Сердца
13 сентября 2025 г., 23:44
Гарри всегда знал: то, что лежит на сердце, можно выразить через искусство. У большинства людей сердца состояли из чернил — чёткие острые края, наброски тёмных линий на чистой бумаге. У некоторых — из красок: яркие оттенки смешивались в хаотичном движении, подобно жизни и магии.
Сердце Снейпа было из керамики. Однажды обожжённое и разбитое, отполированное и снова сгоревшее в адском огне, сейчас оно стало прекрасным. У Рона напоминало выдувную стеклянную скульптуру: живую, удивительную и хрупкую, рискующую вот-вот разбиться. Сердце Гермионы — резной мрамор, её непоколебимые убеждения выгравированы в камне.
Что касается Дамблдора... Его сердце было сродни гобелену: на нём были вытканы истории, они переплетались, обрывались и замыкались в петли. Оно было прекрасно, но создано искусными руками лжеца.
Гарри же полагал, что его собственное сердце сделано из графита.
Оно было слабым. Крошилось, то тут, то там оставляя пятна, и каждая попытка исправить ошибки неизбежно вела к месиву. В теории эти следы можно было стереть, но каждый раз только пачкался ластик. Бумага оставалась мятой и разорванной, а следы старых пятен въедались всё глубже. Оно не было произведением искусства. Не соответствовало. Иногда его сердце билось нежными ударами, легкими набросками, порой — серыми осколками, жалящими сердитыми уколами. Графит крошился, однако Гарри откуда-то знал, что его сердце должно быть (или будет) вечным. Он надеялся, что его настоящая часть, которая ещё не видела света, похоронена глубоко под этим слоем графита, на чистой, незапятнанной бумаге, и просто ждёт момента, чтобы проявиться.
За исключением маленького мальчика под лестницей, в доме номер четыре на Тисовой улице жили самые обычные люди с сердцами из чернил. Сначала Гарри считал, что он один из тех странных детей, которых никто никогда не сможет понять. Но внезапное откровение о существовании магического мира принесло надежду и облегчение, хоть сердце Хагрида оказалось таким же чернильным, как и у родственников Гарри. Там его поймут. В Хогвартсе должен быть кто-то похожий на него, такой же серый и одинокий. Возможно, они смогут окрасить друг друга и согреть ярким огнём.
Гарри был разочарован.
В школе одиночество ощущалось ещё острее. Гарри стал хамелеоном. Пачкал себя, пытаясь соответствовать, старался играть роль, которую ему навязали ещё до того, как он узнал своё имя. Весь первый год он примерял образ героя, но внутри кипела жажда знаний. Можно ли использовать магию для создания картин? Гарри хотел созидать, а не заучивать элементарные заклинания, заставляя перья летать. Какой смысл превращать вполне солидную мышь в табакерку на несколько часов? Он хотел изучать магию, чтобы создавать табакерки с нуля, воплощать пуговицы из ничего, а не мучить бедных жуков. (Хотя он был хорош в трансфигурации, а МакГонагалл часто хвалила его изысканные работы.)
Гарри скрыл своё стремление творить за желанием соответствовать, и его истинное сердце скрывалось всё глубже и глубже под слоями тусклого графита.
