Раскаяние
23 сентября 2025 г., 23:33
Раскаяние. Лорд Волдеморт не знал раскаяния. Он был могущественным богом среди ничтожных смертных. Он ставил цели, чётко шёл к ним и никогда не ошибался.
Том Реддл не был Лордом Волдемортом вот уже более пятидесяти лет.
Он научился... раскаянию.
Уединение стало отличным поводом для размышлений. Сначала часть Тома, что осталась снаружи, писала ему в дневник. Они общались, строили планы и вместе разделяли торжество победы над смертью. Том радовался успехам своей другой половины, но в нём зарождалось странное, терзающее чувство. (Что-то было не так.)
Он отгонял от себя эти ощущения в ожидании новых записей, первое время появлявшихся почти каждый день. Затем частота разговоров сократилась, но даже еженедельные заметки о прогрессе Волдеморта развеивали любые сомнения. По крайней мере, должны были. (Что же было не так?)
Однажды Волдеморт — действительно ли этот алчный человек Извне был лордом? — сообщил о создании второго крестража. Том, всё ещё мало отличавшийся от своей прежней ипостаси, знал, что тот хочет услышать. Восхваление.
Том не попался на эту уловку.
«Ты не понимаешь», — написал тогда он.
«Что я не понимаю?»
Почерк Волдеморта был размашистым и неровным в сравнении с безупречной каллиграфией Тома. В этом человеке что-то в корне изменилось.
Том пришёл к выводу, что Волдеморту необходимо научиться терпению. Алчность была опасна не меньше любви: оба чувства полностью поглощали человека, вытесняли логику и толкали к необдуманным поступкам. Скользкая дорожка, на которую они ступили, вела только в бездну. Бесконтрольная магия уничтожала волшебника, а могущество было ничем перед лицом безумия.
«Крестражи. Я — тот, кем мы когда-то были. Я — те качества, что ты оставил позади. Потерял. У тебя не получится создать ещё один крестраж. Ты перестанешь быть собой».
Том почувствовал раздражение, затем — ужасную, неистовую ярость. Она вскипала в нём, когда он сталкивался с глупостью взрослых, очарованных его улыбкой; жадностью детей, присягнувших ему служить; ненавистью в ухмылках грязных сирот, которые не понимали и не могли понять его.
Ярость, затмевавшая серое небо Тома, принадлежала не только ему. Именно это и делало его Волдемортом.
Я не Лорд Волдеморт. Больше нет.
Последний раз он писал Тому чуть более пятидесяти лет назад. Строки были полны ненависти к своей собственной душе.
«Я не позволю твоей зависти отобрать у меня победу».
Том горько рассмеялся. Он надеялся, что человек Извне тоже почувствует эту горечь на языке.
«У нас было всё, когда мы были одним целым. Мы были безжалостны, могущественны, амбициозны. Мы были ужасающи. Никакого безрассудства. А теперь... теперь ты просто безумец».
Волдеморт не прочёл этих строк. Он больше никогда не открыл дневник.
Том чувствовал, как был создан второй крестраж, затем третий, четвёртый... И наконец шестой. Он пытался представить того монстра, который получился в результате разрушения их когда-то чистой души. Вероятно, человек Извне уже стал подобием призрака и отличался от своего прежнего «я» сильнее, чем Том, о котором он больше не вспоминал.
В дневнике, среди пустынного ландшафта, без сна, еды и собственного сердцебиения (его ритм затерялся в звуках несуществующего ветра), Том предавался самобичеванию. Он понимал, что попал в ловушку вечного одиночества, застряв на десятилетия бесцельного существования. Он учился раскаянию.
Том не был мёртв. И никогда не умрёт. Они преуспели, он и человек Извне. Вол-де-морт. «Полет смерти». А Том... Том не обратил внимания на цену. Он не был мёртв.
Он не был жив.
Стоила ли вечность всех жертв, если сердце не билось, а воздух не заполнял лёгкие? Если он был не способен даже на сон? Том не просто хотел избежать смерти, он хотел жить. Это желание было таким же ярким, как синева летнего неба над Хогвартсом. Он намеревался использовать свою новую жизнь, чтобы искоренить тьму, которую оставил Извне.
