Большее
5 апреля 2026 г., 23:25
В детстве Гарри часто просыпался от топота Дадли по лестнице. Громкое «бум-бум-бум» — и с потолка прямо на лицо сыпалась штукатурка и пыль. Каждое утро его встречали тёмный чулан, паутина и запах отбеливателя. Гарри тихо кашлял, пытался хоть как-то пригладить торчащие во все стороны волосы и ждал, пока щелчок задвижки напомнит о том, что пора готовить завтрак. Стараясь не обращать внимания на презрительные взгляды, Гарри прошмыгивал между огромной глыбой-дядей и угловатой, костлявой тётей и принимался за яичницу с беконом для бесценного Дадлички. После собственного скудного завтрака (вдвое меньшего, чем у кузена) и мытья посуды ему иногда разрешали принять душ.
С переездом в нормальную комнату кое-что изменилось. Сложно просыпаться от «бум-бум-бум» и скрипа ступенек, если ты теперь живёшь на втором этаже. Дадли этот факт приводил в смятение: зачем теперь топать и прыгать, если чулан пуст? Кузен, однако, был упрям и отказывался менять привычки. Неизменным оставался и звук открывающихся замков, к которому Гарри уже привык. Быстрые, резкие щелчки давали знать, что начинается новый день.
Однако этим утром Гарри проснулся ещё до того, как к его двери подошли. Глаза блестели от слёз, и в этом не было ничего удивительного: во сне он, как обычно, тянулся к Тому, но реальность вынуждала просыпаться в одиночестве. Гарри представлял, каково было бы однажды, хоть раз, встретить утро в обнимку с человеком, который крепко прижимал бы его к себе и целовал в макушку. Они могли бы вместе смотреть на восход, придумывать названия плывущим облакам и наблюдать, как рассвет озаряет мир тёплыми красками. Гарри это бы точно понравилось.
Робкие попытки солнца пробиться через мутное зарешечённое окно были тщетны, и лишь несколько случайных лучей проложили себе путь сквозь грязь и щели между досками.
— Думаешь смыться отсюда, как прошлым летом, а, мальчик? — спросил как-то Вернон, угрожающе шевеля усами. — Я лично приколотил эти доски так, что никто не войдёт. И не выйдет.
В комнате пахло сыростью и пожухлой травой. Гарри сидел на рваном матрасе в ожидании момента, когда вновь понадобится своей «дорогой семье».
Этим летом дядя и тётя вплотную взялись за здоровье своего любимого сына. Оправдания про «широкую кость» и так завели ситуацию слишком далеко и никак не объясняли прибавку веса в два стоуна. Поэтому для Гарри день начинался с нарезки грейпфрутов и приготовления тостов из цельнозернового хлеба. Мальчик точно не знал, воспринимал ли Вернон его чрезмерную худобу как личное оскорбление, или дело было в готовке, но опекун теперь срывался на него при каждой удобной возможности. Дадли, беря пример с отца, постоянно задирал кузена и приглашал Полкисса присоединиться к «охоте на Гарри».
— Наш мальчик такой популярный, — умилялась тётя Петуния.
В этот период Гарри часто рисовал в дневнике, переписывался с Томом и старался лишний раз не попадаться Дурслям на глаза, с нетерпением ожидая возвращения в Хогвартс.
Ещё два месяца. Он справится.
Услышав звук отпираемых щеколд, Гарри нахмурился. Дядя Вернон обычно отпирал замки почти без пауз. Но сейчас кто-то не спеша возился с каждой защёлкой, оборот за оборотом, и эти заминки казались неправильными, словно человеку за дверью не хватало решительности. А потом он услышал знакомый стук, подобный барабанному бою, который в детстве каждое утро отдавался в висках и заставлял пыль сыпаться с потолка прямо в глаза. Стук был громким и слишком сильно напоминал то самое «бум-бум-бум», которое Гарри так ненавидел.
Дадли.
По ту сторону двери стоял Дадли.
