It Takes Three

***

В комнате резко стало то ли слишком жарко, то ли холодно, и Хонджуна начало знобить. Одновременно с этим температурным дискомфортом его настигло и какое-то странное отвращение к себе и собственному телу. Он натянул на одеяло до подбородка и спустил босые ноги на ковер. Ритмично перекатывая стопы с носка на пятку, Хонджун не мог уцепиться ни за одну мысль. Юнхо, выйдя из ступора, в такой же прострации навернул с десяток кругов по комнате, прежде чем остановиться, отрывисто вздохнуть и запустить ладони в растрепанные волосы. На Хонджуна он так ни разу и не взглянул, и оттого Хонджун совершенно не знал, чего тот от него ждал: поддержки или исчезновения из поля зрения. К тому же, Хонджун с трудом мог понять реальные размеры чужой трагедии, потому что такими огромными масштабами он мыслить не мог. Он, кажется, вообще мыслить не мог. Что-то в голове щелкнуло, и весь личный диалог остановился — нет сознания, нет дыхания, только писк кардиографа в отсутствии пульса. — Он знает, — констатировал Юнхо. Хонджун перестал перекатывать ноги, выведенный из ступора чужим голосом. На языке вертелось что-то успокаивающее; заверения, что Минги ничего не понял, апелляции к его беспробудной тупости и все прочее, что произносить было совершенно бессмысленно. Хонджун сам себе не верил, и все пытался отбиться от этих манящих, но не имеющих ничего общего с реальностью фантазий. Минги знал о них. Никакой другой трактовки увиденного им быть не могло. — По всей видимости, да, — тихо сказал Хонджун, не имея никаких более интеллектуальных идей для озвучивания. Наконец Юнхо перевел на него взгляд, и у Хонджуна все поледенело внутри от того, сколько растерянности и страха было в выражении лица Юнхо. — Какого хера у твоих родителей вообще есть ключи от твоей квартиры? — выпалил Хонджун. — Они мне подарили эту квартиру? — с удивлением и возмущением в голосе ответил Юнхо. Хонджун сделал несколько глубоких вдохов, сам недовольный своей несдержанностью. — Ладно... ладно, сядь, Юнхо. Прекрати нервировать нас обоих мерением комнаты шагами. Юнхо подчинился. Он опустился на край кровати и опустил голову. — Минги знает, — снова повторил он, кажется, все еще с трудом осознавая произошедшее. Какой же это был абсурд! Сцена из жестокой комедии! Такой юмор, беспощадный и унижающий все достоинство, Хонджун в последний раз видел лет пятнадцать назад по телевизору — в сериалах, которые он смотрел сейчас, режиссеры в своем извращении неудач в комедию и в подметки не годились судьбе. Надо же Юнхо было оставить родителям вторые ключи, а потом поставить телефон на беззвучный и забыть проверять звонки и сообщения! И пластинки эти, которые играли половину вечера... может, и не на беззвучном был его телефон. Но судьба все-таки не оскотинилась окончательно, так что, из всех возможных свидетелей их "отношений", теперь обо всем знал Минги, а не родители Юнхо. — Он никому не расскажет. Юнхо сжал волосы на голове и издал полный усталости и разочарования вздох. — Возможно. — Слушай, он твой друг. И, вроде, хороший человек, — Хонджун прижался к Юнхо плечом и продолжил говорить, — Да, возможно, сейчас он не поймет. Но однажды он сможет. Все будет хорошо. Это всего лишь Минги. — Всего лишь Минги... — безучастно повторил последнюю фразу Юнхо. — Да... да. Ты поговоришь с ним. Не сегодня, чуть позже, расскажешь обо всем... Я знаю, какое-то время будет сложно вам обоим. Но вы столько лет дружили... со средней школы. Минги дорожит тобой, я это знаю. Он поймет. Не сразу... наверное, не сразу. Но однажды все станет так, как было прежде; может быть, лучше, ведь ты перестанешь скрывать от него такую большую часть своей жизни... Юнхо кивал на его монолог, и Хонджун начал надеяться, что смог подобрать правильные слова. С ними все будет хорошо... Минги примет Юнхо, а Хонджун отбудет тут вынужденные пару лет, не заработав проблем, и вернется в Сеул. — Да... наверное, все будет именно так, — сказал Юнхо и затем грустно усмехнулся. Приобняв его за плечи, Хонджун позволил себе немного расслабиться. До этого момента, кажется, каждая мышца в его теле была напряжена до предела. Кровь снова прилила к ногам и он почувствовал раздражающее покалывание. Но Юнхо, несмотря на озвученное смирение, все продолжал быть беспокойным. — Юнхо... Юнхо, — позвал его Хонджун. Неожиданно Юнхо вырвался из его объятий и вскочил на ноги. — Конечно. Это "всего лишь" Минги, и он, возможно, поймет. Но вот в чем сложность, Хонджун... — Юнхо говорил так быстро, что захлебнулся словами, — я люблю Минги. — Ну да. Он твой друг, я понимаю? — Хонджун недоверчиво приподнял бровь. Юнхо несколько секунд просто смотрел на Хонджуна, ничего больше не говоря. Хонджун не понимал, чего Юнхо от него ждет... — Вот черт... Юнхо любил Минги. Хонджун удивленно открыл рот, совершенно не ожидав подобного признания. В один момент все представления Хонджуна о Юнхо и Минги, выстроенные за месяцы, обратились в пыль, а затем снова стали приобретать формы и смыслы. Одна фраза, одна деталь в пазле, меняли все до неузнаваемости, и Хонджун почувствовал себя еще более потерянным, чем в ту самую минуту, когда увидел Минги в коридоре квартиры. Все одновременно вставало на свои место, и полностью теряло смысл. Юнхо был влюблен в Минги! Как же много это объясняло, и сколько еще предстояло Хонджуну понять, прокручивая в голове всё их знакомство. И в ту же минуту, в этом всем не было никакого смысла. Юнхо был влюблен в Минги? В Минги? В Минги? Бессмыслица. Делирий. У Хонджуна все-таки случился разрыв церебральной аневризмы от перенапряжения — ничем иным он услышанное объяснить не мог. — Я должен был догадаться. — Ага, — отозвался Юнхо, пожав плечами. Хонджун лег на кровать и уставился в потолок, все еще пытаясь обдумать происходящее. Он знал, почему не заметил — на персональном уровне он не понимал любовь, и все слова Юнхо о ней пропускал мимо ушей. Эти возвышенные материи его не касались, находились за пределами его интереса. Он принял к сведению, что Юнхо кого-то любил, и прекратил думать об этом в следующую же секунду: все равно бы не смог сделать никаких выводов о том, о чем не имел и малейшего понятия. А теперь он чувствовал себя последним идиотом, потому что любовь была не далекой космической материей, а туповатым сыном хозяев дома, в котором жил Хонджун. — Секунду. Мне нужно... понять, ладно? Ты влюблен в Минги. Господи, ты влюблен в Минги? Как долго? Взгляд Юнхо, которым он посмотрел на Хонджуна из-за плеча, был совершенно вымученным. — Долго, — коротко ответил Юнхо, — очень. Еще до университета. — Ох... ладно. Ладно. Но что это меняет? Щеки Юнхо покраснели, а во взгляде вспыхнул тревожный блеск. Он, взволнованный до предела, искрящийся, как оголенный провод, вскочил с кровати и начал торопливо возбужденно говорить. — Ты не понимаешь? Даже не надеясь на взаимность, я годами имел эту привилегию находиться рядом с ним. Мне было тяжело, всегда тяжело, но хотя бы это меня утешало. А теперь что? Я потерял последнее, что у меня было. Возможно он расскажет кому-то, возможно нет — мне уже не важно, все равно все плачевно плохо. Главное, что он знает. И никогда все не будет, как прежде. Юнхо психовал, сбивался с мысли и все запускал руки в волосы, то ли в нервном желании поправить, то ли за тем, чтобы вырвать. — Потому что теперь, он знает, что я гей. Минги не ненавидит геев, нет, он слишком хороший для этого, но и ничего хорошего он никогда не говорил о них. В медицинском колледже, я знаю, он все высмеивал одного парня, а я ему только кивал. И вот я на месте того пацана. Хуже только, вдруг Минги поймет, что я любил... люблю его. Подумает о том, как странно я всегда себя вел с ним, как особенно неловко все было в последние годы, когда я от этих чувств стал окончательно сходить с ума. И он начнет презирать меня. Он сочтет все эту "дружбу" грязной и гнилой. Да так оно и есть! Я ведь испытываю совершенно не дружеские чувства. Хонджун сглотнул тяжелый ком, раздиравший горло, и вжался в спинку кровати. Его начало подташнивать — нервозность Юнхо была заразной. Он и представить себе ничего такого не мог. Пылкость Юнхо исчерпалась. Он сел на корточки и уткнулся лбом в кровать. — Может, оно и к лучшему, — тихо сказал он. С трудом совладав с собственным телом, Хонджун придвинулся к Юнхо и осторожно прикоснулся к его макушке, несмело погладив. Он совершенно не знал, как выразить