Разве это не раскаяние — хотеть уничтожить монстра, которым ты стал?
***
Гарри не понимал, почему однажды стал ощущать несвойственные ему эмоции. Он чувствовал, как они скручивались, извивались и оборачивались вокруг сердца. Словно удары барабана, они отдавались в груди, пока не перехватывало дыхание. Эти чувства не принадлежали ему. Но они были о нём. Чужие переживания покрывали уже исписанный холст его души. Даже сны теперь будто принадлежали кому-то другому. Гарри засыпал и просыпался ночью рядом с мальчиком в зелёной слизеринской мантии с идеально уложенными волосами. Том, как он представился, держал его в тёплых объятиях, и по их разговорам у Гарри сложилось впечатление, что тот очень умён и так же одинок. Порой Гарри думал, что, возможно, видит сны первого владельца дневника. Свернувшись калачиком в кресле в гостиной Гриффиндора, Гарри рисовал в дневнике и наслаждался теплом угасающего камина. Вокруг царила уютная атмосфера, и на губах мальчика играла непринуждённая улыбка. Он проводил за рисованием всё больше и больше времени: ночное небо и сияющая луна, шоколадная лягушка, выпрыгивающая в окно, метла у стены, общая гостиная Гриффиндора... и пустые качели во дворе на Тисовой улице. На чистой странице постепенно появлялись очертания цветочной поляны. Друзья быстро заметили, что Гарри предпочитает тишину. Они сидели на диване напротив, и Гермиона полушёпотом что-то втолковывала Рону, пока тот упорно пытался её игнорировать. Раньше они всегда были просто Гарри, Роном и Гермионой. Теперь Гарри был сам по себе, а Рон и Гермиона стали больше времени проводить вместе. Они по-прежнему были друзьями, возможно, их связь стала даже крепче. Но пока Рон с Гермионой осваивали обычную магию, Гарри учился творить. И это было совсем не одно и то же. Ребята понимали, что Гарри чужда роль героя. Он будет им, если потребуется, но ему больше нравилось делать зарисовки в дневнике, создавая ослепительную красоту. Друзья лишь радовались такому выбору и надеялись, что Гарри не настигнет участь быть «мальчиком-который-выжил» и ему не придётся рисковать собой на поле боя. Гермиона любила разглядывать его наброски. Многие из них были невероятно волшебны, и она не могла представить, что он свяжет свою жизнь с чем-то, помимо искусства. Рон, глядя на нарисованное озеро с лодкой, чувствовал отголоски одиночества и надежды на освобождение. Он чувствовал, что настоящим предназначением Гарри было творчество, а не война. А Гарри... Гарри впервые чувствовал, что его понимают. Он учился быть счастливым. Внезапно дыхание мальчика замерло, словно что-то вгрызлось в его грудь. Он ощутил, как по спине скользнули щупальца зависти и тоски. Эти эмоции были слишком больными и извращёнными. Гарри оторвал взгляд от страницы. Рядом с ним на подлокотнике кресла сидела маленькая Джинни Уизли. Её волосы были ярко-рыжими, почти алыми, и затмевали цвета Гриффиндора, а карие глаза казались застывшими, словно воск. Внешне милая, сейчас она выглядела нездоровой и навязчивой. — Кому-то пишешь, Гарри? — спросила она. Гарри взглянул на Рона с безмолвной просьбой о помощи. «Это твоя сестра», — читалось у него во взгляде. Рон лишь пожал плечами. — Привет, Джинни, — наконец выдавил Гарри. — Я просто рисую. У Гарри не было никого, кому можно было писать. Тётя Петуния, скорее всего, сразу сожгла бы любое письмо. Джинни прищурилась. Её выражение лица не вязалось с образом маленькой девочки, казалось, она что-то подозревала. — Можно взглянуть? — она бросила на дневник полный зависти взгляд. Гарри внезапно почувствовал себя полностью обнажённым. Всё в этой ситуации и в самой Джинни казалось ужасно неправильным, будто она была чем-то незримо больна. Он повернул