, что они обсуждали, прежде чем она отвлеклась. Свадьба. Свадьба Гарри и Джинни. Она должна была помочь им её спланировать. Подружка невесты, как никак. — Извините, что отвлеклась, — сказала она, поднимая один из журналов с обновлённым чувством сосредоточенности. — Вернёмся к свадьбе, хорошо? Джинни вздохнула, но кивнула, а Гарри не стал настаивать. Тем не менее, Гермиона чувствовала их взгляды, невысказанное беспокойство витало в воздухе. Она притворилась, что не замечает, пролистывая страницы с букетами и цветочными композициями. Она пообещала себе сосредоточиться на их главном дне. В конце концов, они заслуживали её полного внимания. Но её мысли продолжали возвращаться. К той ночи. К тому поцелую. И тут голос Джинни, тихий, но ясный, прорезался сквозь её мысли, как нож. — Что-то не так. Я не знаю, что именно, но она слишком упряма, чтобы рассказать нам. Гермиона прикусила губу, борясь с желанием огрызнуться на подругу. Джинни права, конечно. Но как она могла объяснить, что на самом деле её беспокоило? Прежде чем она успела погрузиться в размышления, знакомый голос прервал её мысли. — Я вернулся. Дверь в комнату распахнулась, и вошёл Рон, неся охапку украшений. Мышцы Гермионы мгновенно напряглись. Её взгляд метнулся к нему, и она почувствовала уже слишком знакомое напряжение в животе. Отношения между ней и Роном были... натянутыми, мягко говоря. После расставания, после предательства, они едва выносили присутствие друг друга. Рон коротко взглянул на неё, затем опустил взгляд на свои ноги. — Я не знал, что ты здесь. Я могу уйти, если... — Нет, всё в порядке, Рональд, — перебила Гермиона, вставая и стряхивая воображаемую пыль с одежды. — Мы с Джинни завтра идём по магазинам за платьем. Мне, пожалуй, всё равно пора. Она повернулась к Джинни и Гарри, слегка улыбнувшись им. — Увидимся завтра. Джинни кивнула, бросив на неё сочувствующий взгляд, а Гарри встал и обнял её. — Спасибо за помощь, — пробормотал он ей на ухо, и Гермиона обняла его в ответ, стараясь не выдать своего разочарования. Когда она проходила мимо Рона, он тихо пробормотал: — Хорошего дня. Она коротко кивнула, не доверяя себе говорить больше, и быстрым поворотом Аппарировала обратно в свою квартиру. В тот момент, когда она приземлилась в своей гостиной, напряжение в её теле спало, оставив после себя изнурительную усталость. Гермиона сбросила туфли и рухнула на диван, её мысли метались со всем, чего она пыталась избежать. Вид Рона всегда бередил старые раны – предательство, разбитое сердце. Она ещё не полностью оправилась от того, как он лгал, от того, как он изменил ей после предложения руки и сердца. И теперь, как бы она ни старалась, каждый раз, когда они оказывались в одной комнате, это было похоже на нож, скручивающийся в её животе. Это были изнурительные несколько недель в Аврорате, и Гермиона работала на износ. Она с головой погрузилась в работу, бралась за каждую зацепку, каждый намёк на неуловимых Пожирателей Смерти, которые избежали поимки после войны. Весь отдел работал на износ – Гарри, Рон и она сама едва находили минутку передохнуть. Тем не менее, несмотря на хаос, долгие часы и стресс, это было лучше, чем возвращаться домой в тишину, которая начала нависать между ней и Роном. Работа стала желанным отвлечением. Поэтому, когда глава её отдела сказал ей уйти пораньше, ей понадобилась секунда, чтобы осмыслить слова. Пораньше? Она едва могла в это поверить. Мысль о том, чтобы пойти домой до наступления темноты, не тащиться в постель посреди ночи, была чуждым понятием. Но на этот раз она не стала спорить. Кости болели от усталости, разум был затуманен бесконечными отчётами и расследованиями, и, может быть, просто может быть, она могла провести так необходимое время с Роном. Когда она собирала свои вещи, мягкий свет офисного освещения упал на её обручальное кольцо. Она замерла, её пальцы коснулись изящного кольца. Оно не было броским, совсем не экстравагантным, но оно было идеальным, потому что оно было от него – от Рона. Рона, которого она любила больше всего на свете, но которого она почти не видела вне работы в течение того, что казалось неделями. Укол тоски сжал её грудь. Она скучала по нему. Она скучала по ним. По лёгкому смеху, игривым поддразниваниям – всему, что заставляло быть с ним чувствовать себя как дома. Эта мысль подстегнула её к действиям. Не утруждаясь приводить в порядок свой стол, она засунула всё необходимое в сумку, стремясь уйти. Мысль о том, чтобы удивить его ранним совместным вечером, вызвала у неё лёгкую улыбку. Может быть, они могли бы поужинать, поговорить, просто быть вместе. Эта мысль наполнила её редким чувством предвкушения. Она поспешила выйти из офиса, её шаги были быстрыми, когда она прошла через Министерство и вышла в каминную сеть. Путь домой словно промелькнул, и прежде чем она успела опомниться, она вошла в знакомое тепло их квартиры. Её вид сразу же вызвал чувство уюта, такое, какое может дать только дом. Она бросила сумку на диван и направилась в спальню, надеясь найти Рона. Но когда она подошла к двери, она замерла. Голоса – тихие, торопливые – достигли её ушей. Один был голосом Рона, безошибочно узнаваемым. Но другой... был женский. Холодок пробежал по её спине. Её сердце пропустило удар, затем заколотилось в груди. «Нет. Не может быть». Её мысли метались, пытаясь рационализировать это, найти оправдание. Может быть, это коллега, может быть, кто-то с работы пришёл. Может быть... что угодно. Но глубоко внутри, грызущее сомнение уже пустило корни. Она затаила дыхание и толкнула дверь. Рон стоял у кровати, поворачиваясь к ней с улыбкой, которая казалась ужасно неуместной. — Привет, детка, — сказал он непринуждённым тоном, словно ничего не произошло. Но Гермиона не смотрела на его лицо. Её глаза шарили по комнате, ища хоть какой-то признак другого голоса. Никого больше не было, но воздух казался густым от чего-то невысказанного, чего-то неправильного. Она заставила себя встретиться с его взглядом, её голос был напряжённым. — С кем ты разговаривал? Рон не дрогнул. Он жестом указал на небольшой камин для Летучего пороха в углу спальни, его улыбка была непринуждённой, почти слишком непринуждённой. — О, это? Я просто по каминофону разговаривал с мамой. Она наконец-то научилась им правильно пользоваться. Гермиона смотрела на него, её разум отчаянно пытался примирить его слова с неприятным чувством, которое поселилось в её животе. Его объяснение имело смысл – его мать действительно училась пользоваться каминофоном. Но что-то было не так. Женский голос, который она слышала... он не звучал как Молли. Тем не менее, она хотела ему верить. Ей нужно было ему верить. В конце концов, это был Рон. Её Рон. Мужчина, которого она любила, мужчина, который просил её провести с ним остаток жизни. Почему он стал бы лгать? Она позволила втянуть себя в его объятия, и на мгновение всё снова стало правильно. Тепло его объятий, ровный стук его сердца рядом с её – всё это было так знакомо, так безопасно. — Я скучал по тебе, — пробормотал он ей в волосы, нежно обхватывая её лицо, когда он наклонился, чтобы поцеловать её. И Гермиона, отчаянно цепляясь за мысль, что всё ещё хорошо между ними, поцеловала его в ответ. Они повалились на кровать, сбрасывая одежду в лихорадочном порыве страсти. Гермиона прильнула к нему, желая утонуть в физической близости, заставить исчезнуть затянувшиеся сомнения. И когда он вошёл в неё, мир за пределами их кровати словно растворился, и остались только они вдвоём, как раньше. Руки Рона скользили по её телу, его губы опускались на её шею, и какое-то время Гермиона позволяла себе верить, что этого достаточно. Но иллюзия рухнула в тот момент, когда они лежали вместе, запыхавшиеся, под одеялом. Когда Рон притянул её ближе, обняв, взгляд Гермионы блуждал по комнате. И тут она это увидела. Розовые трусики, небрежно накинутые на абажур в углу их спальни. Они были не её. Сердце Гермионы остановилось. Всё её тело похолодело. На мгновение она подумала, что ей это мерещится. Но нет, они были там, яснее ясного, висящие, как гротескный символ предательства. Её дыхание перехватило, и в одно мгновение она выскочила из постели, обтянув себя простынёй, как щитом. Она чувствовала, как кровь стучала в ушах, нарастающая волна паники и ярости грозила захлестнуть её. — Гермиона? — Голос Рона был густым от замешательства, но это ничуть не успокоило бурю внутри неё. — Лжец, — выдавила она из себя, её голос дрожал от силы гнева и недоверия. — Ты... ты подлый лжец. Рон