***
Гарри рисовал в дневнике, и по его щекам катились слёзы. Днём ранее он случайно заговорил со змеёй, защищая Джастина Финч-Флетчли, и с тех пор все в школе называли его "Тёмным Лордом", сыпали проклятиями за спиной и всячески показывали, что ему здесь не рады. Гермиона переживала. — Как ты, Гарри? — Я в пор... — Ты всегда говоришь, что в порядке. Нельзя всё держать в себе. — Я не... — Не что? — Я не держу всё в себе. Я рисую. — О, это хорошо. Здорово. И как долго ты уже сидишь? — Довольно долго... — Ммм... Можно мне посмотреть? Гарри не хотел, чтобы Гермиона видела. Его работы являлись частью души. Обрывки пергамента, которые он хранил с первого курса, не были такими впечатляющими, как ива, которую он нарисовал три дня назад. С ней у Гарри была особая связь, как со старым другом, о котором знал только он. Гарри не был готов ею делиться. Блуждая в своих мыслях, он рисовал ещё какое-то время, прежде чем взгляд упал на почти готовый набросок. Это был чулан под лестницей. Гарри узнал его по мерцающей лампочке, окутанной уютной тьмой. Он свернулся на кровати с опущенным балдахином в попытке сделать и без того маленькое пространство ещё теснее, и постарался представить, будто снова находится в своём старом убежище. Монотонные движения пера приносили успокоение. Гарри изобразил в углу комнаты грязную койку, несколько маленьких точек-пауков, и засовы на двери, которые можно было открыть только снаружи. В чулане он чувствовал себя в безопасности. Никто не мог причинить ему там боль: ни высокая тётя Петуния, ни тучные Вернон и Дадли. В уютной тьме он не задумывался об осуждающих взглядах. Гарри улыбался паукам и слушал скрип лестницы. Здесь было куда лучше, чем в любом другом месте в доме, где люди, считавшиеся его семьёй, постоянно твердили о его ущербности. Когда набросок чулана был завершён, Гарри испытал невыразимую тоску, и это было неправильно. Он знал, что держать маленького мальчика под лестницей ненормально (хотя когда Гарри вообще был нормальным?), и он ненавидел, что именно это место приносило ему чувство безопасности. Он хотел, чтобы его чулан был больше, светлее, теплее. Хотел гордиться этим местом и без стеснения говорить, что оно его. Гарри продолжил. Его перо запорхало над бумагой, вырисовывая языки пламени. Они касались стен и подбирались к засовам. Огонь освещал закуток под лестницей и заставлял комнату казаться намного больше, чем она была на самом деле. И хотя росчерки пера были тяжелы из-за разбитого сердца, сам огонь... Огонь был прекрасен. Он двигался на бумаге, хотя Гарри уже давно закончил рисовать. Грубые тёмные штрихи контрастировали с мягким светом, заставляя дневник в руках излучать атмосферу уюта и фантомного тепла. Гарри понял, что больше не плачет.***
Облокотившись спиной на новое дерево, Том Реддл смотрел на тихую поверхность озера. Она отражала серое небо, но, неподвижная и абсолютно сухая, лишь внешне напоминала воду. Это было воспоминанием о месте, а не им самим. Том не чувствовал солнца уже более пятидесяти лет. Ни тепла, ни холода, исходящего от промёрзшей земли. Он словно застыл в бесконечном мгновении. В мире дневника ничто не ощущалось настоящим. Порой Том думал, что ничто и не было настоящим, даже он сам. Но дерево... Дерево было живым. Другого слова описать его не было. Том так долго блуждал, что чувствовал, как постепенно растворяется в окружающей пустоте. Ощущение грубой коры под спиной, скрюченные ветви на фоне серого полотна неба — всё это возвращало к реальности, помогало вновь мыслить. Том не расставался с дневником уже три дня, ожидаяожидаянадеясь (испытывал ли он это чувство раньше? Том не помнил), что его художник нарисует что-то новое. Что угодно, лишь бы разрушить монотонность частичного существования. Когда дневник наконец нагрелся, улыбка на лице Тома больше напоминала оскал хищника. Неприличная гримаса, но кто её увидит? Как и в первый раз, он чувствовал, куда должен идти. Том вернулся в замок, прошёл мимо больничного крыла в подсобное помещение, где терял свои воспоминания о Хогвартсе, и остановился в полуразрушенной комнате приюта Вула, заставленной поеденной молью мебелью. Морщась от отвращения, он