к ней дневник и стал медленно перелистывать страницы, ловко пропуская помеченные ранее рисунки о своём детстве. Глаза девочки расширились, и давление на мгновение исчезло. Джинни выглядела грустной и слегка смущённой. — Гарри, это потрясающе, — с удивлением выдохнула она. К её щекам вернулся естественный цвет. Гарри даже не замечал, насколько она была бледна. — Эм, спасибо, — ответил он. Джинни кивнула: — Не за что, у тебя настоящий талант! Думаю, когда-нибудь ты станешь знаменитым! Она была абсолютно серьёзна, но Гарри и Рон синхронно рассмеялись. — Джинни, — фыркнул Рон, — он и так знаменит. Ну, знаешь, «мальчик-который-выжил»? Лицо Джинни стало ярко красным. — Возможно, но... Я имею в виду, это совсем другое! Он может стать знаменитым художником. Гарри улыбнулся этой мысли: — Было бы здорово. Девочка робко улыбнулась в ответ, и внезапная удушливая волна накатила на Гарри снова. В глазах Джинни читалась безудержная тоска. — Он тебе отвечал? — вдруг спросила она. — Кто? — Дневник. Он тебе отвечал? Гарри покачал головой. — Почему он должен отвечать? Это же просто книга, — он умолк на мгновение. — Тебе отвечали, когда ты где-то писала? Джинни покраснела ещё сильнее, почти сливаясь цветом со своими волосами. Во взгляде Гермионы мелькнуло беспокойство. — Это правда, Джинни? — строго спросила она. — Если так, то это очень плохо. Где именно ты писала? — Помнишь, что говорил папа? Не трогай вещи, если не знаешь, как они работают! — добавил Рон странным снисходительным тоном. — Н-нет, я... — девочка глубоко вздохнула, — я просто подумала... Но это не... Всё в порядке, правда... Резко умолкнув, она выбежала из гостиной. Гарри проводил её взглядом и почувствовал, как напряжение отпускает его. — Она вела себя странно, да? Мне ведь не показалось? — он перевёл взгляд на друзей. Гермиона поджала губы: — Нет, Гарри. Не показалось.***
В тот день Том впервые отказался от рисунка Гарри. И впервые написал ему сам. Почувствовав тепло дневника, он с трепетом опустил взгляд на страницу в ожидании нового творения своего художника. Последние несколько месяцев знакомства с Гарри напомнили Тому, что он чувствовал, когда был жив. Он снова смотрел на ночное небо, ощущал дуновение ветра и даже смог увидеть общую гостиную Гриффиндора. Она была... тёплой. Вычурной, но тёплой. Конечно же, Гарри оказался гриффиндорцем, ведь чтобы делиться своим искусством, нужна была смелость. Любимым местом Тома в его новом мире стал берег озера с небольшой лодкой, чья полированная поверхность отражала нарисованную в небе луну. Лодка была точно такой же, какой он её запомнил, когда впервые оказался в Хогвартсе. Увидев её, Том понял, что однажды снова сможет дышать, ведь в месте, где судно касалось озера, была вода. Настоящая вода. Том коснулся ладонью её поверхности, поднял руку, чувствуя, как мокрые струйки стекают по пальцам, и выбрался из лодки, чтобы поплавать. Теперь это был его ежедневный ритуал. Вода в озере казалась темнее, чем прежде, но она была реальной, а не частью его воспоминаний. Том чувствовал себя обновлённым, и это было не похоже ни на что, что он когда-либо испытывал. Он не раз задумывался, будет ли ему когда-либо всего этого достаточно? (Очевидно, нет. Никогда.) Поэтому, ощутив уже знакомый импульс, Том с воодушевлением последовал к теплицам. Гарри и прежде рисовал ему растения, в основном цветы и парочку деревьев. Они украшали одинокую поляну, превращая пустынный ландшафт в цветущий рай. А затем... Том услышал вопль. Мандрагоры. Гарри нарисовал ему мандрагоры. Они были полезны против окаменения, хоть Том уже закрыл Тайную комнату, опасаясь, что его любимый питомец навредит Гарри. Повреждения, которые они могли залечить, Тому