Dripping Fingers

      Гарри вздохнул и на мгновение встретился взглядом с мутно-серыми глазами, будто подёрнутыми рябью. Руки так и чесались нарисовать их. Он почувствовал, как сердце дрогнуло и забилось чаще.              Мир раскололся.       Внешне тихая катастрофа внутри Гарри ощущалась оглушительным взрывом. Осколки стекла, сотканного душой, вонзились в воспоминания. Их зазубренные края опаляли внутренности, сдирая кожу и все слои счастливых мгновений, что он делил с Томом, пока от них не остались лишь алые клочья. Моменты спокойствия и уюта, которые он провёл в объятиях сильных рук или закутавшись в пуховые одеяла, были осквернены и запятнаны чем-то алым, с запахом металла и горечи. Их общее прошлое окрасилось в красный.       Казалось, его босые ноги были изрезаны этими острыми осколками, но Гарри не чувствовал боли. Там, во всех его воспоминаниях, во всех разбитых зеркалах души отражалось одно-единственное, ужасное слово: Волдеморт. Оно заполнило всё. Он видел его, слышал, чувствовал на пересохшем языке и ободранной коже.       Том — это Волдеморт. Волдеморт. Волдеморт. Волдеморт. Он... убил моих родителей.       Том... Волдеморт. Волдеморт. Волдеморт. Волдеморт. Волдеморт. И... он убил моих родителей.       Волдеморт. Он и есть Волдеморт.       Убил моих родителей (целовал меня в лоб, когда люди называли меня убийцей).       Убил моих родителей (терпеливо учил, как правильно крошить мышцы громовых птиц для зелья).       Убил моих родителей (говорил мне, что никогда меня не оставит).       Убил моих родителей... И говорил: «Я бы убил ради тебя».       Громкий и далёкий мужской крик донёсся до Гарри, словно эхо сквозь длинный извилистый тоннель: «Хватай Гарри и беги!» И следом раздался ответ. Высокий, холодный голос приказал: «Отойди». Гарри увидел, ясно, будто на самом деле был там, ослепительно-зелёную вспышку. Яркую, ядовитую, смертельную. На мгновение он будто покинул тело, затерялся среди осколков и кровавых слёз и увидел перед собой человека, взрослую версию Тома (его Тома: оберегающего, забавного Тома, который оказался Волдемортом). Сходство было бы поразительным, если бы не морщины, отсутствие волос и багрово-красные глаза. Гарри хорошо их помнил по кошмару, пережитому на первом курсе.       Ему почудилось, что к хаосу воспоминаний о ночи в Годриковой Впадине присоединился новый голос, холодный и насмешливый. Голос видения, стоявшего перед ним: «Я — Лорд Волдеморт».       Казалось, это был кто-то чужой. Том не мог быть этим монстром. Волдеморт, с глазами цвета крови, склонил голову и, будто действительно был лишь иллюзией, рассыпался осколками. Гарри неподвижно стоял, смотря невидящим взглядом на обломки своих воспоминаний. Было что-то болезненно знакомое в этом человеке, который исчез, будто давно потерянный друг, погребённый под годами забвения.       Долгое время Гарри не понимал, что рядом кто-то говорит.       — Гарри, нет! Ну же... только не ты, никогда, — голос звучал отчаянно, умоляюще. — Вернись ко мне... Ну же, милый, просто дыши... Гарри, пожалуйста... пожалуйста, прости меня... Мне жаль. Ты можешь посмотреть на меня? Гарри, открой глаза. Ты можешь ненавидеть меня, хорошо? Ненавидь сколько хочешь, но, пожалуйста, открой глаза! Посмотри на меня, Гарри. Пожалуйста... Я не смогу... Я не... Я просто не смогу...       Что-то тёплое капнуло Гарри на щёку. Сознание и чувства медленно возвращались. Он понял, что лежит на земле, а голова покоится на коленях Тома. А капли... это слёзы? Он плачет из-за меня?       Том хрипло шептал:       — Нет, Гарри. Вернись ко мне, дорогой. Открой глаза... Пожалуйста. Я не сделаю тебе больно. Я бы никогда... Обещаю. Я никогда больше не буду тебе лгать. Никогда.       Этот нелепый комментарий заставил Гарри приоткрыть один глаз и прокашляться:       — Лжец.       — Гарри! — выдохнул Том с явным облегчением. Глаза блестели, веки опухли. Из-за него. — Гарри, — повторял он снова и снова, будто это имя было откровением, молитвой и прощением одновременно.       Ладони Тома... Гарри чувствовал, как они судорожно искали пульс в местах, до которых могли дотянуться. Один палец лежал на запястье Гарри, тогда как другая рука, поддерживая голову, нащупывала двумя пальцами сонную артерию. Том дёрнулся, словно хотел отстраниться теперь, когда Гарри пришёл в себя, но так и остался на месте, будто проверяя, что сердце всё ещё бьётся.       Гарри попытался приподняться, но Том аккуратно уложил его обратно, придерживая голову и уперев ладонь в грудь.       — Тише. Лежи. Всё в порядке.       В ответ раздался слегка истеричный смешок, и Том тревожно нахмурился. Гарри медленно перевёл дыхание. Настроение становилось всё более мрачным.       — Ничего не в порядке, — горько пробормотал он. — И никогда не будет.              Он снова попытался встать и охнул от подкатившей к горлу тошноты. Том тут же засуетился, беспокойно всплеснул руками и принялся его осматривать.       — Тебе больно? Что случилось? — громко и обеспокоенно спросил он.       Гарри не мог не поднять взгляд на юношу, который явно не знал, что делать от собственной беспомощности.       — Скажи, я помогу!       И этот человек убил моих родителей? Этот мальчик, который плакал, пока я не пришёл в себя? Который так волнуется обо мне даже сейчас?       — Невозможно, — прошептал Гарри.       Их взгляды встретились.       — Что? — настороженно спросил Том.       — Ты, — коротко бросил Гарри. — Я не верю, что это ты убил моих родителей. Ты не Волдеморт. По крайней мере, пока ещё нет, верно?       