pushing to the limit

      как бы помни не нравилось не запариваться над своей внешностью, ни на одном заезде он до сих пор не появилась без макияжа и хорошей одежды. возможно, это от части относится к ее тревоге — она всегда должна выглядеть восхитительно, что бы не происходило вокруг. ничего не должно стать помехой ее идеальному образу, который она привыкла вылизывать до такой степени, что становилось чем то вроде совершенства.        и при всем при этом, она не делала образы до бури яркими и слишком заметными, ей это никогда не было нужно. здесь осторожно добавить румян, не слишком много. тут аккуратно подвести стрелку…       — где ты была вчера ночью? — спрашивает гамигу, падая на кровать в белоснежном халате отеля. он без особого интереса щелкает какие-то каналы на телевизоре, морщась от того, как все скудно и неинтересно. а помни сглатывает, закрывая флакончик туши и прикусывает губу, думая над ответом.        — возле отеля гуляла, — она пожимает плечами, не отворачиваясь от зеркала. как бы, с одной стороны очевидно, что он будет переживать — ее лишь несколько дней назад выписали из больницы, а она уже пропадает непонятно где. с другой стороны, сама на это не смотрит тем же взглядом. не маленькая девочка, может сама о себе позаботиться. и она бы даже не переживала, если б не одно огромное «но», в номере у которого она и была вчера.        повезло, что у нее огромный выбор тональных средств, которые не жалко потратить на замазывание следов на шее, самых разных цветов. она ясно видит их на коже, даже сквозь крем, и боится, что гамигу достаточно умен, чтобы понять тоже самое.        — да? — усмехается он, делая звук на телевизоре потише. очередные новости о том, как хорошо корпорации влияют на благо страны, не удивляют никого уже давно. и давно этим словам уже никто не верит. возможно, помни была бы отличным корпоратом — заливает в уши всякий бред так же умело, а гамигу ей так же не верит. — тебя вчера видели около номера, наверное, догадываешься, чьего?        — что ты хочешь мне этим сказать? — она поворачивается к нему, словно и правда ничего не понимает. поправляет локоны, что так красиво завиваются и касаются ее плеч.        — что ты делала в его номере? — он спрашивает менее уверенно, ибо от помни уверенностью так и веет. разумеется, он даже не думает, что помни могла бы пойти на тот шаг, о котором он и думает. не за чем ведь, не так ли? девушка хмурит брови, подбирая одни из небольших сережек, и цепляя их на уши, чуть склонив голову.        — у кого? — она буквально молится, чтобы гамигу не понял, что она просто строит из себя дурочку. но делает это с такой уверенностью, что любой стал бы сомневаться. тот в ответ лишь выгибает бровь, все еще не до конца доверяя ее реакции. слово она и сама знает, о ком говорит гамигу. о, еще как знает.        — у джекса, — она пожимает плечами и вновь поворачивается к зеркалу, взяв вторую сережку и пытаясь зацепить ее на ухе.        — не знаю, меня там не было, — спокойно говорит она, пока внутри сердце колотится от надежды, что гамигу поверит каждому ее слову. ужасное, отвратительное чувство подкрадывается к ее горлу. оно сжимает кожу так, что хочется взвыть, но снаружи лишь необыкновенное, необъяснимое спокойствие.        — просто… скажи, если у тебя внезапно появились чувства к нему, и что я тебе больше не нужен, — он говорит об этом так спокойно, будто они обсуждают совсем не их разваливающиеся отношения, что держатся теперь лишь на памяти о хорошем совместном прошлом и благодарности помни за то, что он вытащил ее из кромешного ужаса.        — к кому, к джексу? — она усмехается. это же немыслимо, о каких вообще чувствах идет речь? нет, даже если убрать огромный пласт истории о том, как они друг друга медленно сводят с ума собственными же действиями — никаких чувств. никогда. если что-то и было, то по случайности, разумеется. иначе помни даже не знает, как назвать. это точно не больше, чем взаимная ненависть и общая склонность к саморазрушению. — себя то слышишь?        помни правда даже становится смешно. она встает со стула, отходя от зеркала. вскоре оказывается сидящей на его бедрах, забирая все внимание от несчастного телевизора на себя.        — не было меня там вчера. я погуляла вокруг отеля и вернулась к тебе. и это вообще не стоит твоей ревности, — она нависает, проводя пальцами мягко по его щеке. помни чувствует, как его руки ползут по талии, когда гамигу вздыхает, смотря на ее тело.        — я не стану тебя держать, — все равно продолжает он, но и помни отступать не собирается. просто нужно продавливать свою версию, и все. тогда он точно поверит окончательно, и у него не останется никаких сомнений в ее верности. да, он слишком наивен, когда дело касается ее самой. да, это его главное проклятье, которым помни нагло пользуется. — я слишком тебя люблю, и я просто не знаю, что со мной случится, если с тобой что-нибудь произойдет. я уверен, это будет ужасно, но еще хуже — осознавать, что ты можешь сама осознанно пойти на…       — гамигу, — серьезно говорит она, а затем мягко улыбается. она понимает, что именно он пытается ей сказать. внутри все больно скручивается от того, что она понимает. ей больше всего на свете хотелось бы стать одной из тех блондинок-дурочек из самых разных комедий, которым вообще плевать на все вокруг себя. особенно на чужие чувства. — у тебя нет поводов для ревности, клянусь.        