It Takes Three

***

Поезд с протяжным скрипом остановился на станции Ёнхэ-мён уезда Косон, и Хонджун торопливо, ведь остановка в этом местечке всего лишь две минуты, сполз на низкую асфальтированную платформу. Городок в обе стороны от станции казался живым, несмотря на свою навевавшую тоску отдаленность и старость, которая читалась по облупившейся краске заборов и покрытому трещинами асфальту. N-Мён, куда Хонджуну было выписано распределение на работу, находился западнее, в двадцати минутах на машине: через него железная дорога не проходила. В конце платформы Хонджун заметил мужчину и махнул ему рукой, предположив, что это был Минги — хозяин дома, в котором предстояло жить Хонджуну до получения квартиры, и его личный водитель на сегодня. Минги отсалютовал в ответ и бодро зашагал к Хонджуну. Одет его вынужденный спутник был просто, по-мужски: прямые джинсы, серая летняя рубашка и кожаная куртка. Хонджун нашел забавными его не по погоде (была только середина сентября) закрытые туфли. — Приветствую в Косон-до, господин Ким! — весело сказал подошедший и с легкостью подхватил дорожную сумку Хонджуна, а затем зачем-то и чемодан на колесах, оставив Хонджуна с одним рюкзаком. — Я Сон Минги, будем знакомы. Простите, руку пожать не смогу, уже занял обе вашими вещами. — Да зачем же вы чемодан-то взяли? — Станция тут — одни выбоины. Не докатится ваш чемодан до машины. Хонджуну пришлось согласиться. Половина трещин и ям в асфальте уже поросла сорняками. Минги тащил его пожитки резво, как человек привыкший к физическому труду, и Хонджуну вдруг стало неловко вспоминать, с каким трудом и пыхтением он нес сумку от такси до платформы вокзала. Хонджун — как ему казалось, символично — запинался и подворачивал ноги на каждом камне. Неухоженная станция и грунтовая дорога вместе со всем его естеством сопротивлялись, не подпускали к старенькому пикапу, из которого дороги назад уже не будет. — Да не пристегивайтесь вы. Тут ни одной машины на дороге нет, и кабанов в лесу всех давно истребили — уже лет пять как на дорогу не выскакивали. У Хонджуна на секунду потемнело в глазах. Ему совсем дурно стало от этого богом забытого местечка, и, несмотря на заверения Минги, он решил натянуть на себя ремень безопасности. — Неразговорчивый? — спросил Минги, заводя машину. Хонджун покачал головой. — Стеснительный. — Вы это свое городское бросьте. Лучше расскажите, как добрались? Как вам Ёнхэ? Не хотите прогуляться по центральной улице, пока время есть? Бывали в нашем уезде когда-нибудь? Хонджун едва успел ответить "нет", как Минги снова завалил его вопросами. Его отрывистый и шипящий южный диалект требовал от Хонджуна пару лишних секунд анализа фраз. Минги казался возбужденным, сам это замечал и извинялся: — Простите, Хонджун-сси, редко общаюсь с кем-то новым. Вблизи стало заметно, что рубашка Минги была накрахмалена до хруста, а джинсы настолько идеально выглажены, что Минги до станции, должно быть, вел машину стоя. Туфли его блестели, без складок на тыльной стороне — только из коробки. И Хонджун поймал себя на пугающей мысли, насколько же большим событием был его переезд. Несмотря на общую простоту и попытку изобразить непреднамеренность в выборе одежды, Минги встретил его в таком виде, будто пришел на собственную свадьбу. Эти маленькие знаки говорили о том, что Хонджун оказался в беспробудной глуши. Он обессиленно растекся на пассажирском сидении. Старая машина скрипела и гремела даже на ровном асфальте трассы. — Извините, что так много болтаю, вы, наверное, утомились в дороге. Но я бы хотел вас все-таки лично поблагодарить за то, что приехали в N-мён. Вы, должно быть, знаете, что я работаю в местной больнице медбратом, — Хонджун не знал, но принял к сведению, — И нашу сложную ситуацию я хорошо знаю: доктор Чон, хирург, вышел