Том какое-то время молчал.       — ...Нет, — наконец неуверенно согласился он. — Но я определённо собирался им стать. До того как застрял здесь.       Гарри едва заметно, насколько позволяло его нынешнее положение, кивнул.       — Так я и думал, — он вздохнул. — И... что теперь?       Том резко вскинул голову:       — Что значит «что теперь»?       Гарри с немой мольбой посмотрел на него.       — Ты всё ещё хочешь стать Волдемортом? — уточнил он.       Том поднял глаза в ответ и почувствовал всю тяжесть его взгляда. А когда заговорил, голос был едва различим:       — Нет... Не хочу. Больше не хочу.       Гарри снова кивнул, уже спокойнее. Тяжесть, сжимавшая грудь, отступила. Он чувствовал, как возвращается из этого странного места, где переплетались творчество и воспоминания, обратно в реальность. Ветер трепал полы широкой пижамы, мешком висевшей на худом теле. Когда-то она принадлежала Дадли и была белой, но от долгой носки стала такого же тёмно-серого цвета, как и небо этого мира.       — Пока этого достаточно, — решил он.       Как и в любое другое утро, Гарри медленно вынырнул из сна и открыл глаза навстречу ярким солнечным лучам, которые пробивались сквозь щели балдахина. Где-то на краю сознания он чувствовал, как Том всё ещё стоит там, один среди руин. Гарри словно наяву видел, как тот дрожит и смотрит на обломки тисовой палочки в своих руках. И даже не сразу замечает, что на земле, куда падают его слёзы, прорастают сияющие золотые цветы.       Губы Гарри дрогнули в горькой полуулыбке. Не все истории заканчиваются разрушением. Это... новое начало для его наследия.

***

      Впервые за месяц Гарри спустился к завтраку, оставив дневник под подушкой. Несмотря на внезапно нахлынувшее чувство уязвимости, эта пауза была необходима. Ему требовались долгие часы, чтобы простить, принять и упорядочить хаос, царивший в мыслях. Слишком уж сложные и неоднозначные отношения связывали Гарри с человеком, который чуть не стал убийцей его родителей.       Красное и белое, зелёное и серое, чёрное, сине-жёлтое и фиолетовое... Всё смешивалось и переливалось, заглушая друг друга, угрожая оставить после себя сплошное чёрное месиво. Но Гарри не позволил разуму погрузиться в эту сумбурную монотонность. Да, во внутреннем конфликте было что-то по-своему прекрасное, но Гарри не собирался превращать душу в поле вечной битвы.       Поэтому он оставил дневник и вошёл в Большой Зал с пустыми руками. Он вовсе не сдался, нет. Ни в отношении творчества, ни в отношении Тома. Скорее, это напоминало рост, как у ребёнка, который рано или поздно вырастает из пелёнок.       Оливер Вуд, его самый преданный поклонник, примкнувший к фан-клубу после набросков о квиддиче, взъерошил Гарри волосы и спросил:       — Привет! Ну как, посетило тебя вдохновение прошлой ночью?       Гарри не смог сдержаться и вздрогнул от воспоминаний, но тут же расплылся в натянутой улыбке.       — Прошлой ночью? Нет... Работал над заказом для Малфоя.       Этого оказалось достаточно, чтобы у некоторых подпортилось настроение. Теперь большинство разговоров сводилось к Малфою, который, несмотря на всеобщую нелюбовь, получит «настоящую картину от Гарри Поттера». Сам белокурый слизеринец хвастался, что навсегда останется его первым официальным клиентом. Гриффиндорцы и пуффендуйцы, кажется, были особенно возмущены этим фактом и демонстративно провожали Драко взглядами всякий раз, когда тот неторопливо проходил мимо по коридорам. Когтевранцы же, напротив, находили ситуацию забавной и принимали ставки на то, что именно «мальчик-который-выжил» нарисует для наследника Малфоев и кто станет следующим обладателем очередного шедевра.       Гермиона и Рон были единственными, кто пояснил Гарри истинное положение дел. Он как раз героически пытался доесть тост, когда Рон склонился к его плечу:       — Они уверены, что твои художества войдут в историю, приятель.       Гермиона слегка подтолкнула Гарри локтем с другой стороны:       — Поэтому Драко так задирает нос. Все считают, что твои работы однажды станут бесценными.       Гарри почувствовал, как лицо заливает румянец. Теперь оно, должно быть, стало алым, как лепестки тех роз, песню о которых часто и фальшиво напевала тётя Петунья. И всё же он не смог сдержать робкой улыбки.       — Вряд ли. Но мне приятно, что они в меня верят.       Надеюсь, что не подведу их, хотя я никогда не буду... достаточно хорош.       Словно научившись читать мысли, Гермиона легонько щёлкнула Гарри по уху и сказала:       — Ты просто не способен создать нечто посредственное. Так было всегда.       Рон серьёзно кивнул, соглашаясь:       — Такого, как ты, больше нет. И не было.       — Думаю, мой шрам с тобой согласен, — рассмеялся Гарри, пытаясь скрыть неловкость.       Рон широко улыбнулся.       — Точно! У Локхарта есть «популярность», а у тебя — талант. Спорю, он никогда не творил всей той чуши, о которой пишет в книгах! Серьёзно? Схватить банши ситечком для чая? Или что он там писал... Это так тупо, что я даже не запомнил. Симус видел банши и сказал, что их нельзя ни изгнать, ни поймать, ведь они же ифен... инфеб...       — Эфемерные, Рон. Ты был близок, — утомлённо поправила Гермиона.       — Да, именно! Они эфемерные. Пара секунд — визг и всё такое — и они растворяются, будто и не было. Так что Локхарт, скорее всего, просто дурак, набитый свежим лошадиным дерь... дёрном!       