ее слова звучат уверенно, проникают под самую кожу. и если у него внутри от этих слов все теплеет, то у нее внутри все закипает так, что кажется, средневековые пытки с заливанием раскаленного метала в самое горло не сравнятся. гамигу хотел услышать эти слова, и она точно знает, что он боится, если вдруг она придет и скажет «я тебя больше не люблю». она чувствует себя в том положении, что если сделает хоть один шаг в сторону — провалится с края пропасти в самую бездну.        он притягивает ее к себе, просто обнимая, а внутри от этих «простых объятий» все скребет до боли. у него есть все основания, чтобы просто взять ее и выгнать из своей жизни — все до ужаса прозрачно. помни даже более чем уверена, что гамигу просто сам отказывается видеть все, хотя все ответы у него есть и уже давно. а он все равно оставляет ее рядом, позволяет оставаться. сам же ухаживает, переживает, сам боится за то, что и так является правдой, но он считает лишь «неаргументированными подозрениями».        за завтраком ситуация у самой помни в разы ухудшается. гамигу сидит спокойно, что-то рассказывает. что-то про отпуск, о желании просто забить на ее турнир и пуститься в кругосветку, подальше от всего, что связано с машинами. подальше от войн корпораций, что впутывают в это никак не связанных с этим людей. подальше от всего шума, что слышится в каждом городе. и, да, наверное безумно хотелось бы больше всего на этом свете просто лежать на пляже под пальмами, на горячем песке, подтягивая сладкую пинаколаду с ромом. но в полном одиночестве — не с гамигу.        она вновь прослушивает большую часть его монолога, ковыряясь в своей тарелке. все до ужаса привычно, от того еще больней. ничего не изменилось, и это то, в чем она пытается убедить себя саму. гамигу ведь уже смогла убедить. когда речь заходит о работе, она вообще отключается. никогда не могла нормально слушать именно эту часть — она даже не уверена в том, что знает, кем именно он работает и что делает.        — кстати, твоя машина еще денек наверное постоит. джекс же не против, что вы снова будете на его машине?        — а? — имя джекса вырывает ее из собственных мыслей. она не знает почему, просто так получилось. но как только понимает, что произошло, задушить себя хочется только больше. она тонет в собственной ненависти к этому человеку, и почему то вокруг все слишком давит, прижимая ее к углу так, что кислорода совсем не остается. как то ужасное чувство по утрам, что испытываешь, когда не хочется делать совсем ничего, а надо сделать сотни дел. или как перед важным мероприятием, перед самым выходом, и ты запинаешься прямо в самом начале.        — я говорю, что не успел доделать твою машину, она все ещё на ремонте, — как обычно, он не реагирует даже на то, что помни может выпадать из разговоров, считает это чем то абсолютно нормальным до сих пор. помни изнутри чувствует, как внутри проползает что-то предательски мерзкое, что перекрывает все пути для вдоха. она почти может поклясться, что чувствует, как кровь останавливается в жилах.        — ничего, разбить машину джекса даже приятнее, — усмехается она, поднимая на гамигу взгляд и мягко улыбается. а гамигу не совсем понимает, как ему реагировать. с одной стороны, она говорит это про джекса, и говорит это просто в шутку. с другой… это по прежнему его помни, для которой такие слова шуткой могут и не быть.        помни чувствует, как дрожат руки, и она прикладывает все свои возможные усилия, чтобы этого не было видно. и все усилия, что она так старательно прикладывала к тому, чтобы не поддаваться панике, катятся в вальгаллу. джекс садится прямо за соседний столик. блять.        она не может больше видеть в нём ничего другого, кроме как тот пьяный затуманенный взгляд. не помнит ничего, кроме рук, осторожно проверяющих границы и нарушая каждую из них. кроме пальцев, что ощущались так идеально. она закрывает глаза и отводит голову в сторону, и она находит название тому чувству, что разъедает ее грудную клетку до жалких объедков.        вина.        — сейчас вернусь, — говорит она гамигу, вставая из-за стола резко, и направляясь к уборной.        она не помнит, как всего за пару секунд оказалась внутри и включила кран. зато видя свое отражение, понимает, что не может нормально дышать. все словно сдавливается до крошечных размеров, превращаясь в кашу. это ощущается так больно, что вот-вот она готова опрокинуть первую слезу. но она не позволяет себе, не может.        она ведь была в абсолютно трезвом уме, когда позволила этому случиться. и даже не верится, что она допустила это. самое ужасное — ей понравилось. когда его руки касались так же грубо, как хватали бы руки мясника, выволакивающего из ящика окровавленную тушу.        «остановись…»       плевать на макияж, время переделать будет — она набирает в ладонь воды и проводит ей по лицу, чтобы немного привести себя в чувства.        не помогает.        