Гарри не успел вовремя спрятать дневник, когда его грузный кузен ввалился через небольшой дверной проём. Заметив, как Гарри торопливо запихивает книгу в наволочку, Дадли подозрительно прищурился. Казалось, сама мысль о том, что Гарри что-то прячет, привела его в восторг. По мнению Дадли, у кузена не было ничего ценного, кроме школьных вещей, которые отец запирал каждое лето в чулане. Если Вернон узнает о дневнике, у Гарри будут большие неприятности.
Что сделает Дадли? Позволит любопытству взять верх и отберёт дневник? Или сразу побежит к отцу, чтобы вдоволь насладиться страданиями кузена? А может, сначала посмотрит на потрёпанные страницы и уже потом пойдёт жаловаться? Гарри не знал, какой исход хуже, а Дадли, похоже, и сам ещё не решил, как себя вести.
Нужно было как-то разрядить обстановку. Гарри напустил на себя скучающий вид и, сдерживая дрожь в голосе, проговорил:
— Это просто книга, Дадли.
Если он что-то и знал о кузене, так это то, что книги того совсем не интересовали.
— Что за книга? — с вызовом спросил Дадли, подходя ближе.
— Обычная, скучная книга.
— Это уже я буду решать, — он потянулся к наволочке, но Гарри схватил её обеими руками и прижал к животу, сгибаясь в защитном жесте.
Дадли злобно зарычал и неожиданно сильно оттолкнул мальчика. Тот мог поклясться, что в этот миг почувствовал всепоглощающую горячую ярость Тома. Гарри с глухим стуком ударился затылком о стену, и Дадли без труда выдернул наволочку из его ослабших рук. Дневник вывалился на пол, и кузен наклонился, чтобы его поднять. Какое-то время в комнате были слышны лишь его тяжёлое дыхание и болезненные выдохи Гарри. Дадли выпрямился, одёрнув на широком животе задравшуюся футболку. Он торжествующе сжимал в руках книгу в кожаном переплёте и, рассматривая обложку маленькими поросячьими глазками, пытался понять, что именно он держит.
— И что это? — издевательски протянул Дадли. — Секретный дневник малыша Поттера? — он рассмеялся Гарри в лицо. — Ты что, девчонка, что ли?
Гарри стиснул зубы.
— Отдай его, Дадли. Тебе всё равно не понравится. Я же скучный, помнишь?
Но кузен даже не обратил на него внимания. Он плюхнулся на кровать Гарри, заняв почти половину, и открыл дневник на случайной странице.
— Давай посмотрим, какие грязные секретики ты прячешь... О... — он замолк, когда его взгляд упал на один из рисунков: цветущий луг, где ипомеи и герани переплетались с красными розами и белыми лилиями. Дадли растерянно спросил: — Это ты... сам нарисовал?
Гарри, скорее всего, заработал небольшое сотрясение и соображал куда медленнее, чем обычно. Чувствуя себя совершенно выбитым из колеи, он лишь молча кивнул. Кузен выдавил из себя смешок и заявил:
— Я всегда знал, что ты чёртова баба. Ни капли мужского.
Гарри закатил глаза.
— Да-да, ты, как всегда, прав, Дадли. Хотя если «быть мужиком» значит быть похожим на тебя, то я уж как-нибудь обойдусь, спасибо.
Дадли проигнорировал его комментарий (если вообще понял) и перелистнул на страницу с рисунком лодки, плывущей по залитой лунным светом воде. Кажется, у него пропал дар речи, когда со страниц вдруг повеяло настоящим мягким бризом. Он снова перевернул страницу, затем ещё одну. Взгляд жадно скользил по наброскам звёздного света, парящих мётел, шоколадных лягушек, Большого Зала во время пира... Это была магия. Магия, к которой ему никогда не позволяли прикоснуться.
Глаза Дадли наполнились алчностью. Именно так он смотрел на вещи, которые отчаянно желал получить и потом использовал, пока они не ломались. А они всегда ломались. (Кроме той кошки, которой удалось сбежать. Счастливица.)
И Гарри всегда должен был отдавать Дадли всё, чего тот пожелает. Всегда. В их доме это было негласным правилом. Но он не мог поступить так с Томом и не собирался отказываться от целого года, потраченного на поиски себя, от мира, который создал лишь карандашами и собственными мечтами. Если понадобится, он будет драться. Он всегда будет бороться за своё право творить.