на пенсию по состоянию здоровья. Болезнь Паркинсона. А без хирурга нехорошо остаться... Весь город благодарен вам, что вы согласились помочь, даже приехали из самого Сеула! Хонджун поежился от похвалы, которую не заслуживал. — Вы герой, доктор Ким, — отвесил Минги щедрый комплимент. — Спасибо, но... Минги его перебил. Хонджун в какой-то мере был ему благодарен — он сам не понял, чем хотел апеллировать, ведь об истории распространяться совсем не хотелось. — Моя семья приготовила праздничный ужин, обязательно попробуйте утку, мама потрясающе ее готовит. А вот пигоди не пробуйте, это я их делал, сыроваты вышли... — Минги неловко улыбнулся. — Можно на панмале, — бросил Хонджун. — Ах, это будет неловко. — Не переживай, — Хонджун первый обратился на "ты", чтобы задать темп, — Мы ведь, наверное, одного возраста. И нам еще жить вместе... Пикап остановился у живой изгороди, за которой Хонджун мог разглядеть двухэтажный дом — большой, но совершенно несуразный из-за косоватых пристроек и их обшитых профнастилом стен. Родители Минги оказались примерно такими, какими Хонджун мог представить людей за пятьдесят, проживших всю жизнь в маленьком городе: по-деревенски загорелая суетливая аджумма и молчаливый аджосси. Отец Минги заметно хромал, и Хонджун на взгляд предположил артроз бедренного сустава. В доме пахло кимчи, рыбой и чем-то землистым, половицы скрипели, маленькая люстра желтовато-тускло освещала гостиную. Привыкший к минимализму съемных квартир Хонджун чувствовал головокружение от какого-то безумного количества домашних деталей: фигурки на каждой полке, магниты и заметки на холодильнике, вышитые салфетки, покрывала, фотографии, журналы — все, по чему Хонджун не скучал после того, как покинул родительский дом. Весь вечер сопровождался неоправданным благоговением перед Хонджуном, которое его смущало и душило и от которого он всеми силами пытался улизнуть в свою комнату на втором этаже дома. Хонджун отвечал сухо, но с вежливой улыбкой, балансируя между попытками закончить ужин как можно быстрее и вести себя достаточно уважительно с родителями Минги. Несмотря на свое нежелание присутствовать в этом месте Хонджун старался быть учтивым: в конце концов, эта гостеприимная семья не виновата в его участи. Во время ужина Хонджун чувствовал раздражение, а потом стыд за неумение его скрыть. В тесной кухне было жарко, по вискам стекал пот, и от запаха сыроватых пигоди начинало подташнивать. Не выдержав, он сослался на усталость и, поблагодарив семью Сон за теплый прием, ушел в свою комнату. Он был утомлен. И измотала его не столько дорога, сколько тягостное предчувствие безрадостного будущего. Хонджун распахнул окно, позволив прохладному вечернему воздуху ворваться в комнату. С улицы тянуло рыбным запахом океана, его влагой и монотонным шумом. Дом семьи Сон был всего в нескольких сотнях метров от берега. Хонджун мерял комнату крадущимися (ведь половицы скрипели нещадно) шагами. Он чувствовал такое раздражение, что не мог его скрыть даже наедине с собой, где зрителей его недовольства не было. Хонджун тер кожу на шее и груди, кривил губы и едва сдерживал порывы что-нибудь пнуть. Ему не нравилось все: N-мён со своими жалкими десятью улицами, соленый бриз океана, от которого у Хонджуна к вечеру чесалась кожа, пестрый дом, безвкусные обои в цветочек в его комнате, даже Минги ему претил. Из своего уважения к старшим Хонджун все-таки старался не думать плохо хотя бы о чете Сон. Всё в N-мёне было тем, от чего Хонджун всегда старался держаться как можно дальше. Все было стагнирующим, провинциально грубым и безысходным. Хонджун чувствовал такую ненависть к этому месту, какую не чувствовал даже к своим самым злостным обидчикам в школе. Он ненавидел все, но еще более ненавистной была мысль, что ему придется смириться, чтобы