За этим последовали доводы Гермионы, что люди не могут просто так публиковать о себе что попало, и «вообще-то существует проверка фактов, Рон!» Большинство ребят рядом активно кивали, правда, неясно, с кем именно они соглашались.       — Но я думаю, — Рон вернулся к изначальной теме, — что ты хорош... И все это видят. Наверное, скоро и за пределами Хогвартса о тебе заговорят!       Он вдруг взъерошил волосы Гарри, сделав его внешне ещё более похожим на растрёпанное пугало, чем обычно. В таком виде тот и явился на ЗОТИ, куда Рон опоздал, отлучившись в уборную, хотя Гарри был уверен, что это просто отговорка.       Урок Локхарта, как и в любой другой день, был пустой тратой времени. Гриффиндорцы и пуффендуйцы на задних рядах большую часть занятия перешёптывались (у Локхарта, вероятно, был очень избирательный слух) или перебрасывались записками (да и зрение тоже). Все обсуждали, что нынешний профессор — настоящий мошенник, и гадали, когда же на него обрушится проклятие должности преподавателя ЗОТИ и выведет ли оно его на чистую воду. Некоторые даже разрабатывали целые планы, чтобы «помочь проклятию». Гарри не придавал этим разговорам большого значения, пытаясь выбрать подходящую тему для заказа Малфоя.       Проект полностью поглотил его. Гарри словно поймал неистовый огонь, чувствовал, как тот обжигает ладони и воспламеняет дыхание, стремясь зажечь весь мир. Всё время, свободное от домашних заданий и тренировок по квиддичу, он проводил в кабинете искусств. Класс располагался в Северной башне, прямо под жилой комнатой чудаковатой преподавательницы. Она пахла хересом и носила столько платков и бус, что Гарри, проходя мимо по коридору, принимал её за деталь интерьера.       Он делал набросок за наброском на обрывках пергамента, часами искал подходящие оттенки, снова и снова смешивая белый и серебристый в надежде получить нужный цвет. Первый нежный мазок на холсте был подобен возвращению домой. Казалось, кисть в руке Гарри связана с самыми глубинными уголками его души. Мир переставал существовать. Один штрих, другой и ещё... Линии и текстуры органично, будто сами собой, складывались в цельные образы, сквозь которые постепенно проступал новый, зарождающийся мир.       Огонь утих и теперь тлел, согревая изнутри.       Пятикурсники периодически заглядывали в кабинет, чтобы убедиться, что Гарри не забывает есть и спать. Однажды Беатрис Хейвуд зашла проверить портрет своей бабушки (по словам профессора Баджервуда, в картине не хватало души и она вряд ли когда-нибудь оживёт) и обнаружила, что Гарри не выходил из класса тридцать восемь часов. Позже она с беспокойством рассказывала, что застала его склонившимся над холстом, заторможенно моргающим и бледным как призрак. Оттащив мальчика от мольберта, Беатрис заставила его залпом выпить воды, всучила сэндвич и сказала:       — Иди спать. В свою кровать. И не показывайся мне на глаза до понедельника. И ради всего святого, Гарри... береги себя.       Он вернулся в класс тем же вечером, как только она ушла. Меньше знает — крепче спит.       По ночам Гарри всё так же попадал в мир Тома и собственных рисунков. Оказываясь в этом несуразном маленьком раю своих творений, он искал укрытия, где слизеринец не мог его обнаружить. Забирался в шкафы, прятался под кровати, а однажды провёл ночь на дереве рядом с полем для квиддича.       И каждый раз Том находил его прямо перед рассветом, в отчаянии протягивая руку в тот момент, когда Гарри исчезал.       Гарри просыпался с мокрыми от слёз щеками. Сердце колотилось, словно отбойный молот, и этот ритм вторил одиночеству, которое наполняло мальчика после каждого пробуждения. Чувство было таким глубоким, что он не мог понять, кому оно принадлежало на самом деле.       В последние две недели учебного года Гарри время от времени рисовал в дневнике. Одиночество, подобно бескрайней тьме, укоренялось в нём всё глубже, а просыпаться становилось тяжелее. В тот миг, когда тоска грозила поглотить его целиком, Гарри взял перерыв в работе над картиной Малфоя. Он отложил в сторону чужие ожидания и страх провала, но не отказался от творчества насовсем.       Время шло. Гарри открывал заветный дневник и рисовал что-нибудь простое. Так он напоминал себе, что не всё в этой жизни должно меняться. Это были быстрые наброски, позволяющие на долю мгновения притвориться, будто его мир по-прежнему цел. Одинокая снежинка, плывущее перо. Лёгкие зарисовки, которые должны были напоминать Тому, что о нём не забыли.       (И напоминать Гарри, что когда-то о нём тоже кто-то заботился.)       Уроки Локхарта идеально подходили для этого неспешного и незаметного воссоединения. Особенно после того как профессор ЗОТИ счёл личным оскорблением внезапный всплеск славы Гарри и решил, что лучший способ удержать поклонников — полностью игнорировать «мальчика-который-выжил». Теперь он упоминал Гарри вскользь, высокомерно-презрительным тоном. Впрочем, это не помешало Локхарту обратиться к именитым мастерам искусств в надежде урвать хоть толику чужой славы. Сам Гарри втайне считал, что художественные способности профессора соответствуют уровню навозного жука.       На фоне раскрытия истинной личности Тома, стресса и тайной гордости за будущий, как Гарри надеялся, шедевр язвительные комментарии Локхарта и его вопиющая некомпетентность казались сущей мелочью. Однако в последнее время любые выпады в сторону мальчика вызывали гнев класса.       