— Дадли... — предостерегающе начал Гарри.
Но кузен лишь шикнул на него и продолжил рассматривать рисунки, не спеша перелистывая страницу за страницей. На его губах играла изумлённая улыбка. Он походил на ребёнка, впервые выглянувшего в окно самолёта и осознавшего, что значит летать.
Внезапно Дадли замер: судя по всему, один из рисунков полностью поглотил его внимание. Улыбка мальчика померкла, пальцы крепко сжали кожаную обложку дневника, а лицо выражало крайнее напряжение. Гарри не помнил, чтобы тот когда-либо выглядел настолько потрясённым. Погрузившись в свои мысли, Дадли обводил толстым пальцем линии на бумаге и даже не заметил, как прядь светлых волос упала ему на глаза. Он никогда прежде не был так сосредоточен.
Вдруг лицо Дадли озарил свет, словно рядом замерцал маленький тёплый огонёк, и Гарри каким-то внутренним чутьём понял, что кузен рассматривает рисунок чулана под лестницей. Тот самый набросок, который он не показывал даже Гермионе. Возможно, внимание Дадли привлекли замки на двери снаружи, маленькие ползающие пауки или старые бутылки с отбеливателем, едва освещённые мерцающим пламенем. А может, он сейчас с нежностью вспоминал, как прыгал по ступенькам, заставляя лампу мигать и гаснуть от оглушительного «бум-бум-бум».
Сердце Гарри торопливо забилось. Он ждал, что кузен вот-вот рассмеётся, но, к его удивлению, этого не произошло. Бросив последний выразительный взгляд на страницу, Дадли осторожно, почти благоговейно, закрыл книгу и, не говоря ни слова, робко вернул её Гарри. Тот сразу же прижал дневник к груди и уставился на кузена округлившимися глазами.
Дадли открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал и поднялся с кровати. Протянув руку, он медленно, чтобы Гарри не отшатнулся, похлопал его по плечу. Был ли это знак признательности? Гарри не знал.
Дадли грустно улыбнулся.
— Знаешь... — он замялся, пальцы нервно постукивали по бедру. — Думаю, мне не нужны были две спальни.
На извинение эти слова походили мало, но они были лучшим, что Гарри слышал за всё лето.
Дадли покинул комнату, оставив дверь открытой.
***
Самым ранним воспоминанием Тома была детская кроватка с облупившейся краской на бортиках, рассохшимися деревянными досками и с несколькими выломанными прутьями. Он сидел в ней, сжимая в кулачках серое, почти бесцветное одеяло с разводами, оставшимися от других детей, и чувствовал запах плесени из прачечной, где размещали самых маленьких. Веки были тяжёлыми, глаза слипались от усталости. И всё же он чувствовал, что горячо желает... иного. Его не устраивали ни колючая ткань, которую здесь называли одеждой, ни маленькая ветхая кровать. Он хотел... Нет. Он заслуживал большего. Том потянулся маленькой ручкой к краю, обхватил перекладину пальцами и пожелал, чтобы там, снаружи, было что-то помимо этого ужасного существования. Он получил ответ. Прутья осыпались пеплом, деревянный каркас кровати засверкал, покрытый свежим лаком, а вместо обычного одеяльца на ней появилось пуховое. И теперь он сидел на своей новой «взрослой» кровати, уютно укутавшись в мягкое тепло. Так Том впервые понял, что значит хотеть большего. Он был достаточно могущественен, чтобы получить всё, что пожелает. Мог выйти за пределы каменных стен приюта-тюрьмы, о котором никогда не просил. Он был... уникальным в самом лучшем смысле этого слова. Утром, когда равнодушная смотрительница обнаружила мальчика с ангельским личиком спящим посреди пепла в её пуховом одеяле, все уже шептались о демоне. Она отобрала у него вещи и заперла на чердаке, но с тех пор Том Реддл никогда не был прежним. Он брал, брал и брал, постоянно желая большего.***