миновал заросшую плесенью кухню, побитый жизнью обеденный стол, второй этаж с множеством запертых дверей, и свою собственную заброшенную комнату в конце коридора, где стоял только полный ворованных вещей шкаф. Том считал, что ему повезло не закончить, как кролик Билли Стаббса, — повешенным на стропилах над лестницей. Вновь взглянув на дневник, он попытался понять, что, во имя Мерлина, его художник мог нарисовать в приюте. Влажные чернила безрадостно растекались по странице. Том выглянул в окно и увидел... дождь. Он моргнул. В этом мире никогда не было дождей. Он покинул приют через главный вход, поднял лицо к небу и глубоко вдохнул. Том не обращал внимания на окружающий его маггловский Лондон; у него не было желания вновь видеть последствия бомбардировок, как бы прочно они не были связаны с его миром. Игнорируя многочисленные следы разрушений, он открыл рот, ловя капли дождя языком. Вода была настоящей, она стекала по горлу, и это было бесценно. Соль. Том узнал вкус и жадно сглотнул. Слёзы художника. Когда дождь закончился, промокший до нитки Том вернулся в приют. Он не колдовал осушающие чары, наслаждаясь влажностью, которую не чувствовал целую вечность. Дневник в его руках стал холодным — работа была завершена. Под лестницей сам собой возник новый чулан. Хоть и казалось, что дверь с множеством замков принадлежит этому месту, Том знал, что её здесь никогда не было. Это были демоны художника, а не его. Том коснулся ладонью двери, крепко сжимая дневник в другой руке. В этот раз он почувствовал, как чернила внешнего мира проходят сквозь него, делая это место реальным здесь, в пространстве, лишённом времени. Он ощущал себя посредником, волшебной палочкой, пером, а этот мир являлся лишь листом бумаги. Если его художник был создателем, то Том — инструментом в его руках. Том осторожно открыл дверь чулана и замер. Он скользнул взглядом по маленькому матрасу на полу, паукам (он не видел ничего живого уже пятьдесят лет, и пауки казались каким-то чудом) и мигающей лампочке. Это должно было быть обычным, ничем не примечательным местом. Тем не менее, в центре маленького чулана разгорался огонь. Пламя не обжигало, лишь освещая пространство, и, хотя Том был в лучшем случае атеистом, он почувствовал себя Моисеем перед неопалимой купиной. Ничего не хотелось больше, кроме как молиться этому новому творению. Мягкое тепло разгоняло онемение, согревая глубоко до костей. Неосознанно Том потянулся к огню. Он хотел коснуться языков пламени и посмотреть, что случится... Просто прикоснуться... Кто-то тихо шмыгнул носом. Рука Тома замерла в воздухе. На кровати (если можно было назвать кроватью этот тонкий матрас), которая раньше казалась Тому пустой, сидел маленький мальчик с копной непослушных чёрных волос. Его кожа была бледной, а под тонкой одеждой проступали контуры позвонков. С тех пор как Том попал сюда, в его мире не было ни одного живого существа, и тем более ни одного человека. Появление мальчика в этой рукотворной реальности не могло быть простым совпадением. Придав лицу выражение беспокойства, Том сел на колени перед мальчиком и осторожно дотронулся до его плеча, побуждая поднять взгляд. На него посмотрели большие и беззащитные зелёные глаза, в которых мерцало отражение пламени. — И кто же ты? — с лёгкой насмешкой спросил Том. Он взъерошил волосы мальчика. — Я Гарри, — ответил тот, шмыгнув покрасневшим носом. Гарри? Слишком обычное имя. — Но ты и так это знаешь. — С чего ты это взял? — Том поднял бровь, его пальцы продолжали перебирать чёрные пряди. Мальчик пожал плечами: — Это мой сон. И ты в моём чулане. Том на мгновение застыл, а затем вновь возобновил свои успокаивающие движения. Твой чулан? Значит, это ты мой художник. Так я и думал. Бесценно. Его рука спустилась ниже, заправила несколько чёрных прядей за ухо и остановилась на затылке. Пальцы медленно поглаживали кожу головы. Мальчик вздрогнул и чуть расслабился. Тебе так не хватает простых человеческих прикосновений? Улыбаясь, словно Чеширский Кот, Том легко коснулся носа Гарри свободной рукой, затем положил её на щеку мальчика, легко описывая круги на нежной коже. — Привет, Гарри, — ласково сказал он, — я Том.