в тех прикосновениях не было ничего человеческого, никакой ласки — только жадность, слипшаяся с презрением. и все же под этим грязным напором она ловила странное облегчение, как если бы ее собственную гниль выволакивали наружу, разрывая кожу. она чувствовала каждое его прикосновение так, будто кожа уже наполовину отслаивалась, готовая с хрустом оторваться, оставив под собой слизь и красное месиво. от этого не становилось противнее — наоборот, в мозгу мерзко вибрировала мысль: ей нравилось.        ее тело предательски отзывалось на грубость, словно внутри нее поселился паразит, вытянувший все желания наружу и заставивший наслаждаться всем происходящим. она помнила, как скрипел его голос, в этот момент ее дыхание срывалось на жалкий, скулящий вдох.       она не могла перестать думать о том, что его пальцы, оставляя синяки, проникали в нее глубже, чем слова, чем взгляд, чем любая попытка сблизиться по-человечески. в этом было одно из самого отвратительного: где-то в глубине сознания ее вывернуло от понимания, что это — не насилие, не ошибка, а что-то добровольное. что-то, чего она сама хотела.        она до последнего отказывается верить, что могла так яро отзываться на те прикосновения. это не она — в ней живет жадная тварь, которой это смятение нравится. но это не она. ей противно от самой себя до ужаса, проникающего под кожу тысячей игл.        самое мерзкое, что она чувствует по отношению к самой себе — даже не то, что она с джексом… нет, она не хочет это называть вообще никак. противно от того, что теперь происходит где-то глубоко внутри, пока она продолжает улыбаться гамигу и старается не подавать вида. там поселилось омерзительное: одна ее часть шепчет, что это было случайно, что случайность не требует казни, а другая швыряет в неё камнями.        «ты предала его»        и эти голоса не спорят — они сцепились и крутят ее на виду у самой себя, как цирковую обезьянку. она слышит их, и это громче постельных звуков, громче воздуха, которым до сих пор кажется, что пахнет чужой кожей.       «ты просто чудовище»       — хреново выглядишь, — джекс плечом опирается на дверной проем, и сквозь шум воды и мысли помни, голос его слышен словно совсем издалека, как если бы он стоял за тысячи километров, а не в одном шаге от нее.        помни дрожит. лбом она утыкается в собственные предплечья, поставленные на край раковины.       соберисьсоберисьсоберись.        — заткнись, — выдыхает она почти беззвучно, и сама же слышит, как голос предательски дрогнул. губы пересохли, а язык настолько шершавый, что его вполне можно сравнить с наждачкой.        помни сжимает руки так, что ногти впиваются в ладони, до боли, почти до крови. но это не помогает заглушить те чувства внутри. она чувствует себя мешком с падалью, в котором что-то копошится, и самое ужасное — это что джекс видит все это. видит, и, возможно, наслаждается зрелищем, даже не зная, что именно сейчас вообще происходит.        — если бы не ты, я жила бы нормально. с ним. у меня было бы все, джекс. все, чего я когда либо хотела.       она говорит это и будто вытаскивает из себя зеркало, чтобы разбить его об пол. ее руки по-прежнему чувствовали контуры чужих пальцев, хотя ее никто не касался — и это тормозило дыхание. воздух висит слишком вязко, чтобы быть настоящим, а вокруг все слишком кружится, чтобы разобрать его взгляд на данный момент, его реакцию, да хотя бы что-то. отличить его от стены в ее состоянии — огромная проблема. и она на самом деле искренне верит, что это его вина. у нее был этот шанс на нормальную жизнь, и все скатилось по наклонной при первом же его появлении.        мысли скачут, как тараканы под раскаленным светом. гамигу. она помнит его теплый смех, и каждое обещание, в которое оснований не верить не было совсем. рядом с ним все пахло до одури приятным, сладким, тягучим запахом. и джекс. он скрещивает руки, наблюдая за ее паникой слишком равнодушно. он не ощущается как что-то хорошее, никогда не ощущался и не будет. он выглядит так, словно ставит на ней приговор, и происходит это всегда, а именно сейчас — больше, чем когда либо. внутри все будто расплавилось и застыло в новой форме — некогда былое «я» срослось с кусками вины, и теперь это не «я», а темная колючая фигура, которая разлагается внутри медленно, но уверенно.       — нормально? — он делает шаг вперед, и от его тона холодеет воздух. — ты называешь это — нормально? сидеть рядом с ним и строить из себя примерную девушку?       каждое его движение в ней резонирует, как удары огромным молотом по железу. она видит, как он сужает глаза, и в этом сузившемся взгляде ей открывается зеркальная лента всех ее самых низких поступков — не только измена, но все мелочи, в которых она выбирала легкость вместо боли, комфорт вместо честности, справедливости и совести. будто джекс может знать о ней все, а он не знает совсем ничего.        — хоть не быть чудовищем, — выплевывает она. — хоть раз в жизни почувствовать, что я тоже могу быть нормальной.       слово «чудовище» катится по губам мерзкой слизью, что на них же в итоге и останется. оно даже больше не кажется оскорблением — это диагноз, который она поставила самой себе. это разрушает ее изнутри и она не может остановить запущенный процесс катаклизма. быть нормальной — молитва, которую можно вычитать прямо на коже. это нацарапано уже давно на руках, на внутренней стороне век. она спит и видит, как хотя бы раз в жизни у нее все будет хорошо. все будет «нормально». внутри нее что-то сопротивляется этой самой нормальности: тёплая, гнусная искра, которая радовалась разрушению.       — ты врешь, — шипит он. — ты никогда не хотела быть нормальной. он внушил тебе это.        слово «внушил» — подобно ножу, потому что с него следовало признание: может быть, где-то в глубине она действительно поддалась влиянию, искала оправдание в чужом присутствии, ведь это казалось таким правильным. и это знание, что часть вины можно переложить на внешние обстоятельства, и на ебучего джекса стоящего перед ней, дает минутное облегчение, которое тут же разбивается о холодные факты: даже если гамигу ее и направлял, шаги делала она сама.       ее тело хочет наказания. ее разум — забвения. ее голос — молчания. но все, что приходит, — лишь тяжёлое позывание в горле, горькое и солёное, и понимание, что никакая исповедь сейчас не выкупит того, что случилось с ней.        он стоит и смотрит, и в этом взгляде нет злобы — есть любопытство хирурга, который рассматривает орган под лампой. это еще хуже: не ярость, а научный интерес, теплый и отвратительный. ее стыд превращается в представление, где судьей выступает не человек, а ее собственная плоть, а приговор — вечное наблюдение за тем, как она распадается. каждое его слово теперь — инструмент. он не крушит помни сразу, он медлит, оставляет раны, чтобы по ним течь могло дольше. и она чувствует, как внутри что-то медленно растворяется, превращаясь в прозрачную жидкость, которую невозможно собрать назад.       помни больше не может этого выдерживать — делает уверенный шаг в сторону двери, сталкиваясь с ним плечом и больше не собирается его слушать. и все же, последняя фраза долетает до нее, окончательно поставив точку.

***

      — какого хуя они подрезают вот так?! — кричит помни, не открывая взгляда от дороги. в ушах все еще стынет звук от только что разорвавшейся мины. песок так и летит в стекло, поднимается пыль и загораживает собой вид на дорогу. а это, между прочим, вообще всегда является главным фактором, останешься ли ты жив сегодня в гонке или нет. на минном поле уж тем более.        вокруг совсем не тот глянцевый трек, к которому все привыкли. здесь подорваться можно в любой момент, даже не на скорости. машина джекса на данный момент является их единственным убежищем, что не сильно то и помогает скрыться от происходящего вокруг хаоса. пальцы вжимаются в руль и стремительно белеют, когда она в очередной раз выворачивает его в сторону, чтобы уйти от очередной слишком близко подобравшейся машины.        когда помни узнала, что именно их ждет, думала просто свалить, ибо это слишком. слишком извращенно, слишком больной на голову человек придумывал это «испытание», слишком очевидно, что шансов выжить совсем мало. даже когда джекс ехал за рулем с завязанными глазами было менее страшно.        у нее почти получилось, но в итоге она лишь позволила себе небольшое опоздание, после долгих объяснений кейна, что все будет в порядке.        повсюду мерзкий запах гари, вызывающий в горле тошноту. она не отпускает педаль, только скорости прибавляет. чем раньше доедет до финиша — тем быстрее закончится этот кошмар.        — упс, точно, забыл сказать, — джекс рядом немного усмехается, держась за ручку над дверью, и поворачивает едва испуганный от взрыва взгляд на помни. ему казалось, что организаторы не стали бы заниматься таким. припугнут, не больше. но когда раздался первый взрыв, становится очевидно, что никакая это не шутка. — меня тут немного пытаются убить.        — джекс! какого… — она злобно смотрит на него, лишь на секунду отведя взгляд от дороги. разумеется, как только она села за руль, помимо испытаний этот идиот захочет ей подкинуть еще проблем.        — тот парень, который тебя по заднице шлепнул, до сих пор в больнице в тяжелом состоянии. а эти ребята же все между собой общаются, — тараторит он, пытаясь объяснить ситуацию, на что помни лишь шипит.        его слова прилетают как искра в бензобак. помни слышит их не как предупреждение, а как вызов: «ты умеешь — докажи». она давит педаль почти до упора, и двигатель отвечает лаем, который пахнет горелым металлом и адреналином.       впереди очередной взрыв. сначала просто свет, белая вспышка. затем звук — не звук, а разрыв, который рвет перепонки всех, кто участвует в гонке. земля вздыхает и выплевывает глину, крошки земли подпрыгивают и устремляются к небу. минное поле, которое раньше было подписано надписью «опасно», теперь говорит языком огня. камень, взявшийся из воздуха, просвистывает в воздухе и врезается в лобовое — тишина, как будто кто-то выключил мир и оставил их одних в гулком помещении.       — только я заслуживаю тебя убить, — со злостью говорит она, и вновь дергает руль в сторону. они живы, потому что помни действительно умеет водить так, что кровь стынет в жилах от восторга.        в ее словах нет прямой угрозы, помни в конце концов не держит пистолет приставленный к его виску. они все еще сидят в одной машине, как «команда», и борятся за одно — просто выживание. но она все же слишком много натерпелась именно от его слов, от его рук и от его действий, чтобы не заслужить этого. это ведь он разрушил ее жизнь, перевернул ее с ног на голову, вернув к тому, от чего она так старательно пыталась скрыться.        