It Takes Three

***

В следующие два дня Хонджун заметил за Минги не очень приятную черту характера: тот не мог сдержать желания подшутить. Отчасти, Хонджун, наверное, сам был в этих шутках виноват. После того самого диалога во время утренней зарядки, Хонджун не мог преодолеть свое пренебрежение ко всему, что его окружало. Заинтересованность Минги в нем Хонджуна скорее угнетала, так что, получив в ответ на свой энтузиазм холод, Минги вполне мог обозлиться. Началось все с заданного Хонджуном вопроса "а есть ли в доме микроволновка" (в одном метре от этой самой микроволновки, но Хонджун действительно ее не заметил). Минги ткнул пальцем в ее направлении, едва сдерживая смешок. И добавил: "Нет, нету, мы в N-мёне греем мясо мамонтов на костре". Хонджуну стало неловко, потому что ничего такого он в виду не имел. Его вопрос не ставил под сомнение наличие микроволновок в N-мёне, но Минги, видимо, воспринял его именно так. И обиделся. Минги заподозрил его в неприязни к городу. А Хонджун пообещал себе не недооценивать качество жизни в N-мёне, чтобы не нарываться лишний раз. На следующее утром за завтраком он спросил "а где в доме посудомойка" и выяснил, что переоценивать город тоже не нужно. Изучая новый дом и новую жизнь в нем, Хонджун чувствовал себя слоном в посудной лавке. Ему нужно было время и наставник, но вместо этого ему достался Минги, ревностно защищающий свой дом. Хонджун, хотя и пытался не показывать недовольства своей жизнью, видимо, был слишком плох в притворстве. А Минги, не зная всей правды, счел это покушением на свое достоинство. Доброжелательность, с которой Минги встретил Хонджуна, сменилась на настороженность. Хонджун не мог понять: то ли тот настолько любил свой городок, то ли завидовал. Хотя спекуляции на тему чужой зависти самого Хонджуна не красили. Поймав Хонджуна на неосведомленности, он с удовольствием шутил, превращая незнание в недостаток. Очевидно, Минги был лучше Хонджуна, когда дело касалось жизни в его собственном доме и городе. — Минги, не подскажешь, где стиралка? — Мы стираем в океане. Хонджун едва сдержал усталый вздох. Стиральная машина оказалась в хозяйственной комнате. — Не подскажешь, а можно как-то добраться до Чинджу, кроме как на машине? — Придется запрячь ослика. Продолжать было можно долго. В большую часть времени Минги был вполне хорошим соседом, но иногда на него находило желание усложнить и без того непростую жизнь Хонджуна. Наверное, будь Хонджун на его месте, он бы вел себя так же. Хонджун все понимал, но все равно расстраивался. Лишних вопросов он старался не задавать, переключившись на наблюдение и изучение карты города на телефоне. Если ему что-то было нужно, Хонджун старался подловить на кухне госпожу Сон.

