Dripping Fingers

      Одна случайная фраза пошатнула основы внутреннего мира Гарри. На спокойной глади его души, прежде отражавшей голубое небо, теперь расходилась рябь от небрежно брошенного в воду камня. Тот дважды подпрыгнул и медленно погрузился на дно, запутавшись в водорослях. Круги на поверхности расходились, сталкивались между собой и, постепенно утихая, превращали некогда безмятежный пруд в хаотичный узор.       Вдохновение настигало Гарри порой в самое неподходящее время, и теперь дневник постоянно был под рукой. Идеи яркими вспышками возникали в сознании, и Гарри спешил перенести их на бумагу, пока образ был ещё свеж и не растаял, словно туман на рассвете.       Люди стали замечать.       Конечно, они всегда замечали Гарри. Он ненавидел эти взгляды, ненавидел, когда за ним ходили по пятам. Но теперь обитатели замка взяли за привычку наблюдать, как он рисует. Гарри смущался от похвалы и подолгу не мог закончить свои работы. Даже за завтраком и на переменах в библиотеке однокурсники, листая его дневник, потрясённо вздыхали и приходили в восторг от новых набросков.       Пока Гарри играл в квиддич, книга хранилась у Гермионы. Она с нежностью перелистывала страницы, то смеялась, то плакала, а иногда закусывала губу и поднимала взгляд к небу.       Вот и сейчас, когда Гарри с поблёскивающим золотым снитчем в руке направился к ней, Гермиона подняла глаза от рисунка полуразрушенной, обвитой виноградными лозами арки.       — Почему ты рисуешь только в дневнике? — ласково спросила она.       — Что?       — Ты мог бы купить угольные карандаши и пергамент или краски с холстом. Уверена, у тебя бы получилось даже лепить из глины. Ну? — она вся искрилась уверенностью и чувством, которое Гарри не мог понять.       Его горло сжалось. На языке вертелись слова, которые он так часто слышал в прошлом. Ты недостаточно хорош, ты ничто, ты ничего не добьёшься, тебе никогда не достичь...       — Я никогда таким не занимался, не думаю, что у меня получится... — я никогда не буду достаточно хорош, никогда, — ...что я справлюсь.       Гермиона усмехнулась:       — Твои рисунки чудесны. Ты справишься, поверь мне.       Чтобы скрыться от осуждения, которое, Гарри был уверен, читалось в её глазах, он уставился на её растрёпанные каштановые волосы.       — Откуда ты знаешь? — прошептал он.       — Знаю, — твёрдо ответила Гермиона. — Я знаю тебя. Ты, Гарри Поттер, удивительный. Просто подумай об этом. Ради меня, хорошо?       Он всё же поднял взгляд и встретил на её спокойном лице лишь безграничную веру.       — Ладно, — тихо сказал Гарри. Снитч слабо трепыхался в его ладони, вызывая лёгкую щекотку. — Я попробую.