а джекс улыбается так, будто принял приговор как комплимент.        — вот поэтому ты моя любимая проблема, пом-пом.        оба понятия не имеют, в какой момент общую ненависть превратили в подобный флирт, но помни явно чувствует, как ее выкручивает всю наизнанку от этого. она выжимает газ, когда понимает, что машина справа вновь подбирается слишком близко. снова хотят вытолкнуть с трассы, и, скорее всего, молятся о том, чтобы помни и джекс просто подорвались на мине, превратившись в кровавый салют.        ребра излишне сдавливают органы внутри, когда она делает пару движений рычагом, а после старается ускориться еще. резкое движение вправо — когда она дергает руль, теперь уже сама нагло подрезает соперника, заставляя их сойти с трассы.        удар в бок — глухой, как удар молота по мясу. машину рвет в сторону, и руль выбивает из рук так резко, что помни успевает только коротко ахнуть. она ловит его пальцами, костяшки побелели от того, с какой силой она пытается его удержать, и в тот же миг чувствует, как зад начинает уводить в занос.       помни не сопротивляется — наоборот, подхватывает движение, выкручивает руль в ту же сторону, куда машину тянет, будто дает зверю дорваться до конца. колеса визжат, дым поднимается, запах паленой резины наверняка ударил бы в нос, если б не были закрыты окна.        — твою ж мать… — вырывается у джекса, но помни не слушает. ей нужна абсолютно вся сосредоточенность на собственных действиях, чтобы сделать все идеально точно. у нее ведь нет ни единого права на ошибку.        секунда — и их разворачивает почти поперек дороги. они уже летят не вперед, а назад, по инерции, рев мотора заглушает собственное сердцебиение. помни дергает рычаг — и коробка отвечает жалобным скрежетом. на секунду кажется, что шестерни откажут. металл воет, словно какого-то зверька вогнали в удушающую петлю. в этот миг, когда в салоне резонирует металлический звук, джекс выдыхает на пределе, почти на панических нотах:       — ты охуела?! коробку убьёшь!       слова рвутся из него не столько от страха за машину, сколько от ужаса перед тем, что она готова пройти любую грань ради результата. помни слышит это, но не отвечает. сейчас либо все, либо ничего. она давит газ, и машина делает рывок назад, выстреливает короткой, свистящей пулей, и виду открываются фары догоняющих их машин. задние колеса скользят по асфальту, и мир сдвигается в зеркалах — прямо как в замедленной съемке.       руль слушается исключительно наоборот, и это похоже на пытку: поверни влево — машина метнется вправо. но помни справляется и с этим, словно родилась для того, чтобы тащить себя в хаос, и находить в нем свой собственный порядок. ее глаза горят маниакально, губы скривлены, дыхание сбито.       на зеркала льются белые огни, так близко, что кажется — соперник сейчас проломит им багажник. помни резко давит газ, бампер их машины чиркает об преследователя, и тот дергается, теряя траекторию. шум, искры, мат из-за стекла — и он уже сворачивает с трассы, прямиком в поле.       джекс замирает, вцепившись в дверную ручку так, что побелели костяшки. он не орет, не просит остановиться — только смотрит, как она держит руль, и в его взгляде — смесь ужаса и восторга. ему не верится, что она только что так бесшабашно, так безжалостно и так тонко использовала инерцию и управляемый занос. он впервые видит ее в этом свете, не человека, а самую настоящую хищницу, которая использует любую, казалось бы, неудачу, как свое собственное оружие.       машина все еще несется задом, колеса скользят по асфальту так, как нужно ей. и только когда дистанция освобождается, помни выжимает сцепление, смело двигает рычаг вперед — первая, вторая — и машина с визгом снова уходит в прямое движение, будто никогда не падала в этот мрак.        она переводит дыхание, пальцы еще дрожат, сердце в ушах стучит как молот. воздух в салоне — пропахший дымом, горячим металлом и быстрым триумфом. помни смотрит вперед, на дорогу, и в ее мозгу гаснет все, что было до этого момента. остается только чистое удовлетворение от сделанной работы.       джекс не выдерживает этой паузы — он лепечет, сначала с приглушенным смехом от радости, словно его действительно удивляет, что они выжили, затем уже совсем иначе, с голосом, в котором слышится и предупреждение, и редкое признание:       — пом-пом… ты охрененная, — он смотрит вперед, а зрачки расширены, когда он понимает окончательно, что у нее получилось сделать это. — никогда, блять, не повторяй это! совсем ебанутая?!         в его тоне отчетливо читается вся гамма эмоций. страх за агрегат, уважение к ее мастерству и чуть-ли не испуганная благодарность за то, что она вывела их из огня живыми. помни слышит это и чувствует, как его слова скользят по коже, как проклятье и комплимент в одном. она не улыбается. лишь чуть сжимает губы и отвечает молчаливым кивком, мол, «и без тебя знаю».       — я хочу расхуячить их машины в хлам, — серьезно и тихо говорит она, почти деловито. она выдыхает, и даже не замечает того, с каким на самом деле, хоть и затаенным, но уважением смотрит на нее джекс. его взгляд цепляется за нее совсем иначе, он уже и забыл, что именно она может делать. 