Локхарт, казалось, чувствовал, как теряет значимость в глазах студентов. Таинственный монстр исчез, окаменевшие жертвы пошли на поправку, а бывшие поклонники осознали всю глубину профессорской напыщенности. Близнецы Уизли и вовсе весь месяц издевались над ним, окрашивая его зубы во все цвета радуги, так что он больше не мог похвастаться своей улыбкой с обложки «Ведьмополитена».       Отчаянно пытаясь вернуть к себе внимание (а заодно и знаменитую улыбку), Локхарт стал вести себя ещё более нелепо и непрофессионально. Гарри по привычке почти не слушал его, как вдруг краем глаза заметил, что Гермиона резко вскинула руку, прямо как на том самом первом уроке по зельям. Присмотревшись, он уловил опасный блеск в её глазах, а во взгляде Рона — что-то безумное. Перед Гермионой стоял пузырёк с абсолютно прозрачной жидкостью.       — Профессор Локхарт, сэр! — с воодушевлением воскликнула она. — Мне нужно ваше экспертное мнение.       Весь класс, включая Гарри, тут же уставился на неё. Он знал, что Гермиона тоже разочаровалась в профессоре, чьё поведение и уровень знаний больше напоминали ребёнка с раздутым эго. Это делало его в глазах лучшей ученицы школы совершенно бесполезным.       — Да, мисс Грейнджер! Чем я могу вам помочь? — оживился Локхарт, преисполненный гордости и желания блеснуть навыками.       Гермиона настолько естественно изобразила смятение, что Гарри почти поверил в её растерянность. Наивная девочка, которая из всех возможных вариантов додумалась попросить помощи у Локхарта. Но Гарри слишком хорошо её знал. Что она задумала?       — Профессор Снейп дал мне это... — она указала на пузырёк. — Попросил опознать состав, вроде как испытание. Оно явно не ниже уровня СОВ, и у меня не получается разобраться самой. В книге «Последняя преграда перед раем» вы писали, что можете определить любое известное волшебникам зелье. Вы не поможете мне? Пожалуйста, сэр, это очень важно!       Локхарт приосанился от похвалы и упоминания своей книги, которой даже не было в списке обязательной литературы. Он опасливо взял флакон двумя пальцами и поднёс к глазам.       — Хмм... — протянул профессор. — Прозрачное... Определенно. Да, сложное, очень сложное.       Он перешёл на таинственное бормотание, заставив весь класс податься вперёд, чтобы расслышать хоть слово. Затем Локхарт откупорил хрустальную пробку.       — Нет, профессор, это может быть опасно! — воскликнула Гермиона.       Сзади раздался голос Рона:       — Надеюсь. Я бы ни капли не удивился, если бы Снейп попытался прикончить лучшую ученицу курса.       Локхарт пропустил замечание мальчика мимо ушей и непринуждённо отмахнулся от беспокойства Гермионы.       — Не робей, моя дорогая, — высокопарно объявил он, сделав глубокий театральный вдох у горлышка флакона. — Уверен, ваш профессор дал тебе обычную воду в качестве шутки! Какой дурной тон — заставлять такую прилежную студентку ходить кругами в поисках решения невыполнимой задачи, словно безголовую болтрушайку.       Восхищаясь собственным гением и желая развеять все сомнения Гермионы, Локхарт залпом проглотил содержимое флакона.       — Видите? Обычная вода, — самодовольно заявил он.       Гарри наблюдал за разворачивающейся сценой с мрачным очарованием. Тем временем Рон использовал свою ненадёжную палочку, которая уже несколько месяцев не колдовала как следует, и быстро пробормотал заклинание фейерверка. Оно сработало, хотя и не так, как он рассчитывал: из кончика вырвался сноп искр, рванул к потолку и хлынул в коридор.       Импровизированное световое шоу, хоть и далекое от настоящего фейерверка, привлекло внимание, и вскоре несколько проходящих мимо студентов собрались у двери поглазеть на происходящее. Среди них были и шестикурсники Слизерина, у которых как раз был перерыв. Они протиснулись сквозь зевак и тесной группой замерли прямо в дверном проёме.       Локхарт, озадаченный выходкой Рона, рявкнул:       — Уизли! Зачем, во имя Мерлина, ты это сделал?       Рон едко ухмыльнулся. В эту секунду он чем-то напоминал акулу с её острыми как бритва зубами, что было совсем на него не похоже.       — Почему вы спрашиваете, сэр? — произнёс он с подчёркнутой невинностью. — К какому именно Уизли вы обращаетесь?       Локхарт выглядел оскорблённым.       — К тебе! К Рональду Уизли, очевидно!       Рон (или... не совсем Рон?) медленно покачал головой.       — Тогда ничем не могу помочь, профессор. Похоже, я не тот Уизли... Вы когда-нибудь слышали про Оборотное зелье?       Профессор снисходительно фыркнул:       — Разумеется.       Не-Рон (если Гарри не ошибался, это был Фред, нашедший новый увлекательный способ поиздеваться) задумчиво кивнул. Гарри удивился, что Локхарт вообще знал, что это такое, ведь вещей, в которых тот не разбирался, хватило бы на пять школьных библиотек. Хотя, скорее всего, он просто лгал, пытаясь сохранить лицо.       — А вы когда-нибудь его варили? Оборотное зелье.       Между бровей Локхарта пролегла морщина, прибавившая ему лет тридцать. Он пришёл бы в ужас, узнав об этом.       — Гм... Нет. Пока нет. Но у меня есть люди, которым я могу заплатить за подобные вещи.       Класс и столпившиеся у двери студенты ахнули. Слизеринцы лишь усмехнулись, в их глазах читалось предвкушение. Морщина на лбу Локхарта стала глубже, и теперь он выглядел на все пятьдесят. Охватившая профессора-мошенника паника ясно дала понять, что он только что проговорился. Он собрался что-то ответить, возможно, взять слова назад или исправить ситуацию, но...       — Вы делали хоть что-то из описанного в ваших книгах?       «Точно Фред», — мелькнуло у Гарри.       — Конечно! — оскорблённо воскликнул Локхарт.       