***

От дома семьи Сон до больницы было пять сотен метров. Еще во второй вечер своего пребывания в городе Хонджун осматривал окрестности по картам и прогулялся до самых ее ворот. Больница N-мёна представляла собой двухэтажное кирпичное здание, окруженное кривоватыми китайскими кленами, стриженными садовниками-любителями, очевидно. Ничем особым она не отличалась и была похожа на все государственные здания в городе (Хонджун за тот вечер успел прогуляться до мэрии и средней школы). Утром понедельника Хонджун позавтракал вместе с семьей Сон, но пошел на работу позже Минги из-за нежелания в восемь утра вести с ним беседу по дороге. Минги все еще вроде как казался хорошим парнем, но общение с ним требовало терпения. В Сеуле, пресыщенный знакомствами, Хонджун бы с кем-то вроде Минги больше пяти минут в кафетерии не разговаривал. У них с Минги просто не было достаточно общих интересов, чтобы Хонджун смог почувствовать непринужденность во время их диалогов. Но все же была надежда, что на работе Минги возьмет себя в руки и начнет отвечать на его вопросы без поддразниваний. Честно, у Хонджуна просто не было на него моральных сил, он и без помощи Минги ощущал себя на грани слез каждую минуту жизни. Липы вдоль дороги совсем немного начали желтеть, напоминая, что осень скоро вступит в свои права. Хонджун вдруг подумал, что, на самом деле, ему придется застать в N-мёне всего три осени. Три осени звучало не так весомо, как три года. В больнице его встретил главврач Чхве Джисок, седеющий мужчина с глубокими морщинами вокруг глаз, который с воодушевлением показал всё Хонджуну. Больница была настолько маленькой, что вся экскурсия по ней уложилась в пять минут. Итого Хонджун отметил в памяти примерно двадцать сотрудников: главврач, два семейных врача, педиатр (лично с ним Хонджун не познакомился, потому что тот был на вызове), анестезиолог, акушерка; средний и младший персонал смешались, Хонджун не успел запомнить никого, кроме Минги и молодой девушки с выкрашенными в блонд волосами. Хонджун ковырял носком ботинка дыру в линолеуме, пока ждал, когда господин Чхве выдаст ему ключ, и скучающим взглядом исследовал второй этаж больницы. Пять палат, одна из которых была детской, серые стены и истертый линолеум с намертво вбитой пылью у плинтусов. Из-за протекающей крыши на потолке у углов были разводы, краска пластами отслаивалась от штукатурки, грозясь упасть. Вид был удручающий. Хонджун, довольствуясь уже полученными впечатлениями, не хотел узнавать, как выглядит операционная, и поэтому от экскурсии по ней отказался. Безнадежность лучше принимать маленькими дозами. — Прошу прощения за задержку, доктор Ким, — главврач улыбнулся, отчего морщины на его лице стали еще выразительнее, — Вот ключ. Седьмой кабинет. Можете украсить его по вашему усмотрению. Хонджун кивнул, даже не взглянув на ключ в своей руке. — Только не приклеивайте ничего к стенам... А хотя, их все равно давно перекрасить нужно. Делайте что хотите. Если что-то понадобится, я у себя, но можете просить помощи у любого сотрудника. Добро пожаловать! Надеюсь, вам понравится здесь работать. И еще раз спасибо, что согласились работать в N-мёне. Господин Чхве сдержанно улыбнулся и крепко пожал Хонджуну руку, прежде чем торопливо, будто бы сам почувствовал смущение от вида больницы, попрощался. Оставшись один посреди коридора, Хонджун решил попробовать познакомиться с кем-то из коллег, но практически сразу потерпел неудачу (вряд ли, конечно, это была полностью его неудача): блондинка-медсестра, у которой он спросил про хирургические халаты, раскраснелась и, не ответив ничего внятного, ретировалась из поля зрения Хонджуна, едва успев договорить “спасибо, что будете здесь работать”. На первом этаже он заметил Минги у “регистратуры” — постового стола, за которым стояли несколько стеллажей с медкартами. Минги перевалился через стол и говорил с медсестрой, женщиной лет пятидесяти. — Ох, так это про вас рассказывал Минги? — поприветствовала Хонджуна медсестра. — Наверное? — неуверенно ответил тот, подойдя к столу. — Смотря что именно рассказывал. Медсестра ухмыльнулась. Она выглядела шустрой и, как, наверное, всё в N-мёне, немного грубоватой. Хонджуну она не показалась приятной женщиной, но через секунду он снова напомнил себе о собственной предвзятости. Минги ухмыльнулся ей в ответ, будто невербально ведя с медсестрой какой-то диалог. По всей видимости, Минги отзывался о Хонджуне не очень лестно. Хонджуну было все равно, хотя он и почувствовал себя как-то неловко. Едва он успел набрать в грудь воздуха, чтобы задать какой-нибудь вопрос и вместе с этим начать диалог, как Минги еще сильнее перевалился через пост и шепотом продолжил. — А в семье Пак... — Какой семье Пак? — заговорщически спросила медсестра. — Ну Сомин Пак, учительница... — продолжил Минги, когда раздалось согласное мычание. — Слышал, у ее сестры рак... Хонджуну показалось, что эта история совсем не предназначалась для его ушей. Диалог у них уже был и без Хонджуна, о чем-то своем. Почувствовав практически унижение от этой неудачной попытки поговорить хотя бы с Минги, он ушел в свой новый кабинет, разбирать бумаги и готовиться к завтрашним приемам. Хонджун, хоть и отметил про себя этот неловкий опыт первых часов пребывания в больнице, не придал ему особого значения. У него были гораздо более весомые поводы для переживаний, чем нелюдимость местных медсестер и и отсутствие у Минги желания общаться с ним на работе. Кафетерия в больнице не было, его роль выполняло кафе в пяти минутах от здания. В один из дней Хонджун на обеденном перерыве хотел подойти к Минги, но не нашел его взглядом и испытал уже сотое по счету за неделю уничижение, когда, встав между столиками кафе с подносом, осознал, что ему совершенно не к кому сесть. Стоял он так долго, что некоторые сотрудники обратили на него внимание, и Хонджуну пришлось сесть одному под сопровождающими взглядами. В следующие дни Хонджун понял, что значит быть чужим. Привычный менталитет больших городов, в которых все были чужими друг для друга, пресыщенными общением и не обремененными связями, сильно отличался от места, где общество представляло собой гранитный монолит. Все вокруг друг друга знали, имели компании, а Хонджун, хотя и, по всей видимости, интриговал своим появлением, к себе расположить не сумел. Может, Минги про него все-таки что-то скверное рассказал — слухи тут расползались так быстро, что про рак у кого-то в семье Пак Хонджун к обеду услышал уже среди пациентов в холле. А, может, ничего Минги и не говорил. Хонджун одним своим видом вполне мог себя дискредитировать, ведь природную грубоватость жителей городка у него скопировать никак не выходило. Хонджун это все заметил и принял к сведению, не испытав к собственным выводам никаких чувств. Пока к концу недели не понял еще одну особенность менталитета: если ты не был причастен к человеческому монолиту, то все вокруг каким-то невербальным способом пытались пристыдить тебя за это. Изначальный план Хонджуна пережить ссылку в режиме энергосбережения, оставшись отстраненным от всего окружения, оказался трудноосуществимым. Ощущение себя “чужим” стало некомфортным, когда все друг другу приходились “своими”, а свою социальную роль в обществе Хонджун мог соотнести только с полоумной Сухён (старушкой, жившей в конце улицы и долгие годы страдавшей шизофренией), такой же невключенной в аппарат жизни в городке. Хонджун не ощущал себя дискомфортно в условиях, когда чужими были друг другу все, как это происходило в Сеуле. Здесь же он чувствовал необходимость хоть каким-то образом вписаться в мрачноватую картину N-мёна и слиться со всей его серостью и сыростью океана. К концу недели он лишился всяких сил и просто ходил кругами в своем кабинете, считая минуты до завершения рабочего дня. В один момент почувствовав себя как-то особенно жалко, Хонджун сел в скрипучее кресло напротив компьютера, снова и снова пробегаясь взглядом по расписанию приемов, но сознание было где-то далеко от тела. Последние дни были пропитаны дереализацией, и сейчас, когда Хонджун выключил свет в кабинете и неподвижно сидел в кресле, она поглотила его. Хонджун не чувствовал связи с реальностью, дрейфуя в мыслях. Он был здесь чужим. Сначала он думал, что вольется в социальную жизнь благодаря интересу окружающих к чему-то новому в нем, но Хонджун ошибся. Интерес был поверхностным и затухал перед неприязнью к чужому. Хонджун не был общительным — даже хуже: он был социально неловким, и вливаться в общение естественным образом у него не получалось. Он не был душой компании, не был особенно смешным или харизматичным, не был даже достаточно красивым, чтобы ему простили неловкость. И вся неделя, на которой никто не позволил ему влиться ни в один диалог, напоминали обо всех этих недостатках. Хонджун чувствовал себя неодолимо уставшим. Он менял коллективы много раз за жизнь, переходил в среднюю и старшую школу, поступил в Сеул из Аняна, устраивался на работу, но каждый раз это был общий опыт коллектива, где все были новыми и искали заземления в знакомствах. Даже в больнице Енгсан он оказался вместе с десятком выпускников разных университетов. Впервые он попал в настолько закрытый коллектив, и что с этим делать Хонджун решительно не знал. Он был чужим. И он не мог быть принятым склеенным десятилетиями обществом. Он вдруг почувствовал себя ужасно одиноко. У Хонджуна в N-мёне не оставалось шанса даже на разговор, и таковой была реальность на ближайшие три года. И все бы ничего, если бы он не был единственным, лишенным социальных взаимодействий. Хонджуну не было дела до общения, его здесь все равно никто не интересовал, но ощущение того, как подчеркнуто он выделялся, было тем, что Хонджун не хотел выносить. Глаза начало жечь из-за ярких пикселей экрана. Хонджун развернулся на кресле и посмотрел в окно. Закатное солнце ослепило его, а жар опалил лицо. Больница была почти у самого берега, ее внутренний двор выходил на галечный пляж. За окном снова был океан. Его видно из каждого уголка города. Вода была черной и неспокойной. На влажных камнях лежали выброшенные на берег медузы, и Хонджуну не нужно было быть экспертом, чтобы знать — будет шторм. Он сидел в кресле, придвинувшись к подоконнику, и сосредоточенно смотрел на неспокойную воду. Иссиня черные волны разливались по гальке, становясь прозрачными лишь на несколько секунд, пока океан не поглощал их снова. Хонджуну захотелось ощутить запах шторма, и он, пройдя по опустевшей к концу дня больнице, оказался на гальке в двух сотнях метров от океана. Ветер рывками сдувал его челку и развевал свободную джинсовку. Закат тонул, и океан звал Хонджуна, резонируя с его отчаянием. Хонджун стоял и смотрел, не думая ни о чем, кроме волн. Через какое-то время ему стало совсем холодно от порывистого ветра, и он сделал несколько шагов назад, не разворачиваясь и не прерывая зрительного контакта с океаном. Ноги Хонджуна болели из-за времени, которое он стоял неподвижно на острых камнях. Он развернулся на пятках и заметил на ступенях на внутреннем крыльце больницы мужчину. Ветер развевал его тренч, пока мужчина стоял неподвижно и смотрел вдаль, на океан. Заметив взгляд Хонджуна, мужчина сбежал по ступеням и исчез за углом.