***

      — схера они вообще решили, что могут распоряжаться чужими жизнями?!       помни идет вперед, шагая словно по самому позвоночнику закрытой парковки — ровно, без запинки, с битой, сжатой в ладони так, будто это не деревянный брус, а продолжение ее собственной руки, сросшееся с костями. каждый ее шаг отбивает ритм, размеренный и даже мелодичный. она оглядывает машины. взглядом, который как бы прощупывает металл, ищет в нем слабые места, швы, сколы, те места, где можно сначала провести по шкуре и оставить кривой след. взгляд помни не останавливается надолго: машины — это фасады, это чьи-то муляжи гордости. она их перебирает, выбирает не потому, что привязана к модели или цвету, а потому что одной из них будет прилеплен звук, который ей нужно услышать.       почти с презрительной легкостью, она отводит глаза и закатывает их — будто сама себе говорит, что с каких пор этот выбор вообще важен. кого она обманывает? в ее голове сейчас не место для моральных рассуждений, есть только желания и холодный расчет. чью машину она разобьет — по большому счету неважно. важно, чтобы удар разорвал их маленький мир на куски, чтобы подъемная дверь их самоуважения начала дрожать. ей хочется, чтобы звук стекла и кромки метала стал для них приговором.       джекс тенью идет за ней, просто наблюдая и не вмешиваясь. его взгляд скользит по асфальту, по стеклам, словно пытаясь найти в них что-то важное. он уже видел ее в деле прежде, и точно боится попасть под горячую руку. да и к тому же, ей как то слишком сорвало крышу.        — лапать девчонок это нормально, а получить за это заслуженно по лицу — нет? ха!        первый удар — и лобовое одной из машин треснуло. она вколачивает биту в стекло так, будто рассекает плоть. звук разлетается этом, а стекло распадается на миллион маленьких частиц. и эти крошки летят в воздух, от их падения по асфальту в голове отдается странный, святой колокол — не потому что это красиво, а потому что для нее это будто отпущение, месса для ее мозга. джекс смотрит с боку, и в его взгляде — смесь непонимания и какого-то безумного восхищения. он знает, что вмешиваться сейчас — значит обрубить катарсис, поэтому держит арматуру в руке, но не делает ни шага.       вновь и вновь она наносит удар за ударом. металл прогибается, словно кожа под чьими-то прикосновениями. остаются вмятины, избавиться от которых нужно будет сильно постараться.        следом — соседняя машина. она не останавливается, и уж точно она не выбирает: помни идет по рядам, каждая из машин получает по заслугам. бита срывается вниз в очередной раз, когда она наносит новый удар. звон стекол разрывает воздух, осколки летят и захватывают свет ламп, превращая их в крошечные дьявольские звезды.       что-то внутри — тонкая нитка разума, последний клапан здравого смысла — тихо и упорно умоляет остановиться. но все краны были сорваны еще тогда, когда она излишне резко повернула руль на трассе. стекло летит во все стороны, а по ощущениям попадают в самую глубь ее самой, раздирая и расковыривая к чертям каждый орган. они пробираются изнутри, разрывая кожу и оставляя на ней маленькие ранки, из которых хлещет кровь противными водопадами. она готова поклясться, что ощущает из этого все, хотя и снаружи виднеется только злость, агрессия, и необъяснимое желание мести.        на капоте очередной машины она оставляет за раз несколько сильных ударов. машина того самого ублюдка, что сейчас лежит в больнице. замахивается вновь, но останавливается — слышится звук из правого ряда. джекс смеется. его смех не громкий, не победный, а такой, что в нем растворяется облегчение. ему позволено смотреть на разрушение и не стремиться его остановить. ему позволено быть тем, кто не только наблюдает, у кого есть привилегия не отрывать руки от того, что приносит беспорядок. в его смехе — щелчок затвора, короткий, облегченный. ему до безумия нравится, что он может расхерачить чужую машину и остаться чистым от упреков, вновь и вновь замахиваясь арматурой. помни смотрит на это, усмешка играет в уголке ее рта.       он точно не похож на гамигу. в этом простом утверждении для нее является целый мир: джекс не навешивает ярлыки, он не записывает людей под «нормальные/ненормальные» и не топчет их потом. он позволяет себе быть таким же корявым и неадекватным, и это дает ей странное успокоение. он просто ненавидит весь мир так же сильно, как и сама помни. точно так же считает, что ни один человек в этом мире не заслуживает пощады или быть прощенным. дело совсем не в попытке быть правильной.       — моя б воля, я бы всю эту парковку сжег, — усмехается он, а затем наносит удар по очередной машине, прямо в центр лобового стекла. оно сминается под железякой, и стеклянная крошка сыпется куда то на обшивку сиденья внутри.        помни не собирается останавливаться тоже, действует за счет одной лишь инерции, расползающейся по ее суставам. но когда она подходит к следующей машине, что-то в воздухе меняется: шаги джекса режут асфальт быстрее обычного, точнее. она замахивается — и рука, сдавленная изнутри бешеным постановлением, вдруг замирает. вместо удара она чувствует тепло его пальцев на запястье, легкое, как пощечина, и в том прикосновении — приказ и просьба одновременно.       — тише, пом-пом. мою то зачем? — его голос будто прилипает к коже. в нем слышится и смех, и небольшой страх. он стоит слишком близко, чтобы это было случайностью, его ладонь держит ее так, будто хочет сказать: «я здесь», и в то же время — «не смей трогать это никогда». прикосновение ломает ритм ее удара. бита опускается на пол на сантиметра — но этого уже достаточно, чтобы мир вокруг совсем немного дрогнул.       она хлопает ресницами, и в свете ламп капот фиолетовой машины будто не переливается, а прям пульсирует — не просто краска, а какая-то жидкая, наркотическая рябь, переливы которой ловят свет и отдают обратно обещание чистоты. лобовое стекло — идеально вылизанное, без единой царапины. салон — кристально чистый, как у человека, который боится прикоснуться рукой к своей же драгоценности. и среди всего этого стерильного великолепия — маленькие знаки принадлежности. знакомые наклейки  на правой двери, которые он никогда не снимал. она видит это, и выдыхает, осознавая, что это его машина.       пальцы все еще задерживаются на ее запястье, теплые и цепкие, как будто он и сам не осознает, что не спешит отпускать. помни дергается, но без резкости — скорее, как будто и сама не понимает, почему стоит спокойно под его ладонью. мгновение вязнет между ними, и все рушится, когда она усмехается, роняя в этой усмешке весь остаток прежней мягкости, если такова была в ней хоть когда-то. перехватывает биту покрепче и идет дальше, будто его прикосновения никогда и не было.       джекс остается на месте, завороженный. он смотрит ей в спину и пытается собрать в кучу оставшиеся мысли, но они разлетаются, как металлическая стружка от болгарки — искры в разные стороны, и ни одну не ухватить.       она открывается перед ним с той стороны, которую он всегда подозревал, но видеть ее так явно — все равно что стоять вплотную к пламени и не замечать, что обжигаешься. конечно, он знал: за этой ее картонной улыбкой и сухими замечаниями всегда что-то таилось, и выжидало нужное время, чтобы вырваться наружу. слишком уж живо блестели глаза, когда соперники оступались. слишком явной была эта скользкая ухмылка, с которой она глотала чужие неудачи. он не мог этого не замечать, да и не замечать было бы глупо.       и все же — наблюдать это оказывается невероятно приятным. настолько, что он сам не замечает, как уголки губ тянутся вверх, и впервые за долгие месяцы эта улыбка выходит искренней, живой, такой, что ее уже невозможно спрятать за маской насмешки.       он смотрит, как бита в её руках превращает металл в смятый мусор, как стекло осыпается мелким бисером под ее ногами, и с каждой машиной, что превращается в перекошенный хлам, внутри него поднимается странное чувство. почти сладкое. почти родное, связывающее.        помни будто сбрасывает с плеч многолетний булыжник — тот самый, что давил, не давал ни вдохнуть, ни выдохнуть, заставлял сутулиться под его тяжестью, тащил на самое дно. теперь же этот камень летит вниз, раскалывается в пыль с каждым новым ударом биты. и дышать становится легче, глубже, приятнее, будто сама грудная клетка впервые за долгое время раскрылась до конца.       она наносит удары не за джекса, хотя внешне может показаться иначе. ей плевать, что кто-то там пытался убить его — она сама этого хотела бы не меньше, и тысячу раз мысленно сделала это уже давно. просто сейчас все совпало: чужая злость, ее собственная ярость, повод, невероятно удобная бита в руках. и в этой смеси все переплетается так, что каждый удар звучит как освобождение.         когда ее вдруг толкают в сторону стены, сердце от неожиданности делает резкий рывок, вспыхивает животный страх. на миг кажется, что это хозяева машин, что сейчас ее схватят, повалят, и не оставят на ней живого места. но спустя секунду мысль становится абсурдной. она слишком многое видела, слишком многое пережила, чтобы снова шарахаться и прятаться за чужую спину или звать на помощь.        в следующую секунду помни понимает, что бояться вовсе нечего. чужие губы на ее губах не похожи на спасение, они больше напоминают ожог, но в этом и есть притягательность. в этом свете он не враг, не союзник, не объект ненависти — просто тот, кто разделяет с ней этот безумный миг, эту грязную вспышку, что разрослась в ней с огромной скоростью. она сжимает пальцы в его волосах так резко, что будто хочет вырвать их с корнями, но вместо этого притягивает его ближе. плевать, что потом она скорее всего будет снова ненавидеть себя, считать себя монстром за то, как она поступает по отношению к гамигу — всплеск эмоций, не более.        джекс сам не понимает, зачем делает это. в этом нет ни логики, ни плана, ни хитрой игры. все, что копилось в нем — ярость, усталость, непереносимое напряжение, желание разрушать — вдруг ищет выход. и, словно не найдя более подходящей цели, оно вырывается в этом движении, в поцелуе, который не обещает ни нежности, ни примирения.       