сел, его лицо изображало замешательство. — Что... о чём ты говоришь? Гермиона едва могла видеть его сквозь слёзы, застилавшие ей зрение. — Я тебе доверяла! — Её голос сорвался, дрожа от эмоций, когда она указала на уличающее доказательство – розовые трусики, невинно висящие на лампе. Она наблюдала, как осознание поразило его как удар. Его глаза расширились от шока, затем мелькнули сожаление, паника. Всё это было написано на его лице. Вина, страх – ему не нужно было ничего говорить. Она уже знала. — Я знала это, — прошептала она, её голос был едва слышным сквозь всхлип, который вырвался из её горла. И с этим слёзы потекли ручьём, стекая по щекам потоком предательства и разбитого сердца. Её мир, жизнь, которую она думала, что строит с ним, рухнул в одно мгновение. После того, как Гермиона осознала глубину предательства Рона, всё стало размытым пятном движения. Ей понадобилось едва ли пять минут, чтобы натянуть одежду, собрать всё необходимое в спешке и Аппарировать прямо из их квартиры. Она не стала думать – она не могла. Боль была слишком острой, слишком всепоглощающей. Рон стоял там, отчаянно пытаясь объясниться, умолять о прощении, но его слова едва доходили до её сознания. Она была онемевшей. Её единственной мыслью было убежать. Сбежать из места, которое когда-то казалось домом, а теперь ощущалось осквернённым. Она прибыла в дом Гарри и Джинни, как в тумане, её сердце бешено колотилось, грудь была сжата. Они не задавали вопросов. Им не нужно было. Выражение её лица, должно быть, рассказало им всё. Джинни притянула её в крепкие объятия в тот момент, когда она вошла в дверь, а Гарри неловко переминался на заднем плане, не зная, что делать, но отчаянно желая помочь. Гермиона никогда не была так благодарна за их молчаливое понимание, за то, как они просто приняли её, не требуя ответов. Последующие дни прошли как в тумане. Она проживала их как призрак, механически выполняя действия. Сон был прерывистым, и когда она закрывала глаза, образ тех розовых трусиков, висящих на лампе, снова и снова проигрывался в её голове. Предательство жалило так, как она не ожидала, раня глубже любой раны, которую она когда-либо знала. В конце концов, они с Роном сели поговорить, хотя ей понадобилась каждая унция своей силы, чтобы снова встретиться с ним. На этот раз не было ни повышенных голосов, ни криков, ни заклятий – только тихое, болезненное последствие того, что было сломлено. Рон, чьи глаза были потуплены и полны сожаления, объяснил, как одиночество сделало его слабым. Поскольку они оба работали так допоздна, едва видя друг друга вне своих дел в Аврорате, он чувствовал себя изолированным. Он пытался рационализировать это, объясняя, как Джанет, аврор, которая работала рядом с ними, тонко намекала ему в течение нескольких недель. В момент слабости он поддался. Гермиона слушала, скрестив руки на груди, словно пытаясь удержать себя. Объяснения мало чем помогли унять боль. Услышать, что именно одиночество толкнуло его на предательство, и это после предложения руки и сердца, не меньше, только усугубило ситуацию. Она не могла этого понять. И не станет. То, что должно было стать моментом закрытия, казалось ещё одной открытой раной. Как только он закончил, она долго, молча смотрела на него. Воздух между ними был тяжёлым от всего невысказанного. И затем, без предупреждения, она шарахнула его заклятием. Это не было преднамеренным – это вышло из чистого инстинкта, висцеральная реакция на поток эмоций, грозивший захлестнуть её. Заклятие сбило его с ног, и хотя удовлетворение было кратким, оно было приятным. Слишком приятным. Она не стала ждать, пока он оправится. Она оставила его там, ошеломлённого, и исчезла. В течение двух недель после этого она полностью исчезла с радаров. Никто не знал, где она – ни Гарри, ни Джинни, никто. Ей нужно было время, пространство, чтобы дышать, чтобы понять, что, чёрт возьми, только что произошло с её жизнью. Когда она наконец появилась, это было так, словно она отстроила себя заново, кирпичик за кирпичиком. Она вернулась на работу и продолжала жить, как будто ничего не изменилось, как будто её мир не был разрушен. Она опустила голову, с головой погрузилась в свои обязанности и игнорировала сочувствующие взгляды коллег. Она