все то сочувствие и сострадание, которое испытывал, да и к тому же не понимал, что сейчас нужно Юнхо. Его настрой менялся со скоростью света, и Хонджун все никак не мог разобраться в чужом безумии. — Я столько лет пытаюсь избавиться от этого. Столько лет убеждаю себя, что я все это надумал, что быть не может таких сильных и одновременно с этим бессмысленных чувств. Они никогда не будут взаимны, а я никогда не стану счастливым. Но, что бы я ни делал, как бы не старался, все равно возвращаюсь в этот водоворот страданий и жалости к себе. Вся моя жизнь сгнила уже в этом, — продолжил говорить Юнхо, и Хонджун не мог перестать вслушиваться в его сумбурную речь и приглушенный голос. — Я влюбился в него и так осознал свою гомосексуальность. Это отравило мою жизнь. Не Минги виноват, и не я, наверное, а чувства, которые неизвестно откуда и зачем взялись во мне тогда. Но кому какое дело? О чувствах ли будут думать мои родители, когда узнают? Буду ли я прощен на Страшном суде? Я ведь всю жизнь живу с единственным намерением — избавиться от этой боли и наконец вернуть себе свободу. Только все судят не по намерениям, а по поступкам. И все, что я когда либо делал... нет в этом ничего хорошего. В уголках глаз начало жечь, и Хонджун посильнее сжал веки. Юнхо, сидя на полу, дрожал, доведенный до какого-то немыслимо взвинченного состояния. Вся скорлупа, которую Хонджун так хотел сковырнуть, посмотреть, что же под ней — она спадала с Юнхо, и Хонджун понял, что совершенно не был готов к такому исступлению. Ему самому было тяжело. Футболка прилипла к взмокшей холодным потом коже и похолодевшие пальцы на руках совершенно не слушались, а в голове был совершенный раздрай. Он неловко сполз с кровати и прижал Юнхо к своей груди, и тот, горячий и дрожащий, будто в лихорадке, наконец всхлипнул. — Я пытался. Поняв, что я испорчен, я пытался не очернять этим Минги. Хотел, чтобы его вся эта гниль не коснулась. Я молился и молился, но ничего не работало; уехал учиться в другой город, пытался о Минги забыть, перестал с ним общаться. Надеялся, что смогу найти кого-то другого, я пробовал и пробовал, но то ли из-за ненависти к себе, к своему существу, то ли из-за невозможности избавиться от тоски по Минги, это тоже не сработало. Я хотел, желал, но чувствовал отвращение к себе, едва пытался коснуться: я ненавидел свою гомосексуальность и одновременно с этим ненавидел себя за попытки быть неверным Минги. Мое естество было неправильным, но даже его я пытался изогнуть и вписать хотя бы в какие-то представления о правильности. Я не мог быть честным перед родителями и перед Богом, но хотел остаться хотя бы перед собой. Юнхо плакал, уткнувшись в грудь Хонджуна; иногда его слова переходили в неразборчивый лепет, и Хонджун прижимался ближе, чтобы разобрать каждое слово и интонацию. Чужое отчаяние накрыло его волной. — И я был. Годами. Не так. Я был каждый день, каждую минуту и секунду. Но я ведь не мог требовать этого от Минги. И, когда он начал встречаться с нашей одноклассницей, днем я поздравлял его, а ночью выл в подушку. Я перестал с ним общаться не только из-за великой цели забыть о нем, но и из-за своего эгоизма. Страдая, я не хотел ничего слышать о его счастье. Я думал после университета сбежать куда-нибудь из города, не возвращаться, но так и не смог. Я вернулся и снова не сдержался, снова пришел к Минги и мы вернули нашу дружбу. И тогда я окончательно увяз в этом безумии. Слушал о его интрижках, об этой чертовой Юхен. Хонджун... почему он может быть счастлив, а я никогда не смогу? Нет, не говори. Ничего не говори. Я знаю. Потому что я грешник. Я люблю его и завидую ему. Все, чего я никогда не смогу получить, сколько бы не пытался себя разломать, у него будет без всяких усилий. Семья, жена, дети, довольные родители, ставшие бабушкой и дедушкой, местечко в раю — я ведь тоже всего этого желаю. Но получит счастье только Минги, а я останусь на обочине жизни. Господи, да ведь он был в шаге от идеальной жизни... он мне все уши проел с этой неожиданной беременностью, все рассуждал об отцовстве и своем будущем, а я это проглатывал и молился о пощаде, уже о собственной смерти, лишь бы все это издевательство надо мной закончилось. В аду мне будет легче. Физическая боль меня уже не так впечатляет, когда я столько страдал душой. — Юнхо... Юнхо — тихо позвал его Хонджун, потому что сам не мог уже выносить чужих слов. — Ты принял меня, Хонджун, — наконец Юнхо перевел свое внимание на него, — впервые кто-то был так добр ко мне. И ты был таким простым, таким легким, ничем не обремененным. Я так хочу стать тобой. Я так завидую тебе, потому что ты можешь быть счастливым. Я поверил тебе, и попытался приблизиться к этому счастью, единственному, которое я все-таки смогу однажды получить. Мне никогда не быть с ним, никогда не узнать о взаимности, лишь только слушать о его планах на достижимое без труда счастье. Поэтому я обманулся идеей наконец все это отпустить, обманулся тобой, свернул себе шею, переступил через себя, через это бесплодную верность... и мне все равно было плохо. И лучше мне не стало. Все стало только сложнее. Это не твоя вина, просто мне не суждено выбраться из этого дерьма. Я не такой как ты, не такой как Минги... Но я ведь не выбирал! Ничего не выбирал! Когда все узнают, что я гей, меня осудят так, будто я мог что-то изменить. Но я не мог! Я знаю, я ведь пытался. Головой я все понимаю, даже могу притвориться, что Минги больше ничего не значит для меня, но это все неправда. У меня есть только два состояния: головой и сердцем утонуть в этом или высунуть голову на поверхность воды, барахтаться, оставаясь в этом подвешенном состоянии, от которого я только больше устаю. Ты пришел, и я снова попытался, и снова не смог. Я не хотел,чтобы Минги узнал о нас: я уже был неверен, но хотел хотя бы казаться. Та его рубашка... Хонджун, она свела меня с ума. Я порывался ее постирать и вернуть, раз за разом преодолевал себя и кидал ее в стиральную машинку, но потом снова не мог. Я совсем сошел с ума. Я спал с этой рубашкой, накрывался ей. Иногда мне казалось, что я приблизился к избавлению от чувств, когда я целовал тебя и, казалось, был счастлив с тобой... тогда я снова относил ее в ванную. Но так и не смог решиться... Неожиданно Юнхо замолчал. Тишина в комнате прерывалась только его судорожным дыханием и всхлипами. — Возможно оно и к лучшему. Я не смог разорвать этот порочный круг. Я жалкий и слабый... Но все разрушилось извне. Этому болезненному балансу настал конец. Хонджун утомленным взглядом смотрел в потолок, прижимая к себе Юнхо. Глаза жгло, но не так, будто Хонджун на грани слез, а будто у него была температура за сорок, и слизистая высохла до состояния пустыни. Юнхо окунул его в свое болезненное состояние, и Хонджун чувствовал сердцебиение в ушах и какое-то передавшееся ему нездоровье. Все казалось иллюзорным, а голова заболела от переизбытка информации и чувств. Он так ничего и не смог сказать. Ничего не приходило на ум. Он не знал слов, которыми можно было бы утешить Юнхо — слишком сильно ему было плохо. Хонджун чувствовал себя бессильным и бесполезным, но ему пришлось с этим смириться. Не все в мире было ему подвластно. Он хотел помочь Юнхо, но что с того? Теперь он знал о нем все, и раньше ему казалось, что этого будет достаточно для помощи, о которой он так грезил. Но выяснилось, что никаких идей для спасения у Хонджуна не было. Можно было наклеить черную бирочку, как при цветовой сортировке, которой его учили в университете, и оставить Юнхо делать свои последнии вздохи, не тревожа чужую агонию. Хонджун был бессилен. Он не мог даже представить, что такие чувства действительно бывают. Любовь была ему незнакома, оттого он забывал о ее существовании и не тосковал по непрожитому. Но было в этом всем что-то притягательное, заставлявшее Хонджуна мечтать о любви, как о чем-то недостижимом и волшебном, как о самой главной награде жизни. Но теперь он знал как она страшна. Ему все казалось, что Юнхо напоминает ему кошку. Стройную, породистую, грациозную. И все его изящество, вся эта нетактильность, физическая неловкость и как будто бы горделивость вписывались в ассоциацию, которая пришла в голову Хонджуну. Но теперь Юнхо гораздо больше напоминал ему пса: верного, привязанного цепью и одинокого. В доме родителей Юнхо жил слепой старый Тюдони — помесь лабрадора с дворнягой, которого Юнхо подарили