Гарри всегда считал книги Локхарта бессмысленной чушью или детскими сказками. И, похоже, не он один. Услышав заявление профессора, несколько зевак у двери и большая часть класса удивлённо вскинули брови. Кто бы мог подумать, что тот в самом деле на что-то способен? Возможно, Гарри ошибался на его счёт.       Некоторые студенты виновато потупили взгляд, но возможно-Фред не собирался отступать:       — А подвиги из ваших книг? Их действительно совершили вы?       — Я срезал шептун-траву перочинным ножом, если вам так интересно. Вы можете прочесть об этом в моём сборнике «Русалка и Волшебник: Любовь, которой не случилось».       — И это всё?       — Это всё, — деловито заключил Локхарт, хотя выглядел при этом совершенно растерянным.       После его слов в классе воцарился хаос. Толпа вытаращила глаза и поражённо ахнула. Слизеринцы, стоявшие в дверях, бросились прочь, чтобы разнести новость по замку (или забрать выигрыш со ставок). В следующее мгновение Гарри едва не свалился со стула, когда Сьюзан Боунс прямо перед ним начала шипеть и таять. Её силуэт пузырился, теряя чёткость, и вскоре на её месте оказался второй из близнецов Уизли. Теперь Гарри понял, где всё это время был Джордж. Лаванда Браун, одна из немногих в Гриффиндоре, кто всё ещё поддерживал Локхарта, и впрямь рухнула со стула и так и осталась на полу, не в силах отвести от профессора взгляда, полного разочарования.       — Тогда откуда вы взяли эти истории? Как присвоили чужие заслуги? — спросил Джордж.       Локхарт высокомерно оглядел класс:       — Заклинание забвения, мой дорогой мальчик. Я очень искусен в этих чарах. Взмахни палочкой, сотри память свидетелей — хоть целого города — и присвой себе их историю. Вуаля! Так строится империя.       Эффект был мгновенным. Осознав, что стали свидетелями преступления, студенты начали паниковать и опасаться за свою безопасность. Пуффендуйцы возмущённо загалдели о законности таких действий, а Гермиона и близнецы с удовольствием наблюдали за хаосом который посеял обычный флакон с прозрачной жидкостью.       Вскоре выяснилось, что кто-то из слизеринцев сбегал за Снейпом. Когда профессор возник в дверях класса, его чёрная мантия яростно развевалась, а на лице читалось раздражение. Он с холодным презрением оглядел представшую картину, задержав взгляд на близнецах Уизли. Губы Снейпа скривились в недовольной гримасе, но в чёрных глазах мелькнуло нечто вроде признания. Заметив пустой пузырёк, что лежал перед Гермионой, он обратился к Локхарту.       — Я не мальчик на побегушках, — начал Снейп глубоким мягким голосом. — Если меня отрывают от варки сложных и потенциально опасных зелий, которые стоят дороже, чем все ваши головы, на то должна быть веская причина.       Локхарт сглотнул и попытался блеснуть ослепительной улыбкой, но из-за нервозности и серовато-синих зубов эффект получился обратным. Снейп проигнорировал эту попытку.       — Вы язык проглотили, Гилдерой? Должен признать, что нахожу ваше молчание весьма приятным.       Ни один из комментариев не требовал ответа, да и Локхарт, похоже, их даже не слышал — избирательное внимание снова дало о себе знать. Снейп утомлённо вздохнул:       — Так почему я здесь?       Локхарт с характерным для него ребячеством пожал плечами и нервно рассмеялся:       — Полагаю, потому что вы сами пришли? — выдавил он.       Снейп прислонился к косяку и крепче сжал волшебную палочку.       — Почему один из моих студентов утверждает, будто вы признались в мошенничестве и незаконном использовании чар забвения?       На обвисших щеках Локхарта проступили розовые пятна.       — Ну... Потому что я... кхм... признался, — выдавил он, выглядя совершенно разбитым, и тут же предпринял отчаянную попытку оправдаться: — Но в этом нет ничего плохого! Кому были бы нужны эти подземные пикси-ползуны, если бы не я? Да, я стёр память нескольким членам магического сообщества Португалии, но этим я спас их культуру от забвения. Я заменяю одни воспоминания другими и даю людям захватывающие приключения со счастливым концом. Мои истории лучше! Я заслуживаю наград, ведь делаю людей счастливыми. А когда они верят в меня, в своего рыцаря в сияющих доспехах, пришедшего спасти мир, я и сам становлюсь счастливым.       После подобной тирады Снейп выглядел ещё более скучающим, чем прежде.       — Это правда? — протянул он.       Локхарт кивнул. Снейп молча стоял и смотрел, как тот тревожно ёрзает на месте. Пауза затянулась. Наконец Снейп бросил Локхарту последний осуждающий взгляд и обернулся к Гермионе:       — Минус десять очков Гриффиндору. Вы ослушались моих предельно ясных указаний и не смогли определить зелье самостоятельно.       Внезапная смена темы застала весь класс, включая Гарри, врасплох. Локхарт, похоже, слегка воспрял духом, а Гермиона выглядела настолько оскорблённой, что её волосы, казалось, вот-вот встанут дыбом.       — Но, профессор! — воскликнула она. — Я это сделала из-за...       Снейп прервал её:       — Ещё минус десять очков за пререкания с профессором. Продолжайте, мисс Грейнджер. Посмотрим, к чему это приведёт, — мрачно пообещал он, затем вздохнул и скучающе уточнил: — Вы хоть поняли, что это было?       Густо покраснев, Гермиона кивнула и выпалила:       — Веритасерум, сэр.       Лица всех присутствующих озарились пониманием. Локхарт попятился, споткнулся о всё ещё распростёртую Лаванду Браун и рухнул на пол.       — Но... это невозможно. Это же вода... Я был уверен. Абсолютно точно уверен... — жалобно бормотал он, голос становился тише с каждым словом.       