***

— Всегда ли так много пациентов? — спросил Хонджун у пожилой санитарки, которая заканчивала уборку кабинета перед приемом. Каждые двадцать минут, начиная с десяти утра, не было ни одного пустого места в записи. — Нет, но новый врач — большое событие. Наверное, к вам записались практически все жители города с хроническими болезнями. Не переживайте, со следующей недели запись будет гораздо меньше, а к концу месяца вы будете сидеть без единого пациента. Хонджун поправил воротник наглаженного халата и затянул галстук под самую шею. Его работа была организована не совсем обычно: четыре рабочих дня в неделю и столько же ночных дежурств в месяц. Теперь он был скорее консультирующим хирургом, чем практикующим. Операций расписание не предусматривало, так как плановых операций и не было, но находиться на связи требовалось постоянно. Независимо от того, что рабочий день Хонджуна был всего шесть часов, в любой момент дня и ночи его могли вызвать на операцию. В конце концов, он был единственным хирургом в городе. Неожиданно для себя, к началу второй недели Хонджун осознал, что справляется со своей новой работой не так хорошо, как рассчитывал. До этого он надменно думал, что окажется мессией для крошечного городка в сотнях километров от Сеула из-за своего блестящего образования. Но вот чего он не учел — прошлый хирург вел своих пациентов по двадцать лет, зная не только сухую историю болезни, но и все аспекты жизни каждого. Хонджун изучал анамнез жизни постфактум, а не был погружен в него на протяжении десятилетий. В этом он уступал прошлому врачу настолько сильно, что уже предчувствовал сплетни о том, что переехал Хонджун из Сеула только потому что там такой никчемный врач места не нашел. Примерно такое впечатление на него производили выражения лиц пациентов, покидавших кабинет. Что он мог сказать, впервые посмотрев на старый шрам и выслушав жалобы про невралгию? Ничего впечатляющего. Хонджун даже — как, наверное, к тому привыкли жители N-мёна — не мог спросить о самочувствии жены пациента после перенесенного отита и успехах его ребенка в выпускном классе, потому что ни о чем, кроме записей в медкартах, и понятия не имел. Работа оказалась неприятным сюрпризом. Хонджун думал, что все будет только легче, но оказалось, что все просто по-другому. Со своими минусами и, пожалуй, без заметных плюсов. — Скучаешь? — к нему через щель в двери заглянул Минги. Сегодня снова была его смена. — Десять приемов подряд... — протянул Хонджун. Его отношение к Минги снова покачнулось в лучшую сторону. Вчера вечером тот приготовил отличный соллонтхан и без едкостей рассказал Хонджуну о транспортной системе в городе. — Не присоединишься на обеде? Хочу кое-с-кем тебя познакомить. Вы немного разминулись в расписании, но, я уверен, вы должны подружиться. Хонджун в этом так уверен не был, но на совместный обед согласился. Какая угодно компания была гораздо лучше чувства одиночества, преследовавшего Хонджуна все время, когда Минги не снисходил до него. Он избрал новую тактику выживания: соглашаться, но не искать. Иначе он совсем потеряет чувство собственного достоинства, продолжив выискивать компанию. Он и без этого был интровертом и мог занять себя сам, прекратив обращать внимание на других и избрав политику изоляции. Он сразу узнал его тренч. Никогда прежде Хонджун не видел таких высоких мужчин. Незнакомец стоял у самых ворот, ожидая Минги и Хонджуна. Ветер так и не прекратился со вчерашнего дня, ночью был шторм, но сегодня отец Минги обещал наступление штиля. В этом Хонджун сильно сомневался, особенно, когда заметил, как живо этот самый ветер трепал волосы мужчины в тренче. — Это Юнхо, педиатр, — Минги с каким-то неожиданным энтузиазмом принялся их знакомить, — И мой лучший друг. Юнхо улыбнулся и протянул руку. И Хонджун растаял. Он лишнюю секунду смотрел на тонкие губы, растянутые в мягкой улыбке, прежде чем всунуть свою руку Юнхо за секунду до того, как тот поднял бы вопросительно бровь. Юнхо был очень красивым. Ошеломляющим. Он шел плавно по-кошачьи, по одной линии, носок в пятку, и двигал руками в воздухе, как балерина. Хонджун шел сбоку и чуть поодаль, жадно ловя его движения взглядом. Юнхо производил впечатление. Он совсем не вписывался в ту картину города, которую Хонджун создал у себя в голове. По-своему чужой, похожий на Хонджуна, но социально успешный, в отличие от него. — Это ресторан моих родителей, — сказал Юнхо, придерживая дверь. — Мы обедаем тут каждый день, так что его мама уже устала придумывать для нас новые блюда. Это объяснило вчерашнее отсутствие Минги в ближайшем кафе. — Так что если знаешь какой-нибудь интересный рецепт рыбного блюда, то всегда можешь предложить, — подмигнул Юнхо. К сожалению, Хонджун не умел готовить ничего сложнее полуфабрикатов, поэтому и рецептов, соответственно, не знал. — Рыбный ресторан? — Мой отец рыбак, — кивнул Юнхо, — У него своя лодка и команда. — Бизнес хорошо идет? — вежливо поинтересовался Хонджун, присаживаясь за один из свободных столиков. Хотя он сразу понял, что да. Ко времени ланча был занят практически весь зал. Юнхо задумчиво промычал, нахмурив брови. — Думаю, да. Я не очень силен в бизнесе, — он пожал плечами. — Что ж... Думаю, дело все-таки унаследует мой младший брат. Минги фыркнул. — С рестораном тут все отлично. В наших местах много рыбы... Ты ведь, наверное, заметил, что несмотря на близость к океану, город совсем не туристический. И пляжей мало. Хонджун заметил, но вопрос задать не рискнул, наученный горьким опытом. Все это время Юнхо смотрел на него с интересом, и Хонджун захотел ответить как-нибудь достаточно забавно. — Плотоядные рыбы? — предположил он. Юнхо хихикнул, оставив Хонджуна довольным собой. — Почти, — продолжил Минги. — Тут крутой шельф. Зато рыболовство процветает. Но только родители Юнхо умеют так вкусно готовить морепродукты. Ресторан оказался небольшим, в один этаж, но зал был оформлен неожиданно стильно для N-мёна. Большие деревянные срубы, рыбацкие сети под потолком, фотографии лодок на стенах — место выглядело так, будто в такое можно было зайти даже в Сеуле. Хонджун не взглянул в меню, предложив Юнхо заказать что-то на его вкус.

***

Хонджуну не нужно общение. Так он думал, осматривая контур грубой рубцовой ткани шрама у пациента и выписывая направление на физиотерапию в Чинджу. Минутное послабление закончилось вместе с обедом. Он снова почувствовал раздражение, хотя ему никто не давал повода. Может, Юнхо уделил ему недостаточно внимания? Не так, как хотел Хонджун. Из всех, кого встретил Хонджун за пять дней пребывания в N-мёне, Юнхо единственный произвел на него интригующее впечатление. Но тот не спросил ни айди в Какао, ни номера. Для сохранения лица и здравого рассудка Хонджуном было принято решение самостоятельно шагов навстречу не делать. После работы Хонджун снова пошел к океану, почти к самому берегу, чтобы затухающие волны пробирались под подошву его обуви. Наступил штиль, как и пообещал отец Минги. Ветер был ласковым и влажным, и Хонджун стоял неподвижно, глядя вдаль, где небо касалось воды. Обернувшись, он, как и вчера, увидел Юнхо. Тот стоял в сотне метров, засунув руки в карманы тренча, и снова смотрел куда-то за Хонджуна. Если ощущение одиночества и можно было представить как какое-то физическое понятие, то эти сто метров стали бы лучшим его олицетворением. Уже дома он впервые со дня переезда позвонил Уену — своему единственному другу. Уен должен был его понять. После университета он тоже переехал из Сеула в город поменьше, в дом своего парня. А еще Уен мог сказать ему что-то правильное как клинический психолог. Хонджун всхлипнул в динамик телефона вместо приветствия.