***

      И Гарри думал. Желание творить превратилось в сверкающий золотой поток, который тут же впитался в грязную почву его тревог и сомнений. Посеянные Гермионой мысли о том, что Гарри мог рисовать не только для себя, что он мог писать картины, лепить скульптуры и даже выставлять свои работы на всеобщее обозрение, потихоньку давали ростки.       Поэтому Гарри думал... И думал... А потом написал Тому.       Свернувшись калачиком в кресле в углу гостиной, который все ласково прозвали «уголком Гарри», он достал перо и накорябал в дневнике:       «Том? Ты здесь?»       «Я всегда здесь, Гарри. Куда я, по-твоему, могу деться?»       «У тебя же, наверное, есть свои дела. Вряд ли ты просто сидишь и ждёшь, когда я напишу».       Чернила оставляли на странице кляксы, и они расплывались на бумаге причудливыми облаками. После пятой подсохшей кляксы Гарри наконец дождался ответа.       «Некоторые и правда так считали».       «Но точно не я. Уверен, тебе есть чем заняться. Кстати, что ты делаешь, когда мы не переписываемся?»       «В основном плаваю. Отдыхаю в тени деревьев. Иногда гуляю по цветущему лугу и холмам, которые ты нарисовал. Так странно... Поначалу это был Хогвартс, но сейчас место кажется совсем другим. Похоже на рай. Я чувствую себя Калипсо».       «Калипсо?»       «Греческая легенда. Калипсо, дочь титана, была наказана, когда олимпийцы победили её отца. Её заточили на прекрасном острове, где она страдала от одиночества. Иногда на её остров попадали герои, она ухаживала за ними и лечила их раны. Она любила каждого, но, увы, они всегда покидали её. Век за веком она жила в своём раю в ожидании людей, которые всегда бросали её ради призрачной славы».       «Не думаю, что я когда-нибудь буду искать славы. От неё одни проблемы».       «О, так тебе знакомо это чувство?»       «Ну... да. Наверное. Я ведь "мальчик-который-выжил". В детстве я как-то остановил хаос, что нёс Тёмный Лорд Волдеморт. Он убил моих родителей, а я выжил... Единственный, кто пережил смертельное проклятие, но это заслуга моей мамы. Так что да, весь магический мир считает меня славным героем или что-то вроде этого. А учитывая, что Волдеморт на самом деле не умер, некоторые думают, что я смогу окончательно его победить».       «Выходит, ты и правда знаменит. Весь мир видит в тебе героя. И ты тоже собираешься меня бросить, Гарри?»       «Я бы не хотел этого. Спасибо, но слава мне не нужна. Я хочу быть просто Гарри. Мальчиком, который любит рисовать и более-менее прилично ведёт себя на уроках».       «Мы не выбираем обстоятельства».       «Но можем выбрать, как на них реагировать».       «Полагаю, что так. В какой-то степени».       «Спасибо, Том».       «Не за что, Гарри. Я живу всегда найду для тебя время».

***

      Мы не выбираем обстоятельства, но можем выбрать, как на них реагировать.       С самого появления Гарри в волшебном мире окружающие видели в нём мученика. Он стал героем, которому, вопреки его воле, вручили меч, что отнял жизни его родителей.       На днях Гарри нарисовал разрушенный внутренний дворик с разбитой брусчаткой и гниющими деревьями. Повсюду лежали кости, покрытые влажным зелёным мхом. Между останками он изобразил сломанные палочки из тиса и кипариса, а в центре — небольшой свёрток, рядом с которым лежала нетронутая палочка из остролиста и пера феникса. Сверху страницы было подписано: «Наследие».       