Снейп повертел палочку в руке:       — Если таков результат вашей уверенности, Гилдерой, я бы не хотел столкнуться с вещами, в которых вы сомневаетесь.       Локхарт, казалось, исчерпал запас оправданий.       — Да... Да, полагаю, вы правы.       — Конечно, я могу сварить антидот для вашего незавидного положения, — заметил Снейп, — но, боюсь, сейчас вам придётся пройти со мной на допрос к аврорам.       Это, видимо, вернуло Локхарта в реальность. Он запричитал о «недопонимании», о том, что «использование Веритасерума без согласия незаконно» и «никто не может поступить так со всеобщим любимцем», но Снейп не обратил на его нытьё никакого внимания. Он обездвижил Локхарта и поднял в воздух, словно нелепую тряпичную куклу.       Напоследок профессор ещё раз обвёл кабинет взглядом и подтолкнул вперёд высокую шестикурсницу-слизеринку:       — Джемма Фарли присмотрит за вами до начала следующего урока. Если вы не будете слушать её так, будто от этого зависит ваша жизнь, и снова что-нибудь выкинете, я заставлю вас пожалеть. Не. Испытывайте. Моё. Терпение.       Мантия взметнулась. Он покинул комнату, левитируя Локхарта следом. И, судя по лёгкому пружинящему шагу, «случайные» удары профессора ЗОТИ о стены доставляли Снейпу немало удовольствия.

***

      Конец года застал Гарри врасплох.       В «Ежедневном пророке» вышла разоблачительная статья о Локхарте. Женщины, включая миссис Уизли, сжигали его книги, а студенты всё ещё обсуждали представление, устроенное бывшим профессором ЗОТИ. Снейп и Макгонагалл пребывали в приподнятом настроении с тех пор, как звезду «Ведьмополитена» отправили за решётку. Второкурсникам тоже перепало: старшекурсники ворчали, что экзамены для младших стали «самыми лёгкими за всю историю».       После того как Фред опробовал палочку Рона на Перси (в результате чего тот при попытке сотворить Люмос лишился части волос), родители Уизли срочно согласились купить сыну новую. Рон получил её четыре дня назад и наконец-то смог впервые успешно трансфигурировать чайную чашку.       В последний день учёбы Гарри с досадой понял, что в суматохе даже не ощутил привычного волнения перед отъездом. Драко настойчиво требовал, чтобы Поттер представил картину публике с целью решить, достойна ли работа чистокровной леди:       — Нужно оценить реакцию толпы и мысленно занизить её втрое. Только тогда я пойму, как мама отнесётся к подарку. Картина, которую я принесу в особняк, должна быть безупречна. Надеюсь, ты понимаешь?       Для этого слизеринец в последний день устроил нечто вроде прощальной вечеринки, которая сейчас была в самом разгаре. Гарри мрачно наблюдал из угла за происходящим, больше напоминающим торжественный приём. Большой Зал освободили от столов, и маленькие тарелки с закусками лениво парили в воздухе на сверкающих серебряных подносах. Казалось, здесь собралась вся школа. Несколько родителей и профессоров присматривали за толпой студентов и с нетерпением ждали кульминации вечера.       По такому случаю Малфои прислали Гарри парадную мантию — тёмно-зелёный шёлк, украшенный золотой вышивкой. Он надел её с изрядной долей неуверенности и сейчас вместе с друзьями стоял в дальнем углу зала. Присутствие Гермионы и Рона помогало не терять связь с реальностью: от скопления людей и возложенных надежд Гарри казалось, что душа вот-вот покинет тело. Позади них на стене висел большой холст, завешенный тканью. Гарри нервно прикусил губу.       — Им не понравится, — пробормотал он.       Гоблин, присланный доставить картину в поместье Малфоев, если Драко сочтёт её достойной, скорчил гримасу. Гарри не понял, была ли это попытка запугивания или своеобразная поддержка. Пока он героически боролся с паническим удушьем, Гермиона сжала его руку.       — Гарри, — окликнула она, — посмотри на этих людей. Они пришли поддержать тебя. Они в тебя верят.       Гарри поёжился.       — А если я провалюсь? — тихо спросил он. В голову снова полезли непрошеные мысли.       Рон хлопнул его по плечу:       — Всё будет хорошо. Но даже если ничего не выйдет, если они решат, что ты так себе художник... тебе ведь всё равно нравилось работать над картиной, да?       Гарри кивнул.       — Вот. Это главное. Люди, — Рон махнул в сторону зала, — просто мелкие рыбёшки в пруду, которым хочется прикоснуться к великому. А ты, Гарри, — большой кит.       — Косатка, — подсказала Гермиона.       — Точно, косатка. Хозяин океана. И они мечтают плавать в твоих водах, но у тебя уже есть всё, что нужно. Так что дай им поглазеть. Я уверен, ты устроишь такое шоу, что сам Мерлин позавидует.       Гермиона пробормотала себе под нос:       — Хорошая речь, Рон.       Гарри закатил глаза.       — Можешь и погромче, Гермиона.       Он натянуто улыбнулся и обернулся к толпе. Студенты из класса искусств махали ему, в их взглядах читалась странная гордость. Несмотря на то, что они были на три года старше любимого ученика профессора и это вызывало некоторую неловкость, они всё равно опекали Гарри. А кое-кто смотрел на него с выражением, которое он не мог до конца понять.       Джинни Уизли металась между поеданием шоколада и попытками затащить одного из близнецов на танец. Казалось, она нарочно избегала смотреть в сторону друзей у стены.       Драко Малфой общался со всеми и сразу, позволяя окружающим восторгаться своей лазурной мантией, но в итоге всё же подошёл к «золотому трио» и отсалютовал Гарри бокалом.       — Ты готов, чудо-мальчик? — он пригубил напиток. — Порази меня.       