***

— Увидел у тебя окно между приемами. — Подсматриваешь мое расписание? — спросил Хонджун, едва повернувшись к вошедшему в его кабинет Юнхо. Вопреки пессимистичным ожиданиям Хонджуна, Юнхо пришел к нему сам. — Чем только не начнешь заниматься от скуки, — ответил Юнхо. — Знаешь, чай очень полезен с утра. Я недавно в Пусане купил хороший китайский чай, не хочешь чашечку? Я бы мог устроить небольшую церемонию в своем кабинете. Уже через несколько минут Хонджун сидел в кресле в кабинете Юнхо. Оно было ему высоковато, но опустить пониже Хонджун не решался, поэтому так и сидел, не имея возможности коснуться пола каблуками ботинок. Руки Юнхо плавно двигались, привлекая все внимание Хонджуна. Чарующе, как и в первую их встречу. Был какой-то странный магнетизм во всех движениях Юнхо, слишком нежных и текучих для маленького кабинета с отслаивающейся у потолка краской и с жужжанием старых флуоресцентных ламп. — Минги вот больше любит кофе... — По правде сказать, я тоже, — пожал плечами Хонджун, беря в руки глиняную чашечку. — Тц, разбиваешь сердце. В угоду традиции немного чая он вылил на голову фигурке лягушки, стоявшей на чабани. Тишина затянулась, став практически неловкой. — Сложно было переехать, наверное, — сказал Юнхо. — Переехать — нет, строить жизнь заново — сложно. Юнхо сочувствующе улыбнулся. Он покачивал чашечку между пальцев, глядя куда-то в ее дно. — Извини, хотел задать личный вопрос. Можно? Хонджун махнул рукой, давая разрешение. — Почему именно N-мён? — Долгая история. Не для десяти утра в среду. Юнхо понимающе кивнул, решив не продолжать расспросы. Чайник взлетел в его ловких руках, и Юнхо почти кинематографично долил Хонджуну чая. — Мое хобби, — он указал на набор для чайной церемонии, услужливо меняя тему. Снова наступила тишина. Они еще не знали, о чем и как говорить. Хонджун только прошел этот этап на прошлой работе, как ему пришлось начинать с самого начала. — Переезд... — Юнхо снова вернулся к этой теме. — Всегда так тяжело завести знакомства. Особенно в таких маленьких городках. Могу представить, каково тебе сейчас. Хонджун неловко улыбнулся, неохотно возвращаясь к теме. — Скажи, ты мне из жалости предложил выпить чаю? — Чтобы помогать, не обязательно испытывать жалость, — ответил Юнхо. — И я не против новых знакомств.

***

Чайки сегодня были шумными, но не заглушали звук приближающихся шагов. Галька скрежетала под ботинками. — Любишь океан? — спросил Юнхо, подойдя достаточно близко. — Еще не знаю, — ответил Хонджун. — Иногда он страшный, как в шторм позавчера, иногда... — Хонджун скользнул языком по сухим губам, пытаясь найти правильное слово. — Интересный, — сказал за него Юнхо. Да. Океан был интересным. Сегодня Хонджун стоял не так близко к воде. По горизонту ползли полупрозрачные облака, пропускающие сквозь себя солнце. В метре от него стоял Юнхо, глядя на океан вместе с Хонджуном. — А я люблю океан, — сказал он.

***

Минги в эти дни пропадал в саду. Хонджун и не знал, что сбор урожая занимает столько времени. Госпожа Сон была занята на работе в школе, а отец Минги все свое время уделял гаражу-мастерской — Минги рассказал, что он делает деревянную мебель на заказ. Только сейчас Хонджун заметил, что столы и стулья на кухне были ручной работы, как и его скрипучий шкаф, и, наверное, даже каркас кровати. Хонджун был единственным в доме, кто не был занят после работы. Около часа он проводил на берегу, а потом коротал время в компании ноутбука, где либо смотрел сериалы, либо прожигал взглядом файл "Диссертация" на рабочем столе — тень прошлой жизни. — Не нужна помощь? — спросил он у Минги, спустившись к грядкам. Минги сидел на корточках в компании ведра. Он поднял голову, чтобы посмотреть на Хонджуна из-под полей панамки и, прищурившись от вечернего солнца, спросил: — Морковь собирать умеешь? — Надеюсь. Как выяснилось, Хонджун умел только отрывать у моркови ботву и нарываться на вопросительный взгляд Минги при каждом таком инциденте. — Я просто не верю, что ты смог стать хирургом, но не можешь выдернуть морковь из земли. — Опыт — лучший учитель, — со вздохом ответил Хонджун. Все его руки были в земле, которая забилась под ногти и в сухую кожу на ладонях. Он уже заметил, что у Минги на руках всегда виднелись следы работы в саду, сколько бы он ни выливал на них антисептика в больнице. Земля въелась под его кожу, и Хонджун боялся такой же участи. Минги посмотрел на Хонджуна с неожиданной задумчивостью во взгляде. — Если ты хочешь узнать что-то о саде, то я могу показать тебе. Не знаю... Навряд ли тебе, конечно, нужен навык пропалывания капусты. Хонджун взглянул на ведро моркови, вспомнив все смешки, которые ему пришлось выслушать, пока он сражался с землей за еду. Несмотря на это, каждый день Хонджуну приходилось признавать, что Минги все-таки "хороший парень". Он даже познакомил Хонджуна с Юнхо, может, все-таки испытав угрызения совести после того случая у поста. И после всех подшучиваний, которые Хонджун едва уже мог выносить. Не извинения, но хоть что-то. — Что ж… давай, — ответил Хонджун. Минги улыбнулся в ответ.