на день рождения еще чуть ли не в начальной школе. И Хонджуна всегда пугало с какой радостью тот встречал Юнхо, когда тот заходил к родителям. Тюдони вскакивал на слабые лапы и вилял облезшим хвостом, облизывая руки хозяина, оставившего его доживать свой недолгий собачий век во дворе дома. Вот и сам Юнхо был таким. По-собачьи верным и таким жалким, что смотреть было тяжело. Никакой кошачьей гордости и грациозности, даже несмотря на внешнюю красоту и манерность. Страшнее всего было осознать, что все эти страдания вызывал Минги. Сон Минги. Грубоватый деревенщина, который в двадцать пять одевался как собственный отец, стригся чуть-ли не по-армейски, и все время был измазан землей из-за работы в саду и краской, которой то и дело обляпывался, помогая отцу в мастерской. Как он мог стать объектом любви кого-то вроде Юнхо Хонджун решительно не понимал. Да, он был вполне красив, но мало ли таких? Что в нем было такого, что Юнхо столько лет не мог отпустить? Конечно, Хонджун знал Минги всего ничего, а привязанность Юнхо тянулась почти с детства; может, какое-то волшебство было в этой длинной истории дружбы, а может Хонджуну никогда не было суждено понять Юнхо. Тот был другим, всю его личность сформировали обстоятельства, в которых сам Хонджун никогда не находился, и оттого причины чужой симпатии тоже было уже не разгадать. Юнхо, наверное, и сам бы не смог объяснить. Он любил Минги потому что это Минги, не расчленняя его личность на черты характера. Хонджун никогда не сможет понять. Ковер впился в бедра, и Хонджун, не зная, как сесть удобнее, просто лег на пол вместе с Юнхо. На уровне своих глаз он увидел пятно, которое оставил сам еще месяц назад, разлив ром с колой... о чем же они тогда говорили с Юнхо? Кажется, о прошлом Юнхо, только тогда все казалось гораздо веселее и беззаботнее. Тогда он говорил о своей первой девушке, с которой согласился встречаться, только потому что Минги тоже с кем-то встречался, и о своей неопытности — тогда все казалось просто. Юнхо казался просто странноватым, но милым парнем. Теперь, когда Хонджун знал, как на самом деле тот был несчастен, и чем все-таки была вызвана это казавшаясся милой неразвращенность, он с тоской вспоминал легкость того вечера. Как же так вышло, что причиной несчастья стал именно Минги? Он дразнился, подшучивал над хонджуновой несостоятельностью в полудеревенской жизни и говорил так, будто половину своей грубоватой лексики набрал от моряков с доков на юге города. Минги не понимал чужих границ, лез с жаркими объятиями и поднимал Хонджуна под подмышками просто потому что мог. Ну и, очевидно, с целью похвастать своей силой. С ним можно было говорить, но не долго — иначе Хонджуну становилось скучно, потому что ничего особо интересного Минги не мог рассказать. Он любил быть в центре внимания, красовался собой, громко говорил и смеялся. Но что же было в нем такого притягательного, перед чем не устоял Юнхо? Хонджун думал о Минги и пытался найти, что-то такое особенное, цепляющее и плавящее сердце. Может быть, его привязанность обществу, в котором они с Юнхо выросли. Хонджун ведь оказался в его доме лишь потому, что Минги предложил его, так как в N-мён срочно нужен был хирург, без которого все будущее больницы было под вопросом. И из-за той же привязанности и желания вносить вклад в жизнь города существовали классы лечебной физкультуры для местных тетушек и дядюшек за шестьдесят. Наверное, они с Юнхо делили одинаковую привязанность к своей малой родине. Теперь Хонджуну показалось, что вся грубоватость и насмешливость Минги существовали лишь потому, что просто добрым остаться в таком консервативном обществе было невозможно. Нужно было эту мягкость и нежные чувства чем-то прикрыть, чтобы никто не понял, что где-то в мужчине есть место деликатности. Мужчина должен выглядеть сильным, не озабоченным собственной внешностью, оттого и одеваться просто, как все. А еще должен был быть хозяйственным, содержать дом и участок. Может, он и Хонджуна привлекал к этому всему из добрых намерений придать ему необходимых для полноценной жизни в таком обществе черт. В юношестве, когда Юнхо в него влюбился, тот, наверное, еще не огрубел и не покрылся мужественностью, как броней. За что можно было любить Минги? За его доброту, наверное. И в то же время жалеть его и оплакивать похороненную им же нежность, которую мужчине иметь не полагалось. Какими же несчастными их всех сделал N-мён! И никто из них не мог покинуть это злополучное место.

***

На полу они застали рассвет. Юнхо почти совсем успокоился, и то и дело проваливался в короткий сон, но потом вздрагивал, просыпался и жался к Хонджуну в поисках утешения. К восьми утра он встал, провел в ванной добрых полчаса, смывая с лица все следы нервного срыва. — Пойду к родителям. Надеюсь, Минги им передал только то, что я в порядке... Ты... эээ, можешь остаться у меня. Эта идея Хонджуна манила своей простотой, но в то же время он понимал — в этой комнате ему оставаться еще дольше было нельзя, иначе он сойдет с ума от собственных мыслей. — Проветрюсь. У меня дела еще есть... — невнятно сказал Хонджун и быстро собрался. В лифте они обменялись неловкими короткими взглядами. Хонджун стал нервно мять рукава пальто, и торопливо свернул за угол, едва успев кинуть "пока". Он был не в силах преодолеть неловкость и желание куда-нибудь сбежать от Юнхо — он устал за эту ночь так, будто сам проплакал три часа. Дел, разумеется, у него никаких не было. И найти их в такую рань в N-мёне было невозможно: еще не заработали даже супермаркеты. Поэтому Хонджун бездумно добрел до парка недалеко от побережья. Ему одновременно хотелось и не хотелось поговорить с кем-то. Он слишком устал от слов, и не мог заставить себя открыть рот, но куда-то выплеснуть мысли ему было нужно, хотя бы немного. Хонджун коротко написал Уену: "Я лузер" "Минги нас застал" "Нужно было сказать, но обсуждать пока сил нет" И чуть погодя, добавил еще: "Я хочу себя убить. Такого стыда я еще не переживал в своей жизни" Хонджун потер зудящие от усталости глаза и откинулся на спинку скамейки. Уен Универ 8:34 АХАХАХАХАХАХАХ я рыдаю расскажешь потом не убивай себя, кто еще будет радовать меня таким позором 8:35 я серьезно сделай дыхательную гимнастику, выпей таблеточку гидроксизина и все такое До обеда Хонджун бездумно бродил по городу, так и не придумав, куда себя деть. Зашел он только в кафетерий (все внутренности уже свело от голода), чтобы взять разваренную пасту и уснуть на десять минут у стены. Разумеется, в ресторан семьи Чон он, не зная нынешних обстоятельств, явиться не мог. Да даже если бы и знал — стыд бы не позволил перешагнуть порог. Хонджун засыпал на ходу. И домой к Минги он вернуться тоже не мог. Он уже подумывал снять отель на пару дней, но даже так возвращение хотя бы за чистой одеждой было неизбежным. Юнхо Педиатр Он не рассказал Все в порядке Но мне нужно побыть одному 12:03 Потрясающе! А Хонджуну куда было девать себя, если не в квартиру Юнхо? Совершенно изможденный сутками без сна Хонджун в итоге вернулся домой, уже перестав заботиться о свом бесчестьи, поздоровался с родителями Минги (повезло, что сам тот куда-то делся из дома), упал на кровать и уснул в одежде. Минги не рассказал никому, что было уже невероятным везением в сложившейся ситуации. Но и притворяться, что ничего не произошло он не стал — дома на Хонджуна он лишний раз не смотрел и показательно прекратил всякое общение, а в понедельник на работе он не поздоровался с Юнхо. Хорошо, что его терпимости хватило хотя бы на рабочие моменты, поэтому на перевязке Минги Хонджуну все-таки проассистировал, но весь диалог между ними свел к минимуму. В коротком перерыве Юнхо сказал, что на сообщения Минги тоже не отвечал. Для Хонджуна само по себе отсутствие общения с Минги проблемой не было, но к концу недели его начало мучить незнание того, что происходило в чужой голове. Было не столь важно, какого уровня омерзение Минги испытывал, смотря на них с Юнхо, но было бы неплохо знать, что Минги собирается делать с известной ему информацией. Держать при себе и продолжать бойкот, терзая их неведением относительно своих планов? Шантажировать? Искать особенно неудачный момент для раскрытия карт, чтобы Юнхо сильнее мучился? Хонджуна своя судьба в этом городе не сильно волновала. Еще полгода — и в его квартире закончат типовую отделку, с Минги он сможет больше не контактировать