Гарри был рождён для войны, но, как он и сказал Тому, они могли сами выбирать, как реагировать на обстоятельства. Продолжать играть роль героя, погружаясь всё глубже в слои графитной пыли, или стать собой. Он не был ни мифическим воителем, ни гениальным стратегом, способным остановить монстра. Ему не хватало опыта, безрассудной смелости и холодной расчётливости. Он был двенадцатилетним мальчиком, который держал в руках карандаши и кисти с трепетом, словно мать своих новорождённых детей. Словно своё собственное будущее.       Именно поэтому Гарри сейчас стоял в кабинете профессора Макгонагалл и просил разрешения потратить часть денег на художественные принадлежности.       Декан с подозрением на него посмотрела и заметила, что ни его отец, ни мать рисованием не увлекались. Просьба о трате средств в разгар семестра показалась ей странной. Всё это выглядело как мимолётная прихоть, вызывая у Макгонагалл сомнения в серьёзности его намерений.       Гарри поник, в глазах защипало. Профессор глубоко вздохнула и попросила показать рисунки, пообещав посмотреть, что можно сделать. Гарри передал дневник.       Один взгляд на страницы заставил Макгонагалл вскинуть брови. Она листала дневник снова и снова, и за всё время не произнесла ни слова.       Сейчас она скажет, что я недостаточно хорош, что зря трачу её время... Посмеётся надо мной.       Профессор прочистила горло.       — Мистер Поттер, — резко начала она.       Гарри поднял на неё робкий взгляд, его лицо пылало, а голос сорвался на писк:       — Да, профессор?       — Вы представляете, сколько магии заключено в ваших работах?       — Э-э... Совсем немного? — пожал он плечами.       Макгонагалл сжала губы в тонкую линию.       — Гораздо больше, чем вы думаете. И намного больше, чем это бывает обычно. У вас есть все задатки портретиста. Очень немногие могут похвастаться подобным уровнем. Вы подмечаете детали, на которые люди часто не обращают внимания, наделяете рисунки жизнью и способны воплотить в них саму душу оригинала. Вам никогда не приходила в голову мысль, что вы создаёте не просто набросок, а нечто реальное?       Гарри кивнул.       — Думаю, да. Кажется, я чувствовал что-то подобное. Однажды я рисовал океан и... я не просто его рисовал: я чувствовал запах соли и даже промок от брызг волн.       Макгонагалл положила длинные пальцы на стол, и это движение напомнило Гарри потягивающуюся кошку, вот-вот готовую вцепиться когтями в жертву. (Когда-то у Дурслей была кошка по имени Малышка. Они покупали ей горы игрушек и даже построили кошачий дворец, но Дадли часто забывал её кормить, и она сбежала. Счастливица. Гарри и сам мечтал всё бросить и последовать за ней.)       Профессор резко улыбнулась ему.       — Превосходно. Я закажу вам всё, что может понадобиться.       — Понадобиться для чего?       — Для ваших дополнительных занятий по волшебным искусствам, конечно. Будете заниматься вместе с пятым курсом, — глаза Макгонагалл оживлённо заблестели.       — Но я не настолько хорош, профессор, — пролепетал Гарри.       — Вы правы, — спокойно ответила она.       Разумеется.       — Вы лучше. Я не могу позволить такому таланту пропасть.       Гарри опустил взгляд на свою обувь.       — А если я не захочу рисовать портреты?       — Тогда, полагаю, вы создадите что-нибудь другое, мистер Поттер. Возможно, вы измените мир, — Макгонагалл лишь приподняла бровь.       Гарри прикусил губу, скрывая счастливую улыбку. Возможно, так оно и будет.