Гарри поморщился от прозвища и пробормотал:       — Ты точно знаешь, как заставить человека чувствовать себя особенным, Малфой, — он глубоко вздохнул и расправил плечи. — Кто будет говорить, ты или я?       Драко насмешливо поклонился.       — Это твоё шоу. Начинай, — слизеринец прищурился. — Все эти люди ждут чего-то выдающегося. Впечатли нас.       С притворной уверенностью Гарри выдавил сияющую улыбку:       — Я намерен превзойти все ожидания.       Гермиона помогла наложить Сонорус, и он поднял руку. Металлическая запонка на рукаве блеснула на свету, и все взгляды тут же устремились к Гарри. Лицо стало пунцовым, голос дрожал, но отступать было поздно.       — Спасибо всем, кто пришёл на это мероприятие. Всем, кто хочет увидеть мою первую, уже проданную, полагаю, работу. Кхм. Я, честно, не понимаю, почему вы здесь, если только не ради бесплатной еды, и... — он запнулся, но всё же нашёл силы продолжить. — И не понимаю, почему школа это разрешила. Но раз мы собрались, я покажу свою картину. Надеюсь, она вам понравится.       Драко проворчал:       — Тебе стоит поработать над своими ораторскими навыками, Поттер.       Гарри пропустил колкость мимо ушей и сдёрнул с картины ткань. В зале воцарилась мёртвая тишина.       Холст был огромным — примерно три на пять метров. С неба мягкими мазками падал снег, он лениво кружился в воздухе и укрывал землю нежной вуалью. Сверкающие снежинки отливали красками едва забрезжившего рассвета. С высоких заснеженных деревьев свисали кристаллы льда, от которых доносился едва уловимый, тонкий звон. Золотые лучи солнца преломлялись в ледяных гранях, наполняя воздух неземным сиянием. Одна из сосулек напоминала призму: свет проходил сквозь неё, распадался на радугу и окрашивал снег в тёплые тона.       По холсту важно расхаживали белоснежные павлины. Их перья отливали золотом и розовыми отблесками зари. Окружённые танцующими снежинками, птицы неторопливо двигались сквозь зимний пейзаж в сиянии наступающего утра.       Гарри нервно переступил с ноги на ногу. Тишина затянулась, люди застыли в восхищении.       Первый звук раздался лишь спустя три минуты. Профессор Дамблдор поднялся со стула, откуда до этого любовался работой, и медленно захлопал. В тот же миг наваждение рассеялось, и зал наполнился оглушительными аплодисментами. Люди потянулись к Гарри. Студенты, которых он почти не знал, хлопали его по плечу, поздравляли, осыпали похвалами. Оливер Вуд, едва сдерживая слёзы, твердил всем вокруг:       — Лучший ловец за последние полвека! Я всегда знал, что у него золотые руки!       Макгонагалл крепко обняла Гарри, и он услышал её тихий голос:       — Я так горжусь тобой.       Он и не подозревал, как сильно ждал именно этих слов.       В толпе затесался журналист. Он спросил, можно ли сфотографировать Гарри, и тот кивнул.       — Признаться, я относился к этому скептически, и теперь чувствую себя полнейшим дураком, — мужчина покачал головой и сделал несколько снимков.       Следом подошла делегация гоблинов.       — Мы заинтересованы в инвестициях. Ждём вас в Гринготтсе в любое удобное время, мистер Поттер.       Чудаковатая женщина, пахнущая хересом, буквально тряслась, сжимая его руку.       — Видеть души — забытый дар. Используй его мудро, — прошептала она и уплыла прочь, сияя, словно праздничное украшение.       Всё это настолько ошеломило Гарри, что он первым покинул зал и сел на ступени, дожидаясь, когда это безумие утихнет.       Мгновением позже его нашла Гермиона. Она опустилась рядом, прислонившись к его плечу. Они сидели в уютной тишине, прикрыв глаза, и прислушивались к далёким звукам праздника, пока их не отыскал Драко. Слизеринец был непривычно хмур и молчалив. Он протянул кожаный мешочек, который Гарри с недоумением повертел в руках.       — Твои деньги, Поттер, — раздражённо бросил Драко.       — А, точно, — спохватился Гарри. — Я чуть не забыл.       Пока Драко бурчал себе под нос что-то о гриффиндорцах и отсутствии у них здравого смысла, Гарри открыл мешочек и с тревогой заглянул внутрь.       — Тут слишком много.       Драко поджал губы, ему явно было неловко.       — Поверь, Малфои скорее недоплачивают, — отрезал он. — Здесь восемьсот галлеонов. Но ты, конечно, слишком туп, чтобы пересчитать. Не потрать всё сразу, Поттер. Это было бы позорно даже для тебя.       Гарри попытался вернуть мешочек обратно, но Драко отстранился.       — Я говорил, что цена картины — десять галлеонов. Ты не можешь просто взять и заплатить столько!       Драко с презрением фыркнул:       — Могу. И заплачу, — он помедлил, а затем склонился так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Цени себя, — твёрдо сказал он, — а иначе так и останешься беспризорным сиротой, пока от тебя не избавятся.       С этими словами Драко выпрямился и направился обратно в зал.       — Помни, Гарри, — бросил он через плечо, — Малфои всегда недоплачивают.       Гарри озадаченно посмотрел вслед. Гермиона покачала головой и положила руку ему на колено.       — Ты же понимаешь, что это только начало? — тихо спросила она.       Гарри резко втянул воздух и прикрыл глаза. Из Большого Зала донеслись возгласы:       — Это мой лучший друг!       — Ты должен мне сорок пять галлеонов...       — Настоящий мастер!       — Теперь-то верите? Он в нашем классе искусств! Мы видели, как он неделями сидел над этой картиной.       И мысль, которая звучала так часто, что уже стала рефреном:       Он гений.       Гарри медленно выдохнул.       — Да... — в его голосе смешались скорбь и надежда. — Я знаю.