выжить. Хонджун оказался похоронен здесь заживо. Как он вообще мог думать о смирении? Все его старания, бессонные ночи в университетские годы, пропущенная ради учебы молодость, принесенная в жертву медицине личная жизнь — все обратилось в пыль. Как бы Хонджуна ни мучали амбиции, которые он теперь никогда не реализует, пропуская самые важные годы клинической практики, больше всего его терзала невозможность использовать свои навыки в полной мере. Вместо того чтобы спасать жизни со скоростью конвейера где-нибудь в сеульской клинике, он будет сидеть и ждать одну операцию в неделю по удалению аппендикса. Это просто бессмысленное расточительство его врачебного ресурса. А еще это просто было несправедливо. Но Хонджун, вспоминая о своем незаслуженном и беззаконном суде, хотел только начать мылить веревку, поэтому рефлексию он пресекал. Обида его злила, несправедливость вводила в отчаяние. В конце концов, Хонджун, уже расцарапав кожу на груди, все же ударил стену, не зная, как еще выплеснуть накипевшие эмоции. Голубые цветочки на обоях насмешливо остались неповрежденными, несмотря на то, что в удар он вложил практически всю свою силу. Стыд снова захлестнул его с головой, поэтому Хонджун торопливо переоделся и залез под одеяло. Борьба закончилась тем, что по вискам на подушку потекли слезы. Хонджун беззвучно всхлипнул и закусил губу. Он ненавидел всё и всех.

***

Утром Хонджуна, чутко спавшего в эту полную смятений ночь, разбудили петухи. Он, не чувствуя никакого облегчения от беспокойного сна, лежал в постели и водил пустым взглядом по геометрическим рисункам на пододеяльнике. Ему в них виделись лабиринты, — почти как те, что на крышечках китайских мыльных пузырей — но, несмотря на сосредоточенный поиск, никаких выходов на орнаменте он не находил. С восходом солнца стало спокойнее. Кровать стояла напротив окна, которое осталось открытым с вечера, и Хонджун перевел взгляд на него. Занавески колыхал бриз, а за рядом крыш невысоких домов был виден бескрайний голубой океан с множеством чернеющих островков — вся прибрежная зона на юге усеяна ими. Вчера Хонджун и не заметил красоту пейзажа. Была суббота, а электронные часы на тумбочке показывали шесть утра. Вставать было еще совсем рано. Но Хонджун понял, что уснуть больше не сможет: его сознание работало слишком живо. Он обвел глазами свою комнату, уже не освещенную желтоватым светом люстры, выводящим из себя. Минги вчера несколько раз извинился, что комната небольшая и что она на восточной стороне, пообещал потом купить более плотные шторы и установить кондиционер. В комнате был минимум мебели, вся — деревянная и скрипучая на вид. Пахло старостью и сухой пылью. На Хонджуна вдруг нахлынуло чувство дежа вю, когда он вспомнил деревенский дом своего дедушки, где не бывал уже много лет. Под кожей почувствовалось что-то колючее и морозящее, ведь по крошечной ри, откуда родом его дедушка, Хонджун совсем не скучал. Все там было затхлым, удушающим, немилым сердцу Хонджуна. Со старшим поколением семьи Хонджун не общался последние лет десять, и городок, где он теперь оказался, напомнил ему о прошлом, принеся и напоминания о старых обидах. Несмотря на то что Хонджун не чувствовал себя отдохнувшим, а его мозг как будто чесался от усталости, настроение было куда лучше, чем вчера. Возможно, это была стадия принятия, но вообще-то Хонджун был уверен, что он только на стадии гнева, просто с небольшим проблеском спокойствия. Невольно он снова начал думать о своей участи, но в этот раз рациональнее. Альтернативного пути не было, никакого черного хода, чтобы сбежать от своей судьбы. Поэтому нужно было разработать стратегию выживания. Первый рабочий день был назначен на следующий понедельник, но о больнице еще практически ничего не было известно: мысли о работе он оставил