и уж как-то доработает пару лет. Но за Юнхо он переживал. Юнхо сходил с ума: он то полностью становился уверенным в том, что Минги с ним никогда так не поступит, и параноидально повторял это, чтобы убедить и Хонджуна; то психовал, что тот сдаст все тайны Юнхо вот прямо через пять минут. У Хонджуна от этой смены настроений голова шла кругом. Нужно было поговорить с Минги. Поднимаясь на второй этаж, Хонджун заметил Минги в хозяйственной комнате, сосредоточенного над панелью с кнопками стиральной машины. Он опустился на пару ступеней ниже, осмотрев первый этаж на предмет наличия родителей Минги, немного поколебался, и все-таки проскользнул между стеллажом с бытовой химией и Минги. Щелкнул замок. Минги разверулся, оперся бедрами о стиралку и сложил руки у груди, выжидающе вскинув брови. Несколько секунд прошли в тишине — Хонджун растерял былой запал и уже не был уверен, что конкретно хотел Минги сказать. Сам Минги диалог начать не стремился, поэтому просто позволил им, разделяемых десятью сантиметрами, молча стоять в этой неловкости. — Юнхо волнуется, — сказал Хонджун. — О чем? — спросил Минги хриплым голосом и прочистил горло. Хонджун нервно постучал ногтями по бутылке средства для стирки. — Ты знаешь о чем. Нам нужно... — Слушай, Хонджун. Я не понимаю, о чем ты говоришь, — перебил его Минги. Он наклонился чуть вперед, и Хонджун поежился от ощущения давления, которое оказывал на него Минги, который был вполовину больше него, — Поэтому, сомневаюсь, что нам есть что обсуждать. — Минги, я понимаю... Мне очень жаль, и я пытаюсь помочь... — У тебя что, дел нету что ли? Иди матери помоги на кухне, — снова перебил его Минги и качнул головой в сторону закрытой двери. Хонджун оставил свои попытки поговорить с ним, поняв чужое настроение. Он вывалился из хозяйственной комнаты, сделал несколько частых вдохов, пытаясь избавиться от фантомного присутствия Минги и послушно вернулся на кухню. Госпожа Сон улыбнулась ему и начала рассказывать об имбирном печенье, которое собиралась сделать на ужин. Изведенный собственными мыслями и неврозом Юнхо, еще в среду Хонджун купил пачку сигарет, вспомнив, что в университетские времена он неплохо справлялся со стрессом таким способом. Она так и лежала у него в кармане пальто, и время от времени Хонджун проводил пальцами по ребрам упаковки. Не находя себе места, Хонджун поздно вечером вышел во двор, все раздумывая вернуть старую привычку. Он крутил пачку между пальцев, все не доставая ее из кармана. Дверь открылась. На улицу вышел Минги и направился к мастерской. Из нее сразу же потянуло запахом клея и лака. На дверь он повесил амбарный замок. — Передай ему, что я никому скажу. Но это всё. Мы больше не друзья. Пусть прекратит мне писать и так смотреть на меня. Хонджун сглотнул вязкую слюну и кивнул. Минги хлопнул его по плечу и вернулся в дом. Потерянный в мыслях, Хонджун совершенно забыл о сигаретах. Мучаясь бессонницей, он все думал и думал. Минги вроде как делал вид, что ничего не произошло, но при этом у него было странное представление об этом состоянии. Всем своим поведением он требовал обратить внимание на произошедшие изменения, но в разговоре делал вид, что понятия не имеет, что же так могло волновать Юнхо и Хонджуна. Он отрицал возможность диалога, безапелляционно перечеркнув всё. Было какое-то приятное утешение в том, что Минги обещал не рассказывать. Но Юнхо, написавшему Минги уже сотню сообщений с оправданиями и извинениями, этого было недостаточно. Не существовало особенных, правильных слов, способных сгладить углы трещины, которая образовалась между Юнхо и Минги, потому что Минги не хотел слышать никаких. Вечером следующего дня Хонджун передал Юнхо все, что сказал ему Минги во дворе дома, и тот совершенно измученно вздохнул, опустив взгляд в неглубокую глиняную чашку. Несколько минут они просто молчали, слишком уставшие от последних дней. Хонджун сам спал плохо и в таком случае был уверен, что Юнхо не спал вовсе. — Он не был мне другом, — сказал Юнхо. — Минги был большим. Но теперь нет и этого. Хонджуну было нечего сказать, и он в отстраненной задумчивости размазывал по столу пролитый чай. — Что мне делать, если я посвятил этим чувствам всю свою жизнь? — Юнхо, я не знаю... До встречи с тобой я не верил, что так бывает. Не проси меня о совете. Ты ведь не можешь стать мной. А это все, что я могу тебе предложить. Чай совсем остыл, а у Хонджуна все не было желания к нему притронуться. Юнхо молчал, но в этот раз в его выражении лица было что-то гнетущее. — Но ты ведь мне уже предложил. Все, что у нас было; все, чем я пытался стать — это ты. — Да... Ты был несчастен. Не могу сказать, что я сам счастлив, но в сравнении с тобой... мне проще. Поэтому я хотел научить тебя быть таким же: принять себя, избавиться от самоненависти, забыть о предрассудках. Разве это плохо? Разве я сделал что-то неправильно? — Но я не могу стать тобой! Я не могу думать, как ты! — Голос Юнхо, тихий и шепелявый, потому что говорил тот через сомкнутые зубы, оставил в груди Хонджуна холод и горечь. Злость Юнхо на него была бессмысленной, и Хонджуна начала раздражать его эмоциональность и желание выставить его виноватым. — Ты взрослый человек. Твоя жизнь — твоя ответственность. Ты принял решение, ты дал согласие. — Ты дал надежду! Зачем ты дал надежду? Ты ведь знал... Ты ведь знаешь, что принять ориентацию в моем случае — ошибка. Мой мир другой, внешний и внутренний. Гомосексуальность разрушает мою жизнь. Ты ведь понимаешь? За пределами общения с тобой, с человеком, который пришел и ураганом снес все, что я выстраивал, и так же покинет меня, меня ничего хорошего не ждет, если я приму себя. Если я позволю себе... Я поверил тебе: ты ведь опытнее меня, тебе виднее, ты, блять, так харизматичен в своей простоте. И я потерял друга. И это мое наказание за веру в неверное. Вся моя жизнь будет разрушена, если однажды я приму себя, обманусь твоей или еще чьей-то гордостью: я потеряю родителей — они не смогут жить с этим позором. Из-за того, что я гей, я лишусь всего, что мне дорого. Я ведь потеряю даже работу, ты понимаешь? Для людей здесь гомосексуальность и педофилия — одно и то же. Меня, блять, повесят на ближайшем фонарном столбе лишь за то, что я коснулся их детей. И я даже не могу рассчитывать на милосердие Бога! Мне никогда больше не позволят зайти в церковь, и я не смогу найти прощения... — глаза Юнхо раскраснелись, и он тяжело дышал. По щеке скатилась слеза и разбилась о поверхность стола. Хонджуну было страшно: собой Юнхо представлял комбинацию отчаяния и ненависти, готовую в любой момент совершенно обезуметь, потеряв всякую надежду на будущее. — Из-за тебя я оступился на пути. Я всю жизнь ненавижу себя в надежде вытравить это проклятье. Почему... — его голос оборвался. Напряжение в плечах спало, и Юнхо безвольно растекся на стуле, так и не найдя в себе сил закончить фразу. Хонджун сидел неподвижно. В этот самый момент он возненавидел Юнхо. Он не мог понять, как взрослый мужчина мог быть зол на Хонджуна, на единственного человека, кто был с ним искренен и добр, а не на весь остальной мир. Хонджун ненавидел Юнхо за его фатализм, и в то же время он отчаянно боялся потерять единственного человека, ставшего ему близким. Он любил Юнхо и не мог выносить ни одного его слова, ни одной его мысли. Юнхо был жалким, но даже таким он умудрялся уничтожать Хонджуна своими обвинениями. У Хонджуна болело сердце от сочувствия к Юнхо с его настолько болезненным и нездоровым сознанием, и в ту же самую секунду его ладони сжимались в кулаки, и злость все тяжелее было удержать за зубами. — Если хочешь жить, не являясь тем, кто ты есть — так не живи. Ври до конца себе и всем вокруг, Юнхо. Женись. Трахай свою жену в темноте, представляя Минги. Ненавидь себя. Ненавидь ее. Гордись собой. Заведи детей. Ты ведь можешь, — Хонджун схватил Юнхо за воротник футболки и притянул к себе через стол. — Ты ведь можешь, Юнхо, — прошипел Хонджун, глядя ему в глаза. Он прижался лбом к чужому лбу так, что стало больно. Возможно, у кого-то из них останется синяк. Пальцы побелели от напряжения, но внутри разлилось удовольствие от страха в глазах Юнхо. — Ты такой лицемерный. Все, о чем ты говоришь, это не ненависть к себе. Это гордость. Ты все никак не можешь ее проглотить, все строишь из себя великомученика. Не был бы так озабочен собой, соответствовал бы собственным представлениям о