***

Пациентов было все еще много, но если бы кому-то пришло в голову прокрутить запись на сайте на несколько дней вперед, то стало бы очевидно — это ненадолго. Можно было еще заглянуть в запись Юнхо, чем Хонджун и промышлял. Во-первых, чтобы в очередной раз убедиться в своем предположении касательно реального объема работы в два-три пациента в день, во-вторых, чтобы зайти к Юнхо на чай. Как врач в маленьком городе, с помощью Юнхо Хонджун становился лучше. Юнхо, живущий здесь с рождения, знал всех до пятого колена и мог рассказать Хонджуну что-то о пациентах. Что Хонджун и использовал, чтобы реанимировать свое честное имя после неловких первых приемов. Но с чем Хонджун не мог справиться вообще — это с диалектом пожилой части населения. Иногда ему казалось, что он и его несчастный аджосси с компрессионным переломом позвоночника говорили на разных языках. Даже родителей Минги приходилось иногда переспрашивать по три раза. Юнхо, когда они были вдвоем, терял южную шепелявость и говорил совсем привычно. Он объяснял эту суперсилу шестью годами университета в Пусане. Хонджун и не знал, что в городе диалект уже почти исчез. С Юнхо было хорошо. Если с Минги у Хонджуна из общего был только возраст, то с Юнхо было… Все-таки немного больше. Учеба в университете, жизнь в большом городе, просто какое-то душевное родство. Юнхо живо всем интересовался, много спрашивал и сам инициировал общение, приглашая на чай. Особенно часто он просил рассказать о тех клиниках, где Хонджуну доводилось проходить практику или работать, и, кажется, испытывал тот же интерес к медицине, что и Хонджун. Даже если они пока только пытались найти общее, сфера работы их объединяла в достаточной мере, чтобы всегда оставалась возможность поддержать разговор. Ну, а еще им нравились одни и те же поп-группы. Они пили китайский чай дважды в день и после работы шли к океану. Сидели на гальке, если день был теплым, или гуляли вдоль воды, когда холод от земли пробирал до самых костей. Сегодня был один из таких холодных дней. Хонджун утром надел на работу "зимний" халат, более плотный, чем обычный, а под привычным бежевым тренчем Юнхо появился тонкий свитер. Погода в N-мёне была неустойчивой, несмотря на, вроде бы, сезон континентальных ветров. Юнхо и Хонджун шли вдоль берега, так близко к воде, что вновь неспокойный океан обрушивал небольшие волны на обувь Юнхо (тот шел вплотную к линии прибоя). Каждый раз он вскрикивал и тряс ногой в воздухе, пытаясь избавить старые оксфорды от воды, но дальше от нее все-таки не отходил. — Жалко, ты не приехал раньше, попал бы на сезон дождей, — сказал Юнхо. — А что тут интересного в сезон дождей? — поинтересовался Хонджун. Юнхо кивнул в сторону океана. — Плавал когда-нибудь под дождем? Хонджун отрицательно покачал головой. — Мы с Минги каждый раз идем, как только случается первый теплый дождь, — с мечтательной улыбкой сказал Юнхо. — Когда нет грозы, разумеется. Это невозможно описать… Хонджун попробовал представить это, но удалось не сразу — ветреная погода не располагала к мечтам о теплом июльском дожде. Но верить Юнхо хотелось. — Как бы там ни было, это очень круто, что ты приехал, — искренне сказал Юнхо. — Наверное, тебе тут скучно, но тут правда есть много вещей, которыми можно заняться, и мест, куда можно отправиться. — Уже не так скучно. Вчера я помогал Минги и госпоже Сон пересаживать цветы. Это было... — Хонджун взглянул на свои руки. Вчера он додумался надеть перчатки, но на коже еще оставались следы войны с морковью, — Вполне занятно. — Вот видишь! Между камнями прополз краб, и Хонджун присел на корточки, чтобы его получше рассмотреть. Никогда раньше он не видел их так близко. — Тебе, наверное, это уже говорили. Спасибо, — вдруг сказал Юнхо через несколько секунд молчания. — За то, что краба местного чуть до инфаркта не довел? — фыркнув, спросил Хонджун. Не то чтобы он был уверен, что сердечно-сосудистая система крабов могла напоминать человеческую. (Были ли у ракообразных сердца с коронарными артериями?) Несчастный краб уже сбежал от наблюдателя в океан. — За то, что приехал. Хонджун вздохнул. Он не хотел, чтобы Юнхо говорил ему это. Именно эти слова заставляли его испытывать такие угрызения совести, что у Хонджуна начиналась изжога — психосоматика во всей красе. — Юнхо... Между нами, это не было моим выбором, — чуть помолчав, сказал он. — Я никогда не хотел уезжать из Сеула, но обстоятельства вынудили меня это сделать. Я не заслуживаю благодарности, потому что, честно, я всей душой ненавижу N-мён. — Хонджун... Хонджун наконец-то развернулся к Юнхо. — Мне очень жаль, — в горле встал ком, Хонджун на мгновение поджал губы. Он еще не мог говорить обо всем спокойно. — Каждый раз, когда меня благодарят, я чувствую вину. Я не был волонтером, не переехал сюда из чувства долга... Хонджун запнулся, не зная, что сказать дальше. — Возможно и так, — начал Юнхо, — Но это не отменяет факта, что, может, не специально, но ты очень нам всем помог. Облизнув обветренные губы, Хонджун сглотнул. — Все равно больше не благодари меня. Юнхо пожал плечами.

***

Этот диалог о прошлом Хонджуна раздробился на целый пазл. Хонджун, вроде, и хотел рассказать обо всем кому-то кроме Уена, но не мог. А Юнхо не давил, позволяя Хонджуну быть хрустальным и обрывать зарождающийся диалог. Снова и снова они возвращались к этому, когда приходили на пляж. Хонджун уже даже не понимал, кто каждый раз становился инициатором. Может, и он сам. — Возможно, ты знаешь про программу... — начал Хонджун, когда они прошли достаточно далеко на запад, и он увидел строящиеся панельные дома за холмом. — Программу? — В одном из тех домов будет моя квартира, — сказал он, кивая вперед. Юнхо прищурился, пытаясь рассмотреть стройку. Он закусил губу, будто уловив логику. — Ты должен отработать в провинции три года, чтобы получить квартиру? Ты об этой соцпрограмме? Нехотя Хонджун кивнул. — Неужели ради квартиры переехал? — с искренним интересом спросил Юнхо. — Нет, не ради квартиры... Хонджун снова запнулся. — Ты не обязан мне рассказывать, — сказал Юнхо, мягко улыбнувшись. Хонджун покачал головой. Ему хотелось рассказать, но не находилось слов, чтобы его правильно поняли. Все, что вертелось на языке, неизбежно привело бы Юнхо к разочарованию в Хонджуне. Ведь правда была в том, что не нужен был ему ни N-мён, ни те пациенты, которых в такой глуши спасало присутствие хотя бы одного квалифицированного хирурга. Неожиданно, единственным, что удержало Хонджуна от откровенности, стало желание оставить Юнхо долю надежды на наличие высшей цели, которой руководствовался Хонджун. Он повернулся назад. На мелкой гальке остались следы от их ботинок, заполненные водой. Юнхо, и правда, ходил, как кот, по одной ровной линии, след в след.