на будущее. Несмотря на обещанную программой квартиру, Хонджуну ближайшие полтора года придется прожить в доме семьи Сон: строительство в N-мёне не поспевало за обещаниями министерства здравоохранения. Три панельных дома на севере города, мимо которых они с Минги вчера проехали, находились на стадии бетонных скелетов. Как здесь жить — Хонджун понятия не имел. Он не знал здешних нравов и не представлял, чего от него ждут, кроме невероятных хирургических чудес, какие обычно случаются только в Сеуле, а до N-мёна доходят лишь статьями в газетах. А, к несчастью, у Хонджуна, помимо работы, была еще и вторая половина его существования, представленная жизнью в доме чужой семьи и неизбежной социализацией с окружающими. Этому месту Хонджун не принадлежал ни плотью, ни сердцем, и поэтому заведомо знал, что будет здесь совершенно чужим. Сближаться ни с кем ему не хотелось, и это было попросту небезопасно: разница между малой родиной его деда и N-мёном не казалась существенной, и только исходя из этого можно было заранее сделать какие-то предположения. А, следовательно, тесного общения (на которое он не смел и надеяться) с кем-либо следовало бы избегать. Хонджун прекрасно отдавал себе отчет в том, как выглядит, как двигается и как разговаривает: начать общаться с кем-то ближе означало неизбежно выдать себя с головой. Он понимал, что вся его манера поведения — весь он целиком — говорит сама за себя, а делать каминг-аут в подобном месте подобно самоубийству. Проще нарисовать на себе мишень и приписать “травля и общественное порицание — сюда”. И все-таки Хонджун знал, как в таких местах важна принадлежность коллективу, и оставаться уж совсем одному ему тоже не хотелось. Чтобы облегчить свою незавидную участь, казалось логичным попробовать завести приятельские отношения с Минги. Кажется, тот был неплохим человеком, хотя и не совсем тем, с кем Хонджуну было бы особенно приятно общаться. Собой Минги представлял какое-то олицетворение местечка, где оказался Хонджун. Минги казался ему слишком грубым, что выражалось даже в его внешности: широкие плечи, большие руки, острые черты лица, выступающие надбровные дуги, — даже его речь была какой-то деревенской, с совсем уж явным южным акцентом. Да и вряд ли у них имелось хоть что-то общее, но Хонджун был не в таком положении, чтобы быть избирательным, даже если на каком-то подсознательным уровне он был с Минги несовместим и в любых других обстоятельствах даже и не задумался бы об общении с ним. Минги ему не то чтобы совсем не нравился. Вполне возможно, что Хонджун был предвзят — ему не нравилось в этом городе абсолютно всё, так что Минги был в заведомо невыгодном положении. Хонджуна от мыслей отвлек звук будильника на первом этаже. Часы показывали восемь. Хонджун принял твердое решение произвести хорошее впечатление на семью Сон, чтобы не осложнять себе жизнь неловкостью внутри дома. Переодевшись, Хонджун спустился на улицу. В саду его встретил Минги. На этот раз он был одет гораздо проще, если вообще его можно назвать одетым — на нем присутствовали только серые спортивные штаны. Он стоял босиком на коротко скошенной траве, расставив ноги шире плеч и бодро наклоняясь в разные стороны. — Как спалось на новом месте? Ничего не беспокоило? Хонджун отрицательно покачал головой. Его беспокоило много чего, но ни с одной из его проблем Минги бы ему не помог. — Воздух здесь очень чистый, поэтому спалось хорошо. — Это да, — заключил Минги и в подтверждение своих слов вдохнул полной грудью. — Не хочешь присоединиться? Сквозь полное душевное уныние Хонджун все-таки улыбнулся, просто благодарный, что Минги был к нему достаточно дружелюбен. Хонджун встал сбоку и чуть позади, повторяя движения Минги. В Сеуле он пару раз в неделю ходил (без энтузиазма) в зал и теперь быстро осознал, как