себе — ты бы женился. Но ты, блять... ты просто слабак, раз не можешь ни принять себя, ни отринуть. Юнхо дернулся в сторону — кружка с чаем упала со стола и со звоном разбилась. Тогда он схватил Хонджуна за предплечья, и тот, уже совершенно обозлившись, дернулся в сторону, и они оба приземлились на пол. Хонджун никогда прежде не дрался, но сейчас, впервые в жизни, он был готов ударить Юнхо — тот был просто невыносимым. И Хонджун решил, если тот ударит его первым — они подерутся. Юнхо навис над ним, как будто готовый отстоять свое мнение любой ценой, но неожиданно он громко всхлипнул и прижался лбом к груди Хонджуна. Все его тело прошибла дрожь, и Хонджун невольно разжал кулаки, не понимая, что делать дальше. Он был готов к удару, но не был готов к капитуляции. — Я не могу... Я не могу... — повторял Юнхо тихо, одними губами, — Прости меня... я не могу. Он без слез всхлипывал и задыхался, извинялся, повторял до исступления свое "я не могу", пока Хонджун рассеянно смотрел в потолок. Вся злость вмиг покинула его тело: остались только пустота и жалость к Юнхо. Хонджун погладил его по шее. — Что ты не можешь, Юнхо? — Быть таким. — Каким? Юнхо ловил ртом воздух, пытаясь прервать бесплодные всхлипывания и дрожь. — Я ненавижу себя, — снова повторил он. — Это я уже понял, — устало, но беззлобно сказал Хонджун. — Я не смогу жениться. — Не будь так драматичен. Женитьба вполне осуществима, это не противоречит законам физики и абсолютно законно в этой стране. — Я не могу... не хочу... Хонджун, я не смогу даже так. Даже ненавидя себя, даже представляя Минги... я не… — Юнхо опустил взгляд, — я как ты. — А? — в растерянности Хонджун не смог сдержать удивленный звук. Хонджун хотел переспросить, но был слишком уверен в том, что услышал; и это было настолько неожиданно, что Хонджун просто медленно перевел взгляд на макушку Юнхо и его красные уши, выглядывавшие из-под волос. Он скорее ожидал того, что Юнхо признается в своем джентльменстве и невозможности обречь гипотетическую женщину на страдания, а он... Был просто Юнхо, как и всегда. Хонджун думал, что неловкость и нерешительность Юнхо вызваны его неопытностью и въевшейся под кожу внутренней гомофобией, не позволявшей Юнхо ни на секунду отпустить себя и позволить испытать удовольствие. Теперь все стало понятнее — причиной всему было нежелание. Юнхо все это время жаждал чего-то совершенно другого, и не мог сказать об этом даже Хонджуну. — Не повезло тебе, — просто сказал он. Юнхо задрожал в нервном смехе. — Я пытался... с женщинами. Я пытался. Это бессмысленно и унизительно. Даже если я думал о Минги. Я не могу. Я ненавижу себя. Хонджун толкнул его в плечо, и они перекатились на полу. Осколки от чашки впились Хонджуну в колени, когда он наклонился над Юнхо. Он снова прижался к его лбу, заставляя смотреть на себя. — Ты жалкий, — сказал он, — И это делает тебя "не мужчиной" гораздо больше, чем желание, чтобы тебя трахал Минги. Ты жалкий, Юнхо. — Да, — ответил он. Тон его голоса казался ровнее, чем еще секундой ранее, как будто унижение его отрезвило. — Ты ведь ненавидел секс со мной. — Нет... нет. Это сложно... — Знаешь что? Заткнись. Просто нахуй помолчи минуту. И послушай того, кем ты боишься быть. Ты ведь презираешь себя за все, чем являюсь и я. Ты меня за человека не принимаешь, да? Я компиляция поводов твоей самоненависти. Но я, в отличие от тебя, не жалкий. — Хонджун отстранился, но все еще нависал над Юнхо, удерживая того за плечи прижатым к полу. — У тебя есть два пути. Либо ты проглатываешь свою гордость и живешь так, как хотят от тебя все. Врешь себе до конца жизни, отрекаешься от самого себя. Жертвуешь собой в угоду другим. И живешь жизнь, о которой мечтаешь, но которой не можешь соответствовать из-за своей чертовой нейробиологии. И никогда не будешь соответствовать. И второй путь — ты принимаешь эту гордость, не доламывая себя. Юнхо больше не всхлипывал, не дрожал — его лицо было сосредоточенным и расслабленным, но слезы стекали по вискам, оставляя влажные дорожки в волосах. — Я хочу принять себя, — сказал он, прикрыв глаза и сделав глубокий вдох. Хонджун поцеловал его, потому что это было самым большим, что он мог дать Юнхо в эту самую секунду. Он мягко скользнул языком между его губ, чувствуя кончиком языка соль от высохших слез. Юнхо целовался отчаянно, цепляясь за губы Хонджуна зубами, не позволяя отстраниться ни на секунду. У него сбивалось дыхание, и Хонджун утешающе гладил его по волосам, удерживая в шаге от очередного града слез. — Я горжусь тобой, — сказал Хонджун, прижавшись к губами к уху Юнхо, — я никогда не видел никого сильнее тебя. — Я слабый. Самый слабый. Я так устал, — тихо ответил ему Юнхо. — Я прожил так уже половину жизни. И я в отчаянии, что придется дожить ее так же, в лжи и ненависти. Жизнь линейна. И она одна. — Да. Я не обещаю тебе счастья, но, если бы ты выбрал ту жизнь, я бы мог пообещать тебе только несчастье. — Почему так, Хонджун? Почему все хотят, чтобы я был другим? Хонджун мягко провел пальцами по груди Юнхо, чувствуя его частое сердцебиение. Около ста двадцати в минуту, если его насмотренность не обманывала. Хонджун прижался к животу Юнхо бедрами и задрал его футболку до шеи. Тот вздрогнул, стоило Хонджуну, собравшему всю нежность и сочувствие, мягко провести пальцами от шеи до кромки домашних брюк Юнхо. — Я не знаю. Я никогда не понимал других людей. Но я хочу, чтобы ты был счастлив. Хонджун знал, что было нужно Юнхо сейчас, но он едва был способен на это. Он не был топом тоже и последний раз трахал кого-то еще несколько лет назад, когда только пытался понять свои предпочтения. Хонджуну не особо нравилось так. Но, если бы в эту секунду он отпустил бы талию Юнхо, прекратил бы поцелуй — Юнхо бы никогда больше не смог стать таким уязвимым перед кем-то. Хонджун с раздражением смел ладонью осколки чашки под стол. Он дернул брюки Юнхо ниже и положил руку ему под поясницу, прижимая к своим бедрам. Он сам учился гордиться собой ради Юнхо. — Я ненавижу быть сверху, — сказал Хонджун и обхватил член Юнхо у основания, — это... совершенно не так, как я хочу. Юнхо судорожно вдохнул воздух и коротко кивнул. — Ты даже представить себе не можешь, со сколькими мужчинами я спал. Я не любил их — только хотел, чтобы они трахнули меня. На кровати, на столе, на полу, на подоконнике, в душе... Это все неважно, — Хонджун чувствовал стыд и возбуждение от слов, которые были грязными, но ужасающе честными. Он небрежно снял с Юнхо брюки и белье, и тот зашипел от контакта голой разгоряченной кожи с кафелем пола, — Потому что это всегда приятно. — Мне нравится, когда партнер выше меня. И сильнее. Когда меня могут поднять на руки, удерживать, сгибать пополам. Чтобы я был уязвимым, почти безвластным, — продолжал Хонджун. Он забросил одну ногу Юнхо себе на плечо, и мягко гладил тылом кисти по внутренней стороне его бедра, успокаивая перед тем, как коснется ниже. Ужасно, что первый раз Юнхо был на полу в окружении осколков кружки, когда остатки истерии сжимали его грудь, не давая дышать ровно и глубоко. Но одновременно с этим, это было самое удачное время, когда Юнхо, до предела эмоционально уязвимый, смог бы отдаться наслаждению и боли полностью, так, как никогда больше не сможет. Хонджун стащил с кухонного стола бутылку оливкового масла (Юнхо бы не пережил, если бы Хонджун попытался найти смазку в комнате), и обмакнул пальцы. Он осторожно надавил большим между ног Юнхо, проникая внутрь лишь на несколько миллиметров. Юнхо зашипел и дернул тазом вверх, уходя от давления. — Если не расслабишься, я сделаю это через боль, — Хонджун наклонился над ним, смотря в широко открытые раскрасневшиеся глаза. Юнхо кивнул. Хонджун, вопреки своим словам, ждал, когда Юнхо вернет бедра на пол и прекратит дрожать. — Я настолько люблю эти ощущения, что едва уже могу кончить, если просто дрочу. Мне всегда нужны пальцы в заднице. — Хонджун наконец протолкнул одну фалангу среднего пальца, и Юнхо напрягся всем телом. Хонджун свободной рукой утешающе огладил его тазовые кости и подрагивающий низ живота, — У меня много игрушек. Маленькие, большие, вибрирующие... я взял с собой несколько, когда переезжал. Потому что мне нравится... Он погрузил первый палец до самой костяшки. — Господи, ты себя ведь, наверное, даже пальцами не трогал, да? Юнхо судорожно завертел головой, и Хонджун прижался губами к голени той ноги, что Юнхо