***

Сегодня океан был особенно прекрасен. Хонджун не мог дождаться момента, когда после работы они с Юнхо снова прогуляются. Тот написал ему еще утром, что в этот день настроен серьезно — он приготовил плед и сэндвичи для полноценного пикника. Вода была спокойная, яркий закат обдавал светом, но не жаром. Последние теплые дни перед настоящей осенью. — Почему не приглашаешь Минги? — спросил Хонджун. — Он не понимает, — пожав плечами, ответил Юнхо. — Ему кажется, что океан создан для того, чтобы ловить в нем рыбу или хотя бы плавать, но не для созерцания. Не в обиду Минги. Ему просто скучно здесь. Хонджун почти не мог представить Минги на одном месте, поэтому сразу понял, о чем речь. Даже дома тот ни минуты не сидел: то помогал отцу в мастерской, то был занят в саду, то готовил, то, что уже совсем не укладывалось в голове Хонджуна, проверял домашние работы учеников матери. В общем, был занят реальными вещами, а не праздным рассматриванием горизонта. — До того как ты переехал, даже я тут так часто не бывал. Наверное, смотрел издалека, как в первый день, когда Хонджун заметил его фигуру на ступенях крыльца. Почему-то эта фраза особенно порадовала Хонджуна. Шерстяной плед смягчал острую гальку. Хонджуну водил по ворсу кончиками пальцев, пока Юнхо суетился с сэндвичами. — Свежий тунец. Отец только вчера поймал, а я сегодня утром пожарил. Пах сэндвич просто превосходно, у Хонджуна рот наполнился слюной, и он нетерпеливо откусил сразу четверть. Так они и сидели. Хонджун тоже подготовился, взяв с собой свитшот, чтобы пробыть у воды как можно дольше, почти до самых сумерек. Ему очень хотелось увидеть звезды прямо у океана. Звезды в N-мёне были такими яркими, какими Хонджун до этого не мог их даже представить. Не было никакого светового загрязнения, город засыпал к десяти, и оставались только желтоватые фонари у дороги. Хонджун смотрел на звезды из окна перед сном, испытывая непреодолимое желание заняться астрономией. К утру это желание, к сожалению, покидало его. — Мне здесь бывает очень одиноко, — сказал Хонджун. — Скучаешь по кому-то? Хонджун покачал головой. Он и сам удивлялся этому чувству одиночества, сопровождавшему его каждую минуту жизни со дня переезда. Утихало оно только в те вечера, когда они встречались с Юнхо. У него не было никого особо близкого, чтобы скучать. С семьей в Аняне Хонджун и до переезда виделся пару раз в год, к разлуке с Уеном за два года с его отъезда Хонджун привык... — Это что-то другое... — промычал Хонджун, пытаясь найти точное определение своим чувствам. — В Сеуле я тоже был одинок. Одиночество большого города, наверное. Но здесь хуже. Не знаю, такого термина нет, но я бы назвал это интеллектуальным одиночеством. Юнхо задумчиво кивнул. — Чувствуешь расстояние на каком-то ментальном уровне? — Здесь жизнь другая. И прошлое, и настоящее... Все это формирует другое мышление. Я не понимаю... Даже тебя не всегда понимаю. И чувствую этот холод и настороженность от других, потому что ощущение “разности” работает в обе стороны. Хонджун и сам понимал, что говорил очень абстрактно. Казалось понятным, что он имел в виду различия и в воспитании, и в образовании, и в отношении к жизни. Была ведь вполне осязаемая разница между тем, как формировали личность Хонджуна все возможности большого города, и тем, как все амбиции и мечты угнетал городок на пару тысяч человек. И всего этого, логичного и очевидного, все равно было недостаточно, чтобы Юнхо понял. Хонджун не мог определить это расстояние никак более конкретно, не признавшись Юнхо, что был геем. Стереотипы об отношении к гомосексуальности окружавших его здесь людей, — в большинстве своем, мужчин и женщин за пятьдесят, которавших свой век в глуши и за жизнь едва ли выходивших из такого же однородного общества, — повышали осторожность Хонджуна, и, соответственно, его выживаемость. Но жизнь качественно лучше не делали. Даже с местным молодым поколением было как-то нелегко, потому что, ни Минги, ни даже Юнхо, по всей видимости, не догадались, хотя Хонджуну было тяжело недооценить собственный аутинг. И говорить в лоб не было вариантом, и превращать все это в какой-то страшный секрет казалось странным. Хонджун просто привык, что все всегда знали, даже если он не вступал в отношения последние несколько лет, но были связи, знакомства, комьюнити. Никто из этих людей не мог считаться близким другом Хонджуна, он никому даже не рассказал о своем переезде в N-мён, но это было атмосферой его жизни. Наверное, стоило бы потом рассказать Юнхо — до того, как собственная ориентация все-таки начнет казаться Хонджуну секретом. Так бы стало проще. Не пришлось бы ни примерять на себя местную грубость, ни бояться быть раскрытым. Хонджун задумывался о вероятности того, что он может оказаться вообще единственным геем в этой глуши. Ложь и недомолвки создавали реальное расстояние. Он так и не смог отказаться от принесенных ему благодарностей, не смог вытащить из себя историю переезда. Молчание его угнетало. Он знал, как работают слухи здесь: на себе проверил, как быстро весь город узнает о чем-то. И у него не было даже сомнений, что ради собственной безопасности лучше было не пытаться. К сожалению Хонджун знал, что по нему было видно. Спасал только ненаметанный глаз окружающих, и его умение не подавая виду сочинять госпоже Сон истории про бывшую за ужином. Но Хонджун знал, что Минги поймет рано или поздно. И Юнхо поймет. Возможно, Хонджуну стоило начать наблюдать за Минги и стараться повторить хотя бы его "мужскую" походку. Или просто вылезти из-под слоев недомолвок, чтобы облегчить давление чувства вины на душу. Возможно, однажды. Хонджун посмотрел на расслабленное лицо Юнхо. Хотелось доверять. Юнхо был единственным человеком, который, возможно, его бы понял. Или постарался бы понять. Самой привлекательной чертой Юнхо, кроме ошеломляющей внешности, была открытость взглядов. Хонджун решил сломать стену между ними — границу, выстроенную самим Хонджуном о собственном прошлом. Потому что только после преодоления этой точки он мог бы рассчитывать на Юнхо. Чтобы однажды перед ним сбросить вуаль невербальной лжи. — Меня заставили подписать согласие на программу, — сказал Хонджун. — Я вскрыл финансовые преступления в больнице, в которой работал. Глупо было надеяться на правосудие? Наверное. — Не глупо, — ответил Юнхо. Хонджун пожал плечами. — Меня шантажировали подстроенной врачебной ошибкой, — вспомнив об этом, Хонджун почувствовал столько же злости и разочарования, как в тот самый день. Он взял один из камней и со всей силы кинул параллельно воде. Тот отскочил от водной глади несколько раз, прежде чем с плеском скрыться под ней. — И я играл по правилам. Но этого было мало. Они боялись, что я мог разрушить их жизнь, поэтому в качестве мести они разрушили мою. Юнхо смотрел на него, широко раскрыв глаза. — Такая история... — Ну и дерьмо, — тяжело выдохнул Юнхо. — Я был одним из лучших выпускников, работал в лучшей хирургии Сеула... А теперь я здесь. Одинокий и разочарованный. Карьерный путь, о котором я только и мечтал. — Даже не знаю, что сказать... Все это так чертовски несправедливо, — Юнхо прижал колени к груди и положил голову на них. Выражение его лица стало настолько удрученным, что он на вид прибавил несколько лет в возрасте. С океана потянуло ветром. У Хонджуна за эти недели волосы из-за влажного соленого воздуха стали совсем ломкими. Как и у всех, кого он видел в городе. Кроме Юнхо. Его волосы всегда блестели здоровьем. Хонджун отметил, что нужно будет спросить у него про уход. Юнхо неожиданно приблизился к Хонджуну, позволив их плечам соприкоснуться. — Я никогда не понимал карьерных амбиций... Знаешь, я ведь педиатром стал, чтобы просто лечить детей в своем родном городе. Может, мне стоит посоветовать тебе расслабиться и плыть по течению? — тихо говорил Юнхо. — Без стремлений не будет и разочарований от недостигнутого результата. Я всегда так жил. Но я могу понять, что для тебя это важно. Карьера, амбиции... Предложить тебе сражаться за них? Идти в суд? — Юнхо продолжал размышлять вслух. — Это так тяжело... Мне так жаль, Хонджун. Наверное, ты и не просил совета. Как бы ты ни решил справиться со всем, я знаю, что у тебя выйдет. Ты сможешь вернуться и стать кем-то великим. К моменту, когда Юнхо закончил мысль, у Хонджуна уже щипало уголки глаз. Натянув рукав свитшота на тыл ладони, он потер глаза. Последние лучи солнца бликовали в слезах на его ресницах, ослепляя. — Спасибо. Юнхо толкнул его в плечо, позволяя себе дурачиться. — Если ничего нельзя сделать, то просто думай позитивно. Когда еще у тебя будет три года отпуска подряд?

***

На часах была половина девятого, когда в комнате зазвонил телефон. Хонджун сначала подумал, что Уен, а затем в телефоне раздался смутно знакомый женский голос. Его вызвали на операцию, первую за практически месяц работы в N-мёне. Мужчина, сорок три года, острый аппендицит. Хонджун давно предвидел, что в этой больнице его ждут только несчастные аппендициты, ничего удивительного. Но все равно восторжествовал. До этого вечера, единственное занятие, которое имело хоть какую-то связь с хирургической практикой, представляло собой снятие швов после операций, сделанных в больших городах. Помимо этого, была только ПХО небольших ран, которые сопровождали работу в саду. В общем, Хонджун был рад наконец-то заняться чем-то стоящим. Минги тоже вызвали, поставив их в операционную вместе. В операционной с Минги работать оказалось приятно. Он совершенно менялся. Его глаза — единственное, что было видно между маской и хирургической шапочкой, — стали сосредоточенными. Его привычная неусидчивость испарилась, и вся концентрация была направлена на действия Хонджуна. У них была хорошая синергия. Хонджуну не нужно было говорить, чтобы Минги делал все правильно. Кажется, он тоже получал удовольствие от работы, когда она наконец превращалась из скучания в разных позах во что-то осязаемое, кровавое и пахнущее энфлураном. Сам Хонджун наслаждался неожиданно попавшей к нему в руки властью. Он больше не ассистировал, не стоял по другую сторону операционного стола от более опытных врачей. Теперь он был единственным, кого слушались все присутствующие. К концу операции Хонджун был невероятно горд. Мышцы в его руках приятно ныли от напряжения. Даже шов вышел косметически идеальным. Может, оно и к лучшему, что в больнице не было привычного хирургического степлера. На выходе из операционной Минги дал ему пять и по-дружески толкнул в плечо, улыбнувшись. — Выпьем соджу? — предложил Минги. — В честь чего? — В честь аппендицита. Уже ночью, лежа в постели, Хонджун чувствовал себя виноватым из-за того, что его вернула в тонус чужая болезнь. Он осознал, насколько скучал по практической хирургии и насколько важную роль работа играла в его жизни. Место было неправильным, но даже так, все в его жизни встало на свои места. Хонджун заснул с блаженной улыбкой на губах, впервые за месяц не терзаемый мыслями перед сном.