отставал от Минги, который, казалось, без особых усилий мог бы в эту самую минуту встать хоть на руки и пройти пару километров вниз головой. Вряд ли в N-мёне был зал, и Хонджуну стоило бы догадаться, что форму Минги поддерживает не только перепалыванием пяти соток участка. — Я дважды в неделю провожу социальные занятия по ЛФК для пенсионеров, — вдруг сказал Минги, опускаясь в планку. Хонджун повторил за ним, к своему стыду, уже запыхавшийся от одной только разминки. — Это входит в обязанности медбрата? — Много что входит в мои обязанности, но это я от себя. Мне за ЛФК не платят, — коротко ответил Минги и сжал губы в узкую линию, напрягаясь всем телом. Хонджун едва простоял в планке пару минут, когда ему пришлось подняться и встряхнуть затекшими руками. Минги посмотрел на него с какой-то иронией во взгляде. — В мои обязанности тоже будет входить много чего? — поинтересовался Хонджун. До этого он не думал, что, возможно, ввиду недостатка сотрудников, ему перепадет еще что-то, вроде ведения пары лишних журналов и выдирания сорняков из клумб. Он вообще имел слабое представление о больницах в маленьких городах. Минги поднялся. Мышцы на его спине перекатывались под кожей, когда он потягивался, и Хонджун невольно подумал, что анатомические атласы вполне могли срисовывать с него. — Ну, доктор Ким, не совсем. В основном ты будешь занят скукой, как и прошлый хирург здесь. Среднего персонала... — после глубокого вдоха он потянулся к пальцам ног, — Тут не хватает. Я частенько один на смене. — А процедурная медсестра есть? Минги растерянно посмотрел на Хонджуна. — А зачем она? Тогда Хонджун, наверное, понял, почему Минги так занят. Он решил тактично не спрашивать про наличие хотя бы санитаров и уборщиц, понимая, что ответы могут его не порадовать. Мокрая от росы трава щекотала стопы. Соленый воздух пёк легкие, пока Хонджун делал подход приседаний. — Как часто нужно оперировать? — задыхаясь спросил Хонджун. — Когда как... Наверное, сильно меньше, чем в городах, но почти всегда экстренно. Все плановые получают направление в Чинджу или в Пусан. Рядом с N-мёном девять ри, иногда скорая со станции в Чинджу привозит сюда. Пожалуй, не больше, чем две операции в неделю. Не переживай, не перетрудишься. Хонджуну едва удалось сдержать разочарованный вздох. В Сеуле две операции у него были до обеда. — А ты все-таки почему решил переехать из самого Сеула? Хонджун этого вопроса ожидал, но ответа так и не придумал. Он задумчиво посмотрел на небо. — Личное, наверное. Минги проводил траекторию его взгляда, как будто тоже пытаясь найти ответ в небе. — Плохое или хорошее? — Плохое. Неловко улыбнувшись, Минги похлопал его по плечу, оставляя на ткани пижамной футболки мокрые пятна от росы со своих ладоней. — Ничего. Всё проходит. Обещаю, тебе понравится здесь. Может, даже больше, чем в Сеуле, — подмигнул ему Минги. Хонджун в этом очень сомневался, но слабо улыбнулся в ответ. — Хотя, по правде говоря, сам я в Сеуле никогда не был. Расскажешь как-нибудь о нём, — Минги по-йоговски сложил руки на груди и Хонджун поторопился повторить за ним. — Закрой глаза и дыши глубоко. Да… Избаловали удобства городских, тебя сейчас того и гляди инфаркт хватит. Знаешь ведь, в здоровом теле здоровый дух, или такому в ваших университетах уже не учат? Губы у Хонджуна стали солеными от ветра с океана. Наверное, волосы скоро испортятся, и ему придется подстричься так же коротко, как Минги. На душе снова стало тяжело, несмотря на освежающую зарядку на воздухе и вполне приятное общение. В небе кричали чайки. — Все равно спасибо, что приехал. Это много значит для местных. С больницей тут тяжело... Возможно, если бы не ты, то ее могли бы упразднить и перевести всех в Чинджу. Хонджун кивнул, даже если Минги сквозь закрытые веки не мог этого увидеть.