***

      Сначала это был просто слух. «Гарри Поттер неплохо рисует», — шептались по углам. Мимолётная искра кочевала от человека к человеку, наполняя шумные коридоры. То тут, то там вспыхивали угольки интереса, готовые разгореться в настоящее пламя.       Гарри слышал сплетни и тихие разговоры, видел студентов, которые в свободное время собирались у кабинета искусств, чтобы взглянуть на его работы. Он мирился с Беатрис Хейвуд, пятикурсницей из Пуффендуя, которая занималась вместе с ним, и с её привычкой трепать его по щёкам и называть своим протеже. Несмотря на все трудности, его устраивало такое положение дел. Оно было намного лучше, чем когда его сторонились из-за парселтанга.       И всё же он жил в постоянном ожидании, что мягкий плед признания, сотканный окружающими, исчезнет, и на смену ему придёт железная дева осуждения и жестокости, готовая пронзить его кожу и пустить кровь. Люди слишком быстро меняли свои взгляды. Никому не было дела до Гарри Поттера, пока он не стал «тем самым мальчиком с карандашом». Не интересовались им и теперь, даже если охотно просили нарисовать драконов, квиддичные трофеи или летающие ковры на полях конспектов по истории магии.       Уважение, которое он так легко завоевал, напоминало песочные часы. Золотые крупинки медленно просачивались вниз, и когда упадёт последняя из них, признание снова уступит место презрению. Так уже случалось раньше.       Время неумолимо. Пугающее неприятие медленно уступало дорогу всеобщему одобрению, чтобы затем цикл повторялся. Ведь для людей, которые постоянно крутились вокруг, словно стадо овец, или не замечали его, как тюремщики заключённого, он не был личностью. Он был сказкой, живой легендой. Мальчиком без собственной воли, собирательным образом из историй, которые с болью, облегчением или яростью родители рассказывали перед сном своим детям. Он никогда не сможет соответствовать легенде о чудесном ребёнке, который покончил с войной, потому что... потому что никогда её не заканчивал. Он просто... (никогда не будет достаточно хорош, ни для них, ни для кого бы то ни было) устал от этого.       Слухи переросли в некотролируемое пламя в предпоследнюю неделю обучения. Драко Малфой, шаркая по полу ботинком, попросил (почти вымолил) Гарри нарисовать ему картину.       — Это для моей матери на день рождения. У нас есть всё. Тебе, конечно, не понять, что это значит. Но художники, которым мы платим, пишут только портреты. Очень скучно, не находишь? Я подумал и... к сожалению, ты единственный в моём окружении, кто рисует хоть что-то кроме портретов. Так что, Поттер? Ты согласен? Я заплачу.       Повисла пауза. Малфой закатил глаза и выжидающе склонил голову.       — Десять галлеонов за мой труд. И ты оплачиваешь все материалы, — выпалил Гарри.       Малфой кивнул:       — Естественно.       Он на мгновение замолчал и потом добавил:       — Тебе придётся поднять цену, если моей матери понравится работа. Мы не можем позволить, чтобы кто-то узнал, что картины в нашем особняке стоят десять галлеонов. При удачном раскладе я бы рекомендовал брать не менее семидесяти за набросок и около трёхсот за законченную работу, — нетерпеливо постукивая каблуком, Драко осмотрелся вокруг. Весь его вид выражал неестественную надменность. — Что ж, займись этим, Поттер.       Разговор был подслушан группкой первокурсников, и они принялись активно его обсуждать. Теперь Гарри казалось, что весь замок начал играть в испорченный телефон. Повсюду шептались, что Гарри Поттер, нанятый на днях семейством Малфоев, требует шесть тысяч галлеонов за свои работы, а его картины уже выставлены в резиденции Главного мага Тибета.       Гарри даже не мог полностью опровергнуть эти слухи. Он не знал, какие цены стоит назначать, да и с Малфоями у него и правда была договорённость. В отличие от снов с Томом, происходящее в реальности превращалось в настоящий кошмар. Но что-то в этом привлекательном мальчике в серебристо-зелёной мантии начало тревожить Гарри. Он часто просыпался с ощущением бегущих по спине мурашек, и, кажется, даже слышал призрачный шёпот смерти.       Однажды поздно ночью Гарри вновь пробрался в Комнату трофеев, где когда-то увидел фотографию отца после одиннадцати лет ожидания. Он рассеянно просматривал награды и именные таблички, пока кое-что не привлекло его внимание.       «Том Реддл, староста, 1945».       Нашёл. Где ты сейчас, Том?