***

К концу недели Хонджун решил заглянуть в самый страшный уголок своего ноутбука — открыть документ "Диссертация". Настроение у него было приподнятым еще с позавчерашней операции, во всем он чувствовал вдохновение. Утром Хонджун проснулся до будильника и параллельно с разглядыванием безоблачного неба за окном он задумался о кандидатской. Он ведь мог продолжить работать над ней, хотя без архива и активной практики это было значительно труднее. Или, возможно, он мог бы сменить тему. Чтобы не покрыться пылью в N-мёне, Хонджун мог написать хотя бы обзорную статью. Ему срочно нужно было заняться чем-то полезным. Через пять минут он даже спустился в сад, чтобы сделать зарядку с Минги. Скучая от монотонного выписывания рецептов на обезболивающее на работе, Хонджун решил все-таки поразмышлять над статьей. Он вполне мог бы проанализировать динамику каких-нибудь заболеваний в городе. Может, найти корреляцию между частотой артроза и морским климатом местности — хромота отца Минги заставляла задуматься над этим. Или все-таки сделать обзорную статью... Да, самым сложным всегда было придумать тему. Вечером Хонджун открыл сайт с последними публикациями на корейском в поисках вдохновения. Пролистал новые публикации Сеульского национального университета, открыл вкладку с научной деятельностью клиники Намсан. Кликнув на одну из статей в первом блоке журнала, пробежался взглядом по описанию и на секунду остановился на втором имени в строке авторства. Квон Минхэ... Хонджун посмаковал знакомое имя в голове. Кто-то из его преподавателей в университете? А потом вспомнил про парня из соседней группы. Квон Минхэ... Хонджун помнил его смутно. Учился он посредственно, ничем особым не отличался, кроме странной стрижки. А теперь он был в соавторстве статьи в первом блоке. По всей видимости, участвовал в значимом исследовани. Хонджун не смог сдержать разочарованного вздоха, почувствовав зависть. Перед ним была хорошая статья, и Хонджун не сомневался в своем прогнозе на ее высокую цитируемость. Он бы тоже мог написать такую статью, даже лучше — потому что сам Хонджун был лучше. Умнее. Талантливее. Но теперь он ничего не мог написать. Не мог стать участником исследования. Все, чем он мог заняться, это описать парочку клинических случаев, что было довольно унылым занятием. Съехав практически под стол, Хонджун закусил щеку изнутри, пытаясь совладать с собой. Не зная, как избавиться от тянущего чувства внутри груди, громко хлопнул экраном ноутбука. Его ладонь покраснела от силы удара. Только тогда, испытав стыд за это действие, Хонджун понял, что это была совсем не злость. Как он мог так ошибиться и потерять все? Хонджун осмотрел ладонь, внутри которой он до сих пор чувствовал покалывание от расправы с ноутбуком. Отвращение перестало помещаться в нем, и Хонджун вскочил со стула, пытаясь хоть как-то разрядить до предела напряженное тело. Он сделал несколько шагов из стороны в сторону, прежде чем безвольно упасть на кровать. Это была скорбь, а не злость. Хонджун мог бы ударить что-то, не сильно, но с отчаянием, но это бы ему никак не помогло. Что вообще могло помочь ему избавиться от скорби? Силы покинули тело Хонджуна, и он просто лежал на сбитом под поясницей одеялом. Он не знал, что еще ему делать. Пришло ощущение бессилия и отвращения к самому себе. Хонджун почувствовал себя липким от холодного пота, волосы показались сальными и тяжелыми, и он ощутил непреодолимое желание вылезти из кожи. Он ненавидел самого себя за неспособность ненавидеть других. Его ненависти заслуживал и главврач Пак Инхек, сломавший жизнь Хонджуна; и его брат из полиции; возможно, и Минги с его туповатым лицом; и даже Квон Минхэ, написавший статью, которую Хонджун просто физически не мог написать сам. Господи, этот Минхэ ведь ничего из себя не представлял, он был медлительным, даже стрижку себе не мог подобрать. И он сейчас участвовал в таких исследованиях, о которых Хонджун и подумать не мог, находясь к N-мёне! Но в глубине души Хонджун знал, что виноват сам: он сдался так легко, не предприняв даже попытки бороться. Боя не было, только смирение, о котором Хонджун теперь нескончаемо жалел. Хонджун понял, что больше не выдержит в своей комнате. Он чувствовал подступающее безумие. Из последних сил он натянул на себя джинсы с теплой кофтой и на нетвердых ногах спустился во двор. — Ты куда? — окликнул его Минги. Хонджун кинул на него взгляд: Минги сидел у гаража с куском дерева и ножом в руках. Помогал отцу. — Прогуляться перед сном, — торопливо сказал Хонджун, пытаясь извернуться от интереса. — Не задерживайся только долго, а то знаешь, медведи, волки... — фыркнул Минги. Хонджун качнул головой и вышел за калитку. Ему не было дела до Минги. Внутри Хонджуна образовалась эмоциональная пустота: не было ни чувств, ни мыслей. Весь вечер напоминал ему первый день, но в этот раз было хуже — он не просто предчувствовал лишения, он видел их, задокументированные в первом блоке. Жить и работать здесь было просто унизительно для него. Хонджун не знал куда деться из лабиринта маленьких домов и покосившихся заборов, поэтому на автомате шел к океану. Он думал об упущенных возможностях. Жизнь линейна, невозможно отнестись к этим трем годам как к паузе — он просто терял время. Хонджун теперь был бессилен и одинок. До этого он задумывался о гипотетической паузе в карьере ради отношений или, возможно, времени с семьей, но вышло так, что у Хонджуна не осталось ничего. Ни нормальной работы, ни того, на что он мог бы ее обменять. Вакуум. И неумолимо идущее вперед время. Прежде чем сделать последний шаг с растрескавшегося асфальта на гальку пляжа, Хонджун подумал о Юнхо. Может быть, ему стоило пойти к нему, если бы Хонджун вообще знал, где тот живет. Он мог бы позвонить Уену, но не хотел, чтобы тот его диагностировал; хотел позвонить брату, но не мог даже терпеть мысли жаловаться семье. Хонджун опустился на гальку, отбросив телефон в сторону, так ни на что и не решившись. Постепенно он совсем лег на бок, смотря в сторону океана. Вода вынесла на берег водоросли, засохшие днем под палящим солнцем. Хонджун сковырнул зелень с камней ногтем, и океанский мох превратился в зеленую пыль у него на кончиках пальцев. Каким же он был неудачником! Хонджун усмехнулся от этой мысли. Его настигло поражение на работе, он скатился на три пролета по карьерной лестнице. Карета превратилась в тыкву, и Хонджун стал хуже Квон Минхэ. Исчезло то единственное, в чем Хонджун имел соревновательный потенциал. Людям, поставивших на отношения и семью, Хонджун уже давно проиграл. Ему казалось, он принял бы ситуацию, если бы смог направить свою энергию на отношения, которые принес в жертву карьере. Но в N-мёне он и на них не мог