Когда Гарри впервые начал рисовать в дневнике, Том убеждал себя, что это и есть предел его мечтаний. Разве он мог желать чего-то ещё? Лишь посвятить себя новой религии и с благодарностью принимать разрушение своего монотонного существования. Со временем он стал для Гарри кем-то особенным. Тем, с кем тот мог делиться своими снами и мыслями. И, что самое главное, в глазах своего художника он по-прежнему оставался человеком. В тёмных водах озера отражалось серое небо. Том сидел на берегу, опустив ноги в воду, и размышлял о происходящем. Казалось, только что обретённая радость была ложной, а привычное общение с Гарри больше не приносило прежнего удовольствия. Тому было недостаточно. Его останавливал лишь страх того, что Гарри узнает, кем... чем он был на самом деле, и отвернётся от него. Поэтому Том решил уделять мальчику меньше времени, чтобы не дать ни единого повода для подозрений. Но тайна всё равно была раскрыта. Гарри узнал правду, долго захлёбывался слезами, а потом... простил. (Ах, этот сладкий вкус прощения.) Его не бросили. Его приняли. И теперь все мысли Тома сводились к Гарри. Эта потребность была сильнее желания заполучить коллекцию камней Элисон Годдал или конфеты Эдвина Мессера. Сильнее прихоти увидеть Малфоя на коленях перед полукровкой с благоговейным шёпотом: «Мой Лорд». Запертый в своём мире, Том не мог по-настоящему прикоснуться к Гарри, почувствовать пальцами тепло его кожи. Он наблюдал за мальчиком и его мерзкой семьёй со стороны и даже не мог использовать палочку, чтобы проклясть или убить этих идиотов. Но Том не привык быть простым зрителем. Для возвращения в реальный мир нужна душа. Гарри, конечно, никогда ему этого не простит, но он и не должен узнать. Магглы были бесполезны, зато в Хогвартсе Том без труда найдёт подходящий источник силы. Он поглотит душу какого-нибудь ребёнка, обретёт плоть и снова станет живым. И как только его сердце вновь забьётся, он придёт к Гарри и останется с ним навсегда. (Конечно, Тому снова придётся лгать, но...) На поверхности озера плеснулась рыба, заставив Тома зажмуриться и увернуться от холодных капель. А затем его разум словно погрузился в ледяную воду, когда высокий жирный мальчишка приблизился к его Гарри, бесценному Гарри, и толкнул его с такой силой, что тот ударился о стену. Ярость. Том не испытывал ничего подобного уже больше пятидесяти лет и почти забыл, каково это. Но когда он увидел, как этот огромный мальчик презрительно разглядывает мир, созданный его художником, то почувствовал, как искры ненависти сжигают ясный разум, а мысли начинают пылать. Смотри. Смотри на магию, которой у тебя никогда не будет. Смотри на чудеса, которые тебе не суждено творить. Это настоящий волшебный мир, и ты недостоин быть его частью. Том знал, что нужно показать этому толстому магглу. Он перенёс сознание мальчика в чулан под лестницей, вкладывая в его тупую голову одиночество, отчаяние и невыносимую потребность в любви. Почувствуй то же, что чувствовал Гарри. Почувствуй, как холод день за днём пробирается под кожу, когда ты в ловушке и заперт на все замки. Вдохни едкий запах грязи, отбеливателя и изъеденной молью одежды, почувствуй, как твои единственные друзья-пауки щекочут шею. Как тебе кровать, от которой осталось одно название? Интересно, будешь ли ты ощущать себя живым, когда лампочка погаснет? Тебе нравится, мальчик? Тебе весело? Всё, что у тебя есть — всё, что было у него, — этот небольшой огонёк, который никогда не был реальным. Том ощутил эхо чужих эмоций, которые хлынули сквозь страницы прямо в сердце. Печаль вперемешку с сожалением. В хаосе чувств звучала только одна мысль. Моя вина. Том не мог с уверенностью сказать, принадлежала ли она этому магглу или ему самому. Когда дневник вернулся в руки Гарри, самого дорогого для него человека, Том расслабился и не смог сдержать задумчивой улыбки, полной мрачного удовольствия. Толстый мальчишка заслужил это. (Возможно, Том тоже.) Среди отголосков эмоций он уловил лёгкую