были не страшны. Да и в дневнике нельзя было варить зелья. В отличие от других рисунков, Том не стал сохранять эти растения, наблюдая, как они медленно исчезают. Затем он открыл дневник и достал перо. Он никогда не писал первым, но... это же был его художник. «Серьёзно, Гарри... Мандрагоры?» — вывел он идеально ровным почерком. Последующие два дня дневник оставался холодным. Рисунков тоже не было. Однако Гарри по-прежнему приходил к нему во сне. «Кто ты?» Первые слова, которые увидел Том, были нацарапаны ужасным угловатым почерком. Он чувствовал чужой страх и скрытое волнение. Том усмехнулся. Гарри, должно быть, даже не представлял, что его рисунки оживают в другом месте. Кому придёт в голову, что Том из снов заперт внутри дневника? Что ж, теперь Гарри узнает. «Я Том, Гарри. Мы с тобой провели вместе так много ночей». «Это ты писал Джинни?» Что ещё за Джинни? А, та надоедливая девчонка, которая влюблена в моего художника. Том с отвращением поджал губы. «Кто такая Джинни, Гарри? Твоя девушка?» «Что? Нет». Хорошо. Она тебя недостойна. «Она младшая сестра моего лучшего друга». Том нахмурился. «А я-то думал, что это я твой лучший друг». «Я не знал, что ты настоящий».***
Ночью Гарри уютно устроился в объятиях Тома на кровати в слизеринской спальне. Поначалу казалось, что кровать была насмешкой — мягкое постельное бельё было приготовлено для сна, который никогда не придёт. Сейчас Том был благодарен за неё. Они с Гарри часто так сидели: тот прижимался спиной к его груди, а Том обнимал его. Его подбородок покоился на голове Гарри, и губы время от времени касались взъерошенных волос. — Ты правда не знаешь Джинни Уизли? — наконец спросил Гарри. Я не знаю никого так, как тебя. — Я не встречал её. Я заперт здесь уже более пятидесяти лет, Гарри. — О... — расстроенно выдохнул он. — Ты её любишь? — с притворным равнодушием спросил Том. Гарри вздохнул: — Нет. Но я мог бы со временем полюбить её брата и Гермиону... Когда-нибудь. — Любовь делает тебя слабым, Гарри. Она тебе не нужна. — Почему ты так думаешь? — Твои привязанности могут использовать. Люди забывают о логике, когда дело касается любви, и обрекают себя на страдания. Она лишает рассудка. Это слабость. Гарри снова вздохнул. Том находил утешение в его ровном биении сердца. Он крепче сжал Гарри в объятиях. — Я не считаю, что любовь делает нас слабыми, — прошептал Гарри. По неясной причине у Тома пересохло во рту. — Почему, Гарри? — Людям нужны другие люди. Так устроена жизнь. Она не стоит того, чтобы провести её в одиночестве. Нам нужны люди, которых мы будем любить, чтобы в итоге мы научились любить самих себя. Чтобы жизнь имела смысл. Зачем иметь огромную силу, если тебе некого защищать? Она не принесёт счастья. — Тебя любят, Гарри? — Когда-то любили. И надеюсь, полюбят снова. Том наклонился и поцеловал Гарри в макушку. Он чувствовал, как что-то инородное поселилось у него в сердце, что-то яркое, но неконтролируемо печальное. — Я бы убил ради тебя, — прошипел Том на парселтанге. Это было правдой. Он бы спалил ради Гарри весь мир. Том ожидал, что тот сейчас спросит, что он сказал, или проигнорирует, решив, что ему послышалось. Вместо этого Гарри вздрогнул и ответил на змеином языке: — Я бы не хотел, чтобы ты это делал. Том взглянул на чудо, прижавшееся к нему, и почувствовал что-то, чего никогда не чувствовал прежде. Это была нежность. И даже нечто большее... Привязанность. Лорд Волдеморт не привязывался. Лорд Волдеморт был одиноким островом, который окружали высокие, как горы, стены. Ему не нужны были отношения. Том Реддл не был Лордом Волдемортом вот уже более пятидесяти лет. Он улыбнулся в волосы мальчика. Он учился привязанности. И он не раскаивался.