закинул ему на плечо. — Конечно... как же еще. Зато годами мечтал, чтобы Минги тебя трахнул, да? У него, наверное, большой... Юнхо всхлипнул. Хонджун медленно трахал его одним пальцам, осторожно надавив вторым рядом. Он перед Хонджуном разваливался на части: дрожал, хватал ртом воздух, стирал слезы с висков и не издавал ни звука, кроме коротких всхлипов. — Ты ведь все думал, почему я предложил тебе переспать, да? — Хонджун ввел два пальца, и Юнхо вскрикнул. Масла было недостаточно, а Юнхо все еще не мог расслабиться, но Хонджун не мог обеспечить ему лучших условий, — Вот так. Я медленно. На чем я остановился? А... ты все не понимал, да? Юнхо кивнул. — У меня были знакомые, друзья, с которыми с трахался. И знаешь, я не мог представить свою жизнь без этого. Поэтому, когда ты, такой весь красивый и обаятельный, признался, что ты гей, я просто не мог... не мог, не попробовать уговорить тебя. Кто же знал, что теперь я буду вынужден тебя трахать? Юнхо выглядел так, будто собирался что-то ответить, но Хонджун согнул пальцы, и тот, резко вздохнув, издал отрывистый стон и выгнул спину. — Я тоже хорошо знаю анатомию, — фыркнул Хонджун. Он целовал Юнхо в щеки, в лоб, в уголки губ и шею, в грудь и в плоский живот, утешая и лаская. Юнхо извивался, шумно дышал и поджимал пальцы на ногах, когда Хонджун надавливал на простату. — В свой первый раз я кончил, не прикоснувшись к члену, — сказал Хонджун, и Юнхо заскулил. Хонджун добавил масла. Оно стекало с ладони и ягодиц на кафельный пол, оставляя блестящие капли и пятна. И наконец вставил третий палец, размеренно двигая запястьем. — Вот так… Не больно? Юнхо покачал головой, и Хонджун мягко ему улыбнулся. — Тогда скоро... скоро ты узнаешь, каково это. Спустя несколько секунд он вынул пальцы и смазал остатками масла с ладони свой член. Все-таки повезло Юнхо, несмотря на все издержки сегодняшнего вечера, что первый его раз пройдет с Хонджуном, у которого был щадящий для таких экспромтов размер. Хонджун, удерживая одной рукой Юнхо за талию, второй направил свой член внутрь, несмело толкаясь бедрами вперед. Он с трудом вспоминал, как двигать тазом и как правильно трахать кого-то, и он определенно был плох в этом. Юнхо шипел и приподнимал бедра, но Хонджун удерживал его на месте. Он сбивался с ритма, с трудом находил нужный угол, но Юнхо шумно стонал и плакал, пряча глаза за предплечьем. — Пожалуйста... Пожалуйста... — повторял он в исступлении. И Хонджун почувствовал, как слеза стекла и по его щеке. Это все было эмоциональным безумием. Весь этот секс был прекрасным в своей чувственности, но вместо желания Хонджун испытывал сочувствие и сострадание, делавшие их обоих жалкими. Юнхо кончил, даже не притронувшись к члену. Его глаза опухли от слез, а взгляд стал стеклянным. Хонджун опустился на пол и глубоко вздохнул. Он осторожно погладил Юнхо по колену. Все его тело болело от того, что они только что трахались на полу, и низ живота свело судорогой от недостигнутого оргазма. Но это все было неважно. Хонджун притянул Юнхо к своей груди и стал покачивать в объятиях. — Я сделаю все ради тебя. Просто стань однажды счастливым.

***

В Юнхо что-то окончательно сломалось в тот вечер. Он так и остался оголенным проводом, едва способным имитировать способность к существованию. Его взгляд постоянно уходил в сторону от лица Хонджуна, и он тянул бессильные руки для объятий, как только они оставались одни. В эти дни Хонджун практически постоянно жил у Юнхо: тот не находил в себе сил готовить и даже собираться на работу. Большую часть вечеров Юнхо лежал на полу у проигрывателя и слушал пластинки — по десять раз одну и ту же, и все просил Хонджуна полежать с ним. Хонджун никогда не мог ему отказать, только лишь надеялся, что Юнхо скоро соберет себя по частям в нормально функционирующую личность. Ложились спать они теперь вместе, платонически нежно касались друг друга перед сном, обнимались и даже не целовались. Теперь все это было лишним. Он предлагал Юнхо взять больничный или, еще лучше, попросить отпуск, и отдохнуть где-нибудь на острове посреди океана. Не только потому, что устал гладить чужой халат и завязывать Юнхо по утрам галстук (Хонджуна это не утомляло, ему наоборот, неожиданно понравилось заботиться о ком-то), а чтобы Юнхо наконец вырвался куда-нибудь от Минги. Минги-Минги-Минги. Спасение от него было только у Юнхо в квартире, и дома Юнхо как будто восстанавливался, прекращая быть таким уязвимым. Но на работе от него было никуда не деться. Юнхо после каждой встречи с ним растерянно смотрел вдаль, будто снова путаясь в себе и теряя всякую цель к существованию. Хонджун в такие минуты, если был рядом, озлобленно зыркал на Минги, будто тот мог бы понять намек сделать с собой что-нибудь, чтобы Юнхо больше не терзался. А терзаться повод был. В больнице еще с месяц назад появилась новая медсестра, невысокая с блестящими глазками-бусинками, которыми все заинтересованно смотрела на Минги. И тот наконец стал отвечать ей вниманием: брал смены, чтобы совпадать с ней расписанием, и по-свойски клал ей руку на талию, от чего медсестра, кажется, Джиын, краснела, но жалась ближе, застенчиво хихикая. И в ту же самую секунду Минги смотрел не на ее очаровательное лицо, а в глаза Юнхо, вызывающе приподнимая брови. Хонджуну было жалко Джиын, потому что ему было ясно, что единственное намерение касательно нее у Минги — унизить Юнхо. Высмеять его гомосексуальность и невозможность вести себя столь же привольно. Только в действительности Юнхо окончательно крошился после каждого такого жеста не от унижения (ему было не привыкать, он и сам справлялся с ненавистью к себе), а от того, как легко и неосознанно Минги снова-снова рвал ему сердце. Хонджун устал от испытываемой жалости. Его сердце тоже постоянно болело, и он, кажется, сходил с ума, потому что сам чувствовал чужие страдания всем нутром. Перед сном Юнхо, уложив голову на грудь Хонджуна, неразборчиво шептал в ткань его футболки: — Зачем он так со мной? — Он не знает... Не всё. Хотел обидеть тебя, но перестарался. Но зачем хочет обидеть тебя — сам не знаю. Ненавидит геев так сильно что ли... Юнхо тяжело вздохнул. — Зачем ты приковал себя этими чувствами, Юнхо? Если любовь, то такая правильная: одна на всю жизнь, собачья верность... Зачем связал себя всеми этими обязательствами? За всю жизнь даже не пытался найти себе друзей кроме него. А Минги от его незнания все можно: встречаться с кем он хочет, жениться, тебе в лицо говорить о своих будущих детях, — Хонджун гладил Юнхо по волосам, и сам злился на эту несправедливость. Он не винил Юнхо за чувства, но хотел обвинить Минги в бесчувственности. Но разве была вина Минги в том, что Юнхо был для него лишь другом? Несправедливость обижала, злила теперь уже их обоих, но ничего сделать с этим было нельзя. Обвинить Минги стоило только в его жестокости. Намерение вывести Юнхо из себя он и не скрывал совершенно, и его это не красило. Юнхо задрал подбородок и прижался щекой к груди Хонджуна плотно-плотно, сжав того в объятиях. В его глазах снова был возбужденный блеск, но все выражение лица источало усталость и измученность. — Я не знаю. Я не знаю... — хриплым голосом ответил он, — Даже, если все сложилось так, даже если теперь он намеренно ко мне жесток, я все равно его люблю и ничего не могу поделать. Я никогда это не преодолею. Я ведь уже пытался... Сколько лет эти чувства со мной? Они ослабевали, но снова возвращались, они уже кальцифицировались и стали остовом моей личности. Что-то есть во мне... склонность с болезненной привязанности и обсессии, может быть; что-то особенное есть в нем, к чему я не могу перестать тянуться, и я, наверное, уже до конца жизни буду любить его, даже если он продолжит издеваться надо мной. Хонджуну хотелось обещать, что не будет ничего неизменно вечного, обещать Юнхо судьбоносную встречу с кем-то и новую любовь, на этот раз взаимную и не разрушающую Юнхо изнутри, но он остановил себя. Все это было Юнхо не нужно, ни вера в будущее, ни надежда — он сам искренне хотел любить только Минги. — Да... Что-то особенное есть в вас... — задумчиво ответил Хонджун и поправил волосы Юнхо, чтобы отросшая челка перестала путаться в ресницах. В их несчастье не был виноват ни Юнхо с своими безумными чувствами, ни Минги, который не был способен на эти чувства ответить — виновата была какая-то высшая сила, которая этих людей свела в одном месте.