растерянность и неуверенную радость. Сквозь туман пробился образ, и Том понял, что маггл выразил нечто вроде сожаления. И Гарри, поистине всепрощающее создание, пришёл в восторг от одной простой фразы. Видишь, Гарри? Чувствуешь, как ты счастлив, когда я о тебе забочусь? Я мог бы сделать для тебя намного больше. Вместе с этой мыслью вернулось тёмное, зудящее желание стать полноценным человеком, кем-то большим, чем призрак, десятилетиями запертый в своих распадающихся воспоминаниях. Том раздражённо поднялся и прошёлся вдоль берега, раздумывая, что делать дальше. Внезапное чувство, что за ним кто-то увязался, словно утёнок за матерью, заставило обернуться. Он увидел потрясающую белоснежную паву, которая появилась в этом мире около недели назад. Вероятно, она была частью заказа, который его художник рисовал для некоего благодетеля, заинтересованного в его творчестве. Том, хоть и был лишён воображения, считал себя человеком культурным и решил, что паву будут звать Нэж. Глупая птица привязалась к нему настолько, что это начало раздражать. Она щипала траву, истошно кричала на своё отражение в озере и жалобно требовала внимания. И если Том иногда потакал ей, то только потому, что это понравилось бы Гарри, а вовсе не из-за тяги к прикосновениям или чего-то подобного. Резко остановившись, Том строго посмотрел на птицу. Она подняла голову. Нэж... что-то жевала. Том подошёл ближе, опустился на колени и какое-то время просто смотрел, как та чистит перья. Потом положил руку птице на грудь и застыл. Сердцебиение. И дыхание. Гарри создал в его мире живое, настоящее существо. Ответ всё это время был у Тома перед глазами, и он не знал, хочется ему смеяться или плакать. Всё началось с одинокого дерева с влажной корой и скрюченными ветвями. Ива стала началом конца его одиночества и серого существования. Она с самого первого дня была живой. Бесспорное доказательство того, что за пределами бессмертия дневника существовало нечто большее. Теперь жизнь цвела повсюду. Хогвартс, бывший когда-то обычной имитацией воспоминаний, наполнился ярким светом и порхающими у стен бумажными снежинками. В гостиной Гриффиндора трещал камин, в теплице взошёл настоящий аконит, а в Запретном лесу, наполняя воздух сладким ароматом, прорастали цветы. Замёрзшее поле для квиддича покрывала трава. Как и всё живое, она постепенно росла, желтела и увядала. Пауки из чулана разбежались по разным уголкам приюта, где плели паутину и пожирали моль. В озере плескалась рыба, которая пощипывала пятки во время купания. Вот уже несколько месяцев Том был окружён дыханием жизни. Мир ожил. Всё вокруг подчинялось циклу рождения и смерти. Всё стало настоящим. (Всё, кроме него.) И это было... прекрасно. Жизнь оказалась невероятно прекрасной. Хрупкой, как покрытые росой крылья бабочки, но наполненной неукротимым стремлением рисковать и становиться мудрее. И это означало... означало... что Гарри мог создавать саму жизнь. И если у него получилось сделать это здесь, в дневнике, то получится и снаружи. Если Гарри нарисует Тома... Нет, если они нарисуют его вместе, тогда, возможно, он узнает, что значит снова быть живым. Том открыл дневник на чистой странице и достал перо. Он не написал «Привет», «Доброе утро» или «Как дела, Гарри?» Он вообще ничего не написал. Он начал рисовать. Перо чертило на бумаге чёткие линии, изображая мягкие, ухоженные волосы, развевающиеся на ветру. Том действовал неумело, пальцы быстро перепачкались в чернилах, но он мог думать лишь о том, что решение всегда лежало на поверхности. Рука разболелась, словно в неё начала возвращаться чувствительность, а по спине разлилась дрожь от осознания, что он уже не просто тень человека и бледная имитация себя настоящего. Это было доказательством того, что он существует, что скоро он станет кем-то... большим.