избегала всех – Гарри, Джинни и особенно Рона. Стены, которые она возвела, были высоки, неприступны, и она ещё не была готова никого впускать. Но медленно её друзья постепенно пробивались сквозь барьеры, которые она построила вокруг себя. Гарри, как всегда защитник, помог ей найти новую квартиру – что-то маленькое, уютное и далёкое от воспоминаний о доме, который она делила с Роном. Это было убежище, место, где она наконец могла снова дышать. Джинни была постоянным присутствием, вытаскивая её раз в неделю на выпивку, настаивая на стрижке и заставляя её разговаривать, даже если это было только о самых обыденных вещах. Эти вечера помогли больше, чем Гермиона хотела признать, предлагая ей чувство нормальности, когда всё остальное казалось разбитым. Рон, с другой стороны, держался на расстоянии. Из чувства вины или уважения к её личному пространству, Гермиона не знала. И ей было это не особо интересно. Те несколько раз, когда они вынуждены были находиться в одной комнате, будь то по работе или из-за общих друзей, это было невыносимо. Напряжение между ними было густым, удушающим. Они едва могли поддерживать вежливый разговор без того, чтобы что-то не переросло в ссору. Казалось, всё негодование и боль, которые они похоронили, вырывались наружу, когда они были рядом, и тогда начинался сущий ад. Гарри и Джинни привыкли держать их порознь как можно дольше, но это не всегда срабатывало. А когда не срабатывало, следовал хаос. Прошли месяцы, и жизнь медленно начала налаживаться. Рутина стала её якорем, чем-то, на что она могла полагаться, когда всё остальное казалось неопределённым. На поверхности всё, казалось, вернулось в норму, или, по крайней мере, в такую норму, какую только можно было достичь. Но под всем этим боль сомнения. Теперь она была тише, скорее ноющей болью, а не острой занозой, но она была там. И будет там ещё долго. Потому что, сколько бы времени ни прошло, как бы сильно она ни старалась подавить это, нельзя было отрицать, что предательство изменило её. Сделало её более замкнутой, более осторожной. И хотя она старалась держаться молодцом, часть её боялась, что она никогда уже не будет прежней. Гермиона застонала и провела рукой по волосам, глубже погружаясь в подушки. Она почувствовала, как начинает зарождаться тупая пульсирующая головная боль, и на мгновение подумала о том, чтобы выпить. Мысль была заманчивой. Огневиски с позапрошлого вечера помог притупить жужжащие мысли в её голове. — Хорошо, что у меня есть магия, — пробормотала она, вызывая стакан и бутылку огневиски из другого конца комнаты. Стакан наполнился сам, и она осушила его быстро, не утруждаясь любезностями. Ещё один стакан. Затем ещё один. В конце концов, она совсем отказалась от стакана и пила прямо из бутылки, тепло алкоголя разливалось по телу, притупляя мысли. Но этого было недостаточно. Она всё ещё думала о нём. О Малфое. О том проклятом поцелуе. Он прилип к ней, как навязчивая мысль, отказываясь покидать её разум. И она устала притворяться, что ей всё равно. Прежде чем она успела опомниться, Гермиона стояла перед зеркалом, глядя на своё отражение. Волосы были в беспорядке, глаза стеклянные. Но всё это не имело значения. Ей нужно было его увидеть. Встретиться лицом к лицу со всем, что она чувствовала. Потребовать объяснений, почему он не позвонил. С решительным видом она порылась в своём шкафу, вытащила элегантную красную юбку и подобрала к ней чёрную блузку, идеально облегающую её фигуру. Пара туфель на шпильке завершала образ, и быстрым движением нанеся помаду, она в последний раз окинула себя взглядом. «Ты справишься, Гермиона». Она Аппарировала в бар, где, как она знала, найдёт его. Бар был забит битком, музыка громко грохотала в воздухе. Люди смеялись, танцевали, перекрикивались из-за шума. Гермиона игнорировала их всех, её глаза сканировали толпу, пока не нашли его взглядом – Драко Малфой, сидевший у барной стойки, его светлые волосы были слегка растрёпаны, голова покоилась на сложенных руках. Она направилась к нему, её сердце колотилось в груди. Когда она подошла к нему, она наклонилась, достаточно близко, чтобы говорить, не крича. — Не думала, что тонуть в огневиски – это в твоём стиле, Малфой, — сказала она, её голос прорезался сквозь шум.