рассчитывать. Хонджун потянулся к телефону. — Алло? Хонджун? Донесся голос Юнхо. Хонджун, лежа на боку, пнул ногой камень так, что он скатился к самой воде. — Ты сказал, что три года в N-мёне, это отпуск, — Хонджун невесело усмехнулся, — Но это ебаная кома. Юнхо на другом конце телефона громко рассмеялся. — Тебе Минги опять что-то сказал, или что? — Нет... Никто мне ничего не говорил, — Хонджун перекатился на спину — галька царапнула позвоночник — и направил взгляд на серое пасмурное небо. — Ты пишешь статьи? — Если честно, нет. — В любом случае, мой бывший однокурсник написал недавно одну хорошую. И, знаешь... — Хонджун замялся. — Ты завидуешь? Не так хотел Хонджун назвать это чувство, но, по всей видимости, именно завистью оно и являлось. — Я упускаю жизнь. Когда-нибудь я умру с осознанием того, что три года моей и без того не очень длинной жизни были украдены. В этот момент рядом с Хонджуном с плеском разбилась волна. Он обернулся в сторону воды. — Ты сейчас топишься в ванне или сидишь у океана? — У Минги дома нет ванны! — с отчаянием сказал Хонджун. Со стороны Юнхо снова раздался смех, а затем шелест. — Невозможно в жизни заниматься только полезным, — ответил Юнхо через несколько секунд молчания. — Да, но я бы предпочел полезному приятное, а не жизнь в N-мёне. — У тебя ужасный вкус... — одышка Юнхо вполне могла бы звучать в социальной рекламе против курения. Хонджун скривил губы. Молчание между ними затянулось. С одной стороны Хонджун слышал дыхание Юнхо, с другой — шум океана. — А чего тебе не хватает тут? — раздался вопрос Юнхо. — Возможностей. — Конкретнее. Голос Юнхо как будто на секунду раздвоился. Хонджун задумчиво промычал, пытаясь сформулировать ответ. Рядом послышался скрежет гальки. Хонджун напряг шею и приподнялся на локтях. В нескольких метрах от него Юнхо ковылял по пляжу. — Держи, я взял пальто, — Юнхо кинул свой тренч в руки Хонджуну, встав над самым его лицом. — Как ты тут не замерз до смерти? Хонджун пожал плечами. Не зная, что делать с пальто, он просто прижал его к груди. Юнхо сел на корточки, вздохнул, и вытянул его из рук Хонджуна. — Ладно, дай обратно. Он встряхнул пальто и кинул его на гальку. — Давай, перелезай на него, чтобы пиелонефрит не заработать. Знаешь, не люблю выписывать антибиотики — антибиотикорезистентность, все такое. Так что лучше вообще не болей. Хонджун закатил глаза, но перевернулся на бок, на самый край растелленного тренча. Юнхо сел рядом. — Так чего тебе не хватает? Они не завершили звонок, так что звук голоса Юнхо с помехами послышался у самого уха Хонджуна. Хонджун едва сдержал усталый вздох, когда Юнхо хихикнул, но все же нажал на завершение вызова на своем телефоне. Хонджун ответил не сразу. Он сел к Юнхо спиной, опершись о него. Юнхо под одеждой был твердым — Хонджун почувствовал каждый остистый отросток его позвонков своей спиной. — Мне кажется, жизнь нужно посвятить либо карьере, либо семье. Либо сначала одному, а потом второму. — У тебя экзистенциальный кризис? — спросил Юнхо, повернувшись. — У меня ни карьеры, ни семьи! Юнхо вздохнул, не найдя, что ответить. Он сложил свои длинные пальцы в замок на коленях и уперся в них подбородком, задумчиво глядя вперед. — У меня есть одинокая кузина в соседнем городе, — сказал он. — Может, ты попробуешь... Найти здесь какой-то смысл существования. Хонджун нервно усмехнулся. К черту это все! Хонджун уже перестал чувствовать связь с реальностью и отдавать отчет своим действиям, чтобы задумываться о последствиях. Завтра не настанет, всё, будущего нет. — Юнхо, я, блять, гей. Юнхо напрягся всем телом, будто готовясь двинуться, — Хонджун почувствовал, как кровь отлила от сердца, и приготовился уворачиваться. Но Юнхо в ту же секунду обмяк. Хонджун снова повернулся, чтобы заглянуть ему в лицо и понять, что тот чувствует. Его губы нижняя челюсть была напряжена так, что на щеке выступил контур жевательной мышцы. — Ладно... ладно... Возможно, тогда я могу понять твое отчаяние... — отозвался Юнхо. Хонджун усмехнулся. Вот и вся правда о нем. То, что Хонджун из себя представлял. Он откинул голову на плечо Юнхо. Реальность снова была далека от него, он не ощущал ни волнения, которое должно было бы терзать его перед каминг-аутом, ни страха. Какое-то странное безразличие сопровождало каждую мысль. — Я одинок, — сказал Хонджун тихо. Юнхо сглотнул. — Хонджун, мне все равно на то, что ты гей, — ответил Юнхо, но снова напрягся так, как будто что-то было не в порядке, — Но для гея здесь местечко так себе... — Знаю... — Хонджуна развеселила следующая его мысль, и он улыбнулся, едва ее не озвучив, — он ведь даже за руку никого не подержит в ближайшие три года. А Хонджун до этого особым целомудрием не отличался. Вот что реально было забавно. Физическое одиночество. Со стороны океана снова раздался плеск. Виском Хонджун чувствовал шершавую кожу щеки Юнхо — приятную мужскую сексуальность, едва отрастающую щетину. — Переспим? — в шутку сказал Хонджун. Юнхо замер. Остановилось даже его дыхание — Хонджун понял, что переборщил. Он уже открыл рот, чтобы извиниться за неуместный юмор, когда Юнхо тихо сказал: — По мне так видно? — Что? — переспросил Хонджун. — Разве по мне так видно? — с неприкрытым отчаянием повторил Юнхо. Вот черт. Хонджун широко распахнул глаза и повернулся к Юнхо. Тот, сжав губы, смотрел ему прямо в глаза, ожидая ответа. — Юнхо, я не... — Господи... — протянул Юнхо и уткнулся лицом в колени. Хонджун сказал это, даже не предполагая, что Юнхо мог быть геем. Это была чертова шутка. Конечно, возможно, на секунду в первую встречу он подумал, что Юнхо слишком глянцевый для этого места, почти фейри, но тот никогда не давал намеков, чтобы Хонджун хоть на секунду вернулся к той мысли. Юнхо был геем и, очевидно, скрывал это. — Кто еще знает? — спросил Хонджун. Он в одну секунду переключился со своих проблем на Юнхо. Не зная, что делать, он положил ладонь Юнхо на шею в поддерживающем жесте. — Никто… Не знаю, я никому не говорил, — судорожно начал бормотать Юнхо, — Но, возможно, по мне видно, и я... Хонджун слышал в его голосе такой страх, что ему самому стало не по себе. Он прижал Юнхо к груди и осторожно провел пальцами по его щекам, собрав слезы. Вот черт... Возможно, Хонджун был неудачником. Но он был таковым временно — Юнхо же повезло гораздо меньше. Хонджун не знал, что стоило бы сказать или что Юнхо хотел услышать. Он не являлся ни прорицателем, ни психологом (это был удел Уена), и никто и никогда не сидел с ним так, обнимаясь, просто проливая слезы облегчения у него на плече. Наверное, это очень приятно, наконец-то вывалить на кого-то свою тайну. Холодный ветер раздирал чувствительную кожу Хонджуна, пока тот прижимал Юнхо к себе, покачивая в объятиях.