***

К концу недели Юнхо наконец смог вернуть свою функциональность, и Хонджун после работы явился в дом семьи Минги. Господин Сон заинтересованно проводил его взглядом, остановившись посреди двора и опершись на здоровую ногу. Неуверенно улыбнувшись и коротко поздоровавшись, Хонджун зашел в дом, так и не дождавшись вопросов о том, где он все это время пропадал. Он чередовал дни, когда ночевал дома, с днями, когда оставался у Юнхо, потому что ему самому было нужно отдохнуть от чужого горя. Атмосфера вокруг Юнхо его душила и заставляла страдать вместе с ним. Несмотря на вроде-бы-восстановление, Юнхо, до этого пивший разве что пиво и коктейли по праздникам, чаще стал покупать крепкий соджу, но у Хонджуна уже не было сил уделить этому внимание. Он снова просто надеялся на чужое благоразумие и несуществующую взрослость. — Может, все-таки лучше попробуешь курить? — предложил ему Хонджун, когда под талию тащил Юнхо с кухни до постели. На этот раз тот открыл виски — какой-то дорогой, в сверкающей гранями бутылке, которая до этого служила украшением на полке с алкоголем столько лет, что под горлышком покрылась слоем пыли. Юнхо вместо ответа мотнул головой и тяжело свалился на кровать. Хонджун хотел остаться с ним на ночь, но Юнхо больше не был просто подвыпившим, с красными щеками и растрепанными волосами — от него разило виски так, что Хонджуну пришлось оставить его и вернуться домой. Хонджун проснулся от того, что его телефон вибрировал под подушкой. Он разочарованно застонал, уже скучая по прерванному сну — а ему вообще-то нужно было утром на работу. Иногда он с упоением думал, что один из этих чертовых телефонных мошенников попадет на операционный стол именно к нему, злому и невыспавшемуся. Звонок повторился, и Хонджун напрягся. Наконец он потянулся к телефону, на котором ослепляюще ярко было написано "Входящий Звонок. Юнхо Педиатр". — Да? На другом конце он слышал тяжелое дыхание. — Мне нужна помощь, — в конце концов послышался необычно низкий голос Юнхо, — я в километре на запад от своего дома. В машине. — У тебя сломалась машина? — Нет, — Юнхо помолчал несколько секунд, — я сел пьяным за руль. Не сильно. Просто... возьми такси, пожалуйста. Хонджун нервно сглотнул. — Ты попал в аварию? — Нет... нет. Просто проехал немного, и понял... ты знаешь... Просто приедь, ладно? Хонджун судорожно искал одежду в потемках, все еще вслушиваясь в тяжелое неровное дыхание Юнхо. — Выйди из машины, ладно? Остынь, — сказал Хонджун, натягивая джинсы, — Ты куда вообще решил ехать? — В Пусан. Хонджун нервно присвистнул. В уведомлении на телефоне повисла геолокация, которую скинул Юнхо. — Спасибо... — сказал Юнхо и завершил разговор. Семнадцать минут — время ожидания такси. Хонджун был удивлен, что в этой дыре такси вообще работает ночью, и он сочувствующе улыбнулся водителю, когда тот окинул его взглядом. Может, узнал. Хонджун какое-то время все-таки был знаменитостью, когда к нему на прием за месяц пришла добрая половина жителей городка. Юнхо сидел на асфальте обочины, опершись спиной о крыло своей Киа. — Мой друг, — сказал Юнхо озадаченному водителю, — Девушка бросила. — А... — задумчиво ответил мужчина, — бывает. Таксист уехал, оставив Хонджуна и Юнхо посреди дороги на выезде из города. — Ты свинья, — беззлобно бросил Хонджун и сел рядом с Юнхо, притянув колени к груди. Асфальт был холодным, и Хонджун тут же передумал на нем сидеть — он оттолкнулся от машины и остался на корточках, — и у тебя будет орхит. — Да... свинья. — Хорошо, хоть мало проехал и одумался... Хонджун потер руки, леденеющие из-за ночной прохлады февраля. Он хотел разозлиться на Юнхо, но у него совсем не получилось. Прижавшись к Юнхо, он прикрыл глаза и слушал, как шумят деревья, окружавшие дорогу. Вокруг не было ни одной машины. — Зачем тебе в Пусан? — Не знаю... я просто подумал, что мне нужно провести там пару дней, и в следующую минуту уже был в машине. — Психоз что ли? Юнхо вздохнул. — Я не знаю. Я едва могу соображать. Я свинья, потому что сел за руль сегодня. Я пьяный... не сильно, но это не важно. Но по ощущениям, я уже и трезвый ничего не соображаю. Все какая-то каша, смузи в голове. — Ладно... ладно. Мы разберемся. Давай начнем с простого: какой у нас план на ближайшие полчаса? Господи, здесь нужен был Уен! Он не справлялся, потому что Юнхо уже был на границе психического нездоровья; у Хонджуна заканчивались идеи, как прекратить эти терзания и опускание в бездну, откуда выходом будет только флуоксетин. — Подышать... отогнать машину на стоянку. — Сам справишься? Юнхо кивнул. — Потом дойдем домой? Да? — спросил Хонджун. — Да... домой. Хонджун положил голову на плечо Юнхо, но искоса смотрел на небо. Его так и не перестало удивлять то, какие звезды здесь яркие — можно было заняться астрономией и на свиданиях начать рассказывать о звездах. И воздух... воздух здесь был свежий, и Хонджун уже забыл, как постоянно носил маску раньше. Дышать хотелось полной грудью, чтобы голова закружилась от чистого кислорода. — Жизнь сложная, — повторил Юнхо свою любимую мысль. — Знаю. — Теперь по-другому "сложная", не метафорически запутанная, а тяжелая просто физически. Никогда прежде ничего не было таким непреодолимым, как каждый обычный день сейчас. Я сражаюсь с собственным отчаянием так, что утром нет сил встать с кровати. Хонджун сочувственно прижался ближе. — Был бы я компетентен, диагностировал бы депрессию. Мимо бесшумно проехала машина, слегка замедлив ход вблизи машины Юнхо, аварийно подмигивавшей всеми поворотниками — Юнхо махнул ей, чтобы водитель не останавливался. — Просто это странно, что то, что называется принятием, на самом деле борьба, — задумчиво сказал он, — Я просто устал. И на самом деле, я все еще не знаю, что мне делать. Хонджун, почему ты предлагаешь только два варианта: ненавидеть себя или принять себя? Юнхо нервно хихикнул каким-то своим мыслям и потер руки. Его щеки раскраснелись от холода. — А что, есть третий? — осторожно спросил Хонджун. — Не знаю... убить себя? Хонджун прикусил губу, не позволив ни единому слову сорваться с губ — все равно не было верных слов, чтобы говорить о том, о чем думал Юнхо. И Хонджуну вдруг стало гораздо холоднее, чем было еще секунду назад, и ползучий страх сковал все его тело. Потому что Юнхо был страшным человеком, так легко говорящим об ужасных вещах. — Пойдем домой, ладно? Юнхо выдохнул ртом воздух, и перед его лицом повисло белое облачко пара. — Я тоже не знаю, что тебе делать, — честно признался Хонджун, — поэтому хочу верить, что ты сможешь... сможешь найти решение сам.