***

      Небо затянуло пеплом. Том стоял во внутреннем дворе среди обломков. Неподалёку замер Гарри, и серые блики отражались в его тёмных волосах. Том сделал шаг вперёд, под кожаными ботинками раздался хруст костей, погребённых под слоем мшистой зелени.       Двор обрамляли деревья. Когда-то они были красивы, но теперь представляли собой груду обгоревших, изогнутых, искалеченных стволов с прогнившей корой. В холодном воздухе витал запах разложения. Заглушая слабый аромат приближающейся весны, он будто глумился над самой возможностью возрождения.       Тяжелым шагом Том прошёл через развалины к центру двора, где нашёл пустой свёрток из детских одеял. Рядом, словно цветы у надгробия некогда любимого человека, лежала волшебная палочка. Дрожащей рукой он дотронулся до неё и мгновенно забыл обо всём вокруг, очарованный знакомым, но позабытым ощущением магии, бегущей по венам.       Как долго я не колдовал? Десятилетия.       С безумной ухмылкой он взял палочку в рабочую руку и несколько раз взмахнул ею — зелёные и чёрные искры разлетелись по идеальной дуге. Простейшее заклинание, но сейчас, он готов был поклясться, оно было самым прекрасным в его жизни. Том проследил за движением искр и снова обратил внимание на подошедшего Гарри.       — Эта палочка очень похожа на мою. Словно у них одно сердце. Это твоя палочка, Гарри? — Том опустил взгляд на мальчика, стоящего рядом. Так, как и должно быть.       Взгляд зелёных глаз рассеянно скользил по руинам двора. Внезапное обращение заставило Гарри вздрогнуть, на лице отразилась боль осознания. Он до крови прикусил губу, тонкая струйка потекла вниз. Не в силах ничего с собой поделать, Том резко провёл большим пальцем по его подбородку, стирая кровь, и задумчиво, мучительно медленно поднёс палец к губам. Железо и соль.       Гарри по-прежнему молчал, смутно осознавая происходящее. Внутри него поднималась буря.       — Гарри, милый, ты меня слышишь? — Том обхватил его щёки ладонями. — Ты слышал мой вопрос?       Гарри наконец посмотрел на него, зелёные глаза наполнились слезами.       — Кем ты стал, Том Реддл? — прошептал он с дрожью в голосе.       Том отпустил лицо Гарри и притянул его к себе. Руки мальчика безвольно повисли вдоль тела.       — Что ты имеешь в виду? — спросил Том, сохраняя лёгкость в голосе.       Гарри попытался отстраниться, но хватка Тома была слишком крепкой. После нескольких бесплодных попыток, Гарри обмяк в его руках.       — Том Реддл, — начал Гарри дрожащим голосом, — был реальным человеком. Я видел это имя в Комнате трофеев, когда искал кубок отца по квиддичу. Он был капитаном. И я нашёл твоё имя. Ты был... Ты был старостой. В 1945 году.       — Правда? — Том польщённо и с толикой удивления улыбнулся. — Это было ожидаемо.       — Почему ты этого не знаешь? — Гарри уткнулся в грудь Тома, и теперь его голос звучал приглушённо. — Разве ты не должен помнить свою собственную жизнь?       Том положил руку на голову Гарри и ловко поправил растрёпанные пряди.       — Я превратился в воспоминание в шестнадцать. Я ничего не знаю о том, кем в конце концов стал.       — Я узнал о тебе всё вплоть до твоего тридцатилетия, — тихо признался Гарри. — Навёл справки. Ты работал в Лютном переулке, ездил в библиотеку в Александрии. Ты даже пытался стать преподавателем Защиты здесь, в Хогвартсе. А потом ты просто... исчез. Ты просто исчез. Но ты не умер, верно? Ты стал кем-то другим, с другим именем...       Его голос был полон обвинения и страха. Гарри снова попытался вырваться.       — Это ведь правда, да?       — Ты знаешь что-то ещё, милый? — Том склонился над Гарри. Его голос стал тише, а губы почти касались уха. — Я тебя пугаю, Гарри? Хочешь уйти?       Очередная попытка оттолкнуть — и в этот раз Том разжал руки. Резко подавшись назад, Гарри споткнулся о череп, оплетённый лозой, и неуклюже рухнул на спину в пыль прошедшей войны.       — Я тебе не позволю, — медленно покачал головой Том.       Он закатал рукава — в руке всё ещё была палочка из остролиста — и, не отрывая взгляда, неторопливым изящным шагом приблизился к растянувшейся на куче обломков фигуре.       — Ты знаешь. Ты должен знать... — голос Гарри дрожал. — Ты должен знать хоть что-то о том, кем был... кем стал... кем станешь! Ты же знаешь, что ты... — его всего трясло. Бедняжка, он может навредить себе. — ...что ты натворил.... Что ты сделал с ними!       Том протянул руку.       Гарри попытался отползти. Его голос сорвался на визг:       — Не трогай меня! Ты...       Том стремительно навалился на него сверху, прижав худые запястья Гарри к земле.       — Ты говоришь, что я стал монстром, Гарри? — язвительно спросил он, затем наклонился и резко укусил Гарри за шею. — Очень неразумно провоцировать меня...       Гарри непрестанно дёргался, пытаясь сбросить Тома. Тот перенёс вес на его грудную клетку, лишая возможности дышать.       — Тихо, милый. Не дёргайся, — приказал Том.       Он терпеливо ждал. Когда Гарри замер, беззвучно ловя ртом воздух, Том отстранился, по-прежнему прижимая его руки и тело к земле.       Гарри сделал глубокий вдох.       — Просто скажи это, — прохрипел он сорванным голосом после приступа кашля. — Скажи, что ты знаешь.       Казалось, Гарри вот-вот заплачет, но тело лишь дрожало от напряжения. И что-то в его взгляде заставило Тома замереть. Неукротимая решимость и горький упрёк предательства.       — Боюсь, тебе не понравится ответ... — нахмурившись, Том оглядел груды костей, устилающих пыльную землю, и широким жестом указал на руины. — Где мы, Гарри? Что всё это для тебя значит?       — Моё наследие, — Гарри выплюнул эти слова. — Всё, что мне осталось.       Это твоя вина. Мысль осталась невысказанной.       Том отпустил его руки. Странно знакомая палочка со стуком упала на разбитую брусчатку. Он подобрал обугленные остатки тисовой палочки, так похожей на ту, что получил много лет назад у Олливандера, и сжал обломки в пальцах.       — Я думаю, ты знаешь, Гарри. Знаешь, кем я стал.       Он задумчиво оглядел разрушенный двор. Этому месту подошли бы солнечные лучи, но ему было суждено покрыться пеплом. Горло сжалось. Том вспомнил, что оставил после себя Извне.       — Это твоё наследие. Это то, что осталось тебе... — голос звучал мучительно и горько. — То, что оставил после себя я.