***

      Не прошло и дня, как Гарри вновь оказался в своей комнате на Тисовой улице. Вчерашний праздник казался волшебным сном. Тот мальчик в мантии из лучшего шёлка, беседующий с инвесторами, казалось, не имел ничего общего с этой пыльной каморкой, въевшейся грязью и издевательски зарешечёнными окнами.       В старых обносках Дадли, висящих мешком, Гарри чувствовал, что наконец-то снова стал собой — «фриком» и «странным мальчиком со сломанными очками».       Он вытащил дневник из наволочки, куда спрятал его накануне, и долго вертел в руках, водя пальцами по потёртой кожаной обложке. Глубоко вздохнув, Гарри открыл его и медленно начал листать, разглядывая рисунки. Затем нерешительно достал перо и занёс его над страницей. Он так долго подбирал слова, что оставил на бумаге несколько клякс.       Гарри чувствовал, что каким-то образом приковал к себе всё внимание Тома. В воздухе повисло тяжёлое ожидание, и Гарри на секунду забыл, как дышать. Он всё ещё помнил, как Том сидел на нём сверху, своей тяжестью вжимая в землю. Но также помнил, как тот невесомо целовал его в лоб и дорожил им, словно чем-то бесценным.       Гарри написал:       «Думаю, мне нужно ещё время».       Наверное, это ложь. Он ненавидел ждать. Он так долго был один.       Чернила тут же впитались в бумагу. Гарри старался не замечать, как вдоль позвоночника поднимается волна разочарования. Часть этого чувства, определённо, принадлежала ему самому. Изящным почерком на странице проступил ответ:       «Столько, сколько нужно. Я буду ждать тебя. Хоть вечность».       Гарри закрыл глаза, пытаясь прогнать образ Тома, одинокого, веками томящегося в безжизненном мире в ожидании того, кто развеет его тоску. И, прямо как в ту ночь, когда Том сказал, что убил бы ради него, Гарри вывел:       «Я бы не хотел этого».       Гарри не хотел, чтобы Том вечно существовал в одиночестве. Никто не заслуживает подобного. Даже тот, кто мог бы убить его родителей, сложись обстоятельства иначе (но они сложились именно так). Даже тот, кто не дышит, но от кого у Гарри перехватывает дыхание. Никто не заслуживает вечности в пустоте.       «Я скучаю по тебе», — дописал Гарри.       К горлу подступил комок. Гарри с яростью подавил непрошеные слёзы, закопав под грузом мести. У него нет права плакать. (Это его вина.)       Дневник стал тёплым, словно был безмерно доволен. На странице проступила надпись:       «Я тоже скучаю, дорогой. Я здесь, когда бы я тебе ни понадобился».

***

      Гарри долго ворочался и лишь под утро провалился в тревожный сон. В ту ночь он укрылся в недавно обнаруженной нише на балконе Астрономической башни и смотрел на небо, усеянное звёздами, которые когда-то сам нарисовал. Сотворённый им лунный свет окутывал серебром каждую травинку, выросшую по его воле. Дыхание срывалось с губ мягкими облачками пара. Гарри провожал их полусонным взглядом, понимая, что принёс в этот мир даже ветер. Обилие собственных творений вокруг пугало. Казалось, он создал этот мир из фантазий и графита, будто бог, пришедший Извне.       Но я не бог, и мне не нужны молитвы.       Гарри услышал мягкие, уверенные шаги и решил, что сегодня не хочет возвращаться в свою унылую пустую комнату в одиночестве. Он выпрямился, вышел из укрытия и сразу же увидел Тома. Тот замер в нерешительности, затем протянул руку, словно отчаянно жаждал прикосновения, но не был уверен, позволена ли ему такая милость. Гарри шагнул навстречу. Том чуть прищурился (он всегда так делал, когда был доволен) и тоже сделал шаг.       Гарри захлестнули тоска и одиночество, которые уже прочно обосновались и скреблись в сердце. Казалось, если он проведёт ещё хоть минуту наедине с собой, то уже никогда не оправится. Он ускорился — шаги застучали по отполированному камню — и с разбегу бросился в распахнутые объятия.       Руки Тома крепко сомкнулись на спине Гарри. Тот инстинктивно уткнулся в твёрдую грудь, чувствуя поцелуй в макушку. Отпускать не хотелось.       — С возвращением, — прошептал Том.       Гарри шмыгнул носом, позволяя объятиям затянуться. Он знал, что у них есть всего несколько минут, прежде чем наступит утро и он вернётся в реальность. Он не хотел уходить, ещё нет, но...       — Я не могу остаться надолго.       Том прижал его сильнее.       — Я знаю, — тоскливо отозвался он. — Но можем мы... можем так постоять, пока ты не уйдёшь?       Его голос был непривычно мягким и тихим. Уязвимым.       Гарри уткнулся лицом в шею Тома. Тепло разлилось по телу от затылка до кончиков пальцев. Ему так отчаянно хотелось быть нужным. Правда это или ложь — сейчас стало неважно. Он хотел чувствовать себя любимым и готов был принять этот яд как лекарство.       — Да.       Они стояли, безмолвно обнявшись, пока Гарри не исчез, всё ещё протягивая руки к Тому.       Полные слёз глаза встретили новый рассвет.       Конец первой части.