***

Это был конец. Самое настоящее отчаяние, из-за которого Хонджун всю ночь дрожал и не мог уснуть, даже если Юнхо мирно похрапывал на соседней половине кровати. В своих мыслях Юнхо дошел до самой крайности, и Хонджун совершенно не знал, как вернуть его обратно, как сделать пусть пока и не счастливым, но хотя бы не таким болезненным. Юнхо нужен был психотерапевт. Но Хонджун пока не мог найти слов, чтобы заговорить даже об этом. Нужно было что-то делать, что-то... Хонджун судорожно метался по кровати, пытаясь понять, как разорвать порочный круг чужих страданий. Все его разговоры были бесполезными, и Юнхо начал искать в мировоззрении Хонджуна совершенно другие тайные смыслы — тогда Хонджун стал совершенно бессилен. К утру он решил, что еще один разговор с Минги неизбежен. Потому что теперь это был вопрос не гордости Минги, не его личных убеждений и гомофобии, на которую, он, наверное, имел право — в один момент оказалось, что это вопрос жизни Юнхо. И, если Хонджун больше никакого положительного влияния оказать не мог, он стал уповать на значимость Минги как фигуры в жизни Юнхо и его благоразумие. К утру Хонджун собрал оставшиеся силы и пришел на работу с явным намерением разрешить ситуацию — больше ждать было невыносимо. Ему стало уже совершенно не важно то, как он будет выглядеть, что скажет и каковыми будут последствия, потому что намерения его были искренни. Это все, в чем он был уверен. Он пришел на час раньше и поймал Минги на пересменке, практически затащив в свой кабинет. Тот растерянно вскинул брови, но сам Хонджун в этот раз не колебался, и прибил Минги к стене, удерживая за плечи. — Ты что творишь? — возмутился Минги, ударившись о стену затылком. Но Хонджун злой, невыспавшийся, и доведенный до кипения всей ситуацией, к которой он, вообще-то, и не должен был стать никогда причастен, пристально смотрел исподлобья. — Ты должен поговорить с Юнхо. — Должен? — переспросил Минги, но оттолкнуть Хонджуна не попытался. — Да заткнись ты. Я знаю, что ты его ненавидишь. Ладно? Я понимаю, — Хонджун не узнавал свой собственный голос. — Но ему очень тяжело. Господи... он погряз в саморазрушении. Ты его ненавидишь, но ты ведь знаешь, что он не заслуживает этого. Твои чувства, мировоззрение, религиозные убеждения, гомофобия — не важно — они не стоят его жизни. Возможно, ты не считаешь его за человека, презираешь его, но сам ты... ты недостоин его, если смог обесценить все годы вашей дружбы, всю вашу историю и уничтожать Юнхо своей ненавистью. Поговори с ним... Скажи, что все еще ценишь его, несмотря ни на что... Даже если это неправда. Щеки Минги покраснели, и губы сомкнулись в напряжении. — Да иди ты нахуй, — выплюнул Минги и извернулся, оттолкнув Хонджуна, — Поговорить мне с Юнхо предлагаешь? Говоришь, ему плохо? Да ты ничего не знаешь! Какого ты обо мне мнения, если считаешь гомофобом? Я разве когда-нибудь говорил что-то такое? Говорил? — он шипел на Хонджуна, кричал шепотом, потому что они все еще были в больнице, и от всего остального мира их отделяла одна пластиковая дверь. Хонджун в страхе прижался к стене — Минги тоже был зол, но у Хонджуна против него не было никаких физических преимуществ. — Пришел обвинить меня во всех этих вещах, как будто я злодей! Я?! А ты сам-то кто в этой всей истории? Предлагаешь мне помочь Юнхо, пожалеть его, бедного, у него ведь только ты, ему недостаточно. А обо мне кто-нибудь хочет подумать? Нет? — Минги приблизился к Хонджуну и дернул ближе за воротник халата, угрожающе нависнув сверху, — Ты мне это говоришь? Да я тебя, блять, ненавижу! Взялся не пойми откуда, сам презираешь здесь все, сам меня за человека ведь не считаешь; и такой как ты отнял моего единственного друга! Я не могу ненавидеть Юнхо, как бы ни хотел. Но это было такое предательство с его стороны — перестать общаться со мной и каждый чертов день якшаться с тобой у меня на виду. Мне невероятных усилий стоило стараться стерпеть тебя... я столько усилий приложил, чтобы не позволить своим чувствам влиять на работу. Я каждый день был вынужден видеть тебя в своем доме. И что я получил, пытаясь быть хорошим человеком? Минги несколько секунд переводил дыхание: его ноздри раздувались, а на висках выступили вены. Он тряхнул Хонджуна за воротник халата, на долю секунды оторвав того от пола. — Ты пришел и все разрушил. Все, что у меня было. Все, что я так старательно строил. Я не знал, что он гей. Я не знал, поэтому не мог ему сказать... Но теперь это не важно. Ты отнял не моего единственного друга, ты отнял человека, которого я любил. Еще со школы любил. Хонджун забыл как дышать. Он открыл и закрыл рот, издав нечленораздельный звук, но Минги этого не заметил. — Я подозревал... какая к черту статья? Вы меня меня за идиота держите? И в тот день я узнал, что Юнхо гей. Я всегда думал, что в таком случае он станет моим. Я смогу ему признаться. Но, Хонджун, ты все сломал. Юнхо, блять, гей и он встречается с тобой! Какой абсурд! Ради этого я столько лет как идиот сох по нему, как девчонка? Ради этого мне пришлось признать то, что я бисексуал? У меня никакой надежды уже не было, я столько раз пытался избавиться от этих чувств, я пытался влюбиться в кого-то другого, и тут оказывается... что у меня все это время был шанс. Но он выбрал не меня. Это такой бред, ты скажи? Господи, нет, не говори ничего. Я слышать твой голос не могу. И вот, когда я наконец решил вести себя так же, как вы вели себя по отношению ко мне, наконец-то позволил себе быть гордым, а не унижаться и ломать себя, не позволяя даже тебя, Хонджун, ненавидеть, наконец-то смог отомстить за себя... ты приходишь и просишь меня поговорить с Юнхо. А то ему плохо без друга! Без меня, как собаки на привязи, ему плохо. Да идите вы оба нахуй! Хонджун, казалось, перестал моргать. Он осоловело смотрел на раскрасневшееся от злости лицо Минги, и терял связь с реальностью. Он почти был уверен, что это все — слуховые галлюцинации, и он тряхнул головой. Что. За. Нахуй. Минги не выглядел как бисексуал, не давал ни единого намека, и, ох, блять, теперь он признался, что все это время любил Юнхо. У Хонджуна на секунду подкосились ноги, и Минги едва успел его удержать за воротник халата. Ему хотелось засмеяться, потому что реальность стала полным абсурдом. Какие они все идиоты! Какие идиоты Юнхо и Минги! Но Хонджун издал только неясный булькающий звук. Он скатился по стене на пол и посмотрел на Минги снизу вверх. — Так я не люблю Юнхо. — А? — Минги поднял брови. — Он не любит меня. Мы не встречаемся. Только трахались... Знаешь, почему трахались? Только не смейся, — Хонджун и не думал пытаться скрывать чувства Юнхо, потому что момент этого комедийного абсурда он просто не мог упустить, – Нет, ха-ха, это умора, прости, не могу... Он тебя на моем месте представлял, я тебе клянусь. Ты понимаешь? Он думал, что ты гетеро, страдал по тебе... Ох, ну у тебя и лицо сейчас. Минги сделал нетвердый шаг назад и оперся о стол, растерянно водя взглядом по Хонджуну. — Я сейчас не шучу, понимаешь? Это умора. Знаешь, чего ему так плохо? Ты думал, что мстишь ему, доказывая, что у тебя в жизни тоже все хорошо, что не нужна тебе дружба, в которой тебя предали... А он думал, что ты ненавидишь его за то, что он гей. Типа... ты, причина, по которой он осознал свою гомосексуальность. Он любит тебя, а теперь ты даже не смотришь на него, тискаешь ту медсестру, говоришь про брак и детей... Ты понимаешь теперь? Минги съехал по стене и присоединился к Хонджуну на полу, только напротив. Он обхватил голову руками и медленно сказал: — Что. За. Нахуй... Вот именно! Хонджун коротко хихикнул и тупо уставился в потолок. Что за нахуй? И что им теперь делать?