думать уже невыносимо. обдумывать каждое слово, каждое движение, каждый взгляд — все это давно вымотало до пустоты. хватит. гамигу и его осуждения? пусть катится к черту. мир сейчас сужается до этого жаркого, грубого контакта, до металлического привкуса на языке, до звона крови в ушах, похожего на звук битого стекла.        джекс, как всегда, остается грубым. его пальцы на шее помни сжимаются, будто хотят стереть остатки воздуха, оставить новые отметины поверх тех, что еще не успели зажить. он не умеет иначе — в его жестах нет мягкости, только сила, только желание подчинить, заставить почувствовать то же, что и он сам. и все же в этой грубости есть странное облегчение: он не играет, не маскируется. он сам по себе настоящий именно в этой жесткости.       джекс не думает. никогда. и именно в этом его проклятое спасение. плевать на последствия — привычка, засевшая в нем глубже, чем дыхание. да, возможно это чаще всего не приводило ни к чему хорошему, но он все еще не научился жить по другому. он никогда не анализировал слова, не думал, что может задеть ими кого-то. никогда не тормозил кулак, прежде чем ударить кого-то, если внутри уже полыхала злость. вся его жизнь — это способ выместить собственную ненависть на всем, что шевелится. так проще, чем признать, что ненавидит он прежде всего себя.       поцелуй ломается на грани боли. когда помни слишком резко, слишком жадно вцепляется в его нижнюю губу и оставляет на ней солоноватую кровь, он рефлекторно отстраняет ее. ладонь ложится на ее щеку. не мягко, а так, будто хочет загнать обратно, удержать, заставить остановиться хоть на миг.       дышать становится тяжело, будто они оба пробежали бесконечный марафон в тысячи километров, а теперь внезапно осознали, что финиша у этой гонки никогда и не было. их груди ходят вразнобой, в глазах темнеет, легкие жгут изнутри сами себя, но внутри вместо усталости — странный, вязкий кайф.       все это время ей смешно. настояще, мерзко, открыто — так, что смех прорывается сквозь сбившееся дыхание, дрожит в горле, вибрирует под его пальцами на ее щеке. она не пытается его скрыть, наоборот — будто хочет этим смехом доказывать, что ей вообще все равно. на кровь на губах. на следы его пальцев на шее. на то, что мир может провалиться к черту прямо сейчас.       джекс смотрит на нее, и в голове роится всего одна мысль: она не боится. она вообще, блять, не умеет бояться.        — все, пойдем отсюда, — произносит джекс хрипло, его голос звучит так, будто он только что выкашлял из легких огромные камни, мешающие жить, и они оставили после себя кровавые, мерзкие разводы. пальцы снова и снова скользят по ее шее — не ласково, а так, словно проверяют, насколько хрупки ее кости, не сломаются ли, если он надавит чуть сильнее. он внимательно следит, остались ли на месте следы от его пальцев, словно за секунду они вообще могли исчезнуть. — свалим в следующий город, пока эти идиоты не догадались, кто устроил весь этот погром.       помни сразу понимает, о чем речь. внутри все будто вспыхивает от предвкушения, глаза горят таким огнем, что даже кажется отражаются в треснувших кусках стекла под ногами. они кричат то самое «да», без оговорок, без пауз, без доли сомнения. помни усмехается, запрокидывает голову и ощущает, как затылок касается холодного бетона. она практически ищет опору, чтобы не утонуть в тех словах, что только что услышала. ее сердце колотится так же звонко, как только что колотились окна этих машин. он ведь не мог только что предложить это, правда?       — думаешь, это твоя идея? — издевка звучит из ее уст слишком явно, чтобы остаться незамеченной — я уже уезжаю, — широкая улыбка рассекает ее лицо. слишком открытая, слишком мерзкая, слишком узнаваемая. тут же в голове, как молотом по виску, всплывают воспоминания, как она сама проклинала эту улыбку в нем. ту самую. хищную, ядовитую, выворачивающую душу наизнанку. ей всегда хотелось ее стереть, выцарапать ногтями с его лица. она ненавидела ее, ненавидела его за нее в том числе. теперь же, эта мерзкая, бесившая ее всегда ухмылка отражается на ее собственных губах.       — тогда тебе и вести, — отвечает он, и не отводит глаз. просто не может. уголки его губ тоже ползут вверх. отражение, искажённое зеркалом, но оттого только сильнее бьющее по нервам.       она ощущает, как в ее ладонь что-то перекладывают. холодное. тяжелое. слишком знакомое. пальцы автоматически сжимаются вокруг металла, и в теле будто вспыхивает ток. осознание приходит с болезненной ясностью — ключи. ключи от его машины.

***

      помни наклоняется ближе, локти упираются в переднюю часть машины, капот поднят, и весь этот металл над ее головой распахивает собственные внутренности. воздух густ с запахом масла и бензина, щекочет ноздри, въедается в кожу, будто оставляет следы, которые не смоешь даже мылом. она смотрит вниз — на то, как джекс возится где-то внутри. его руки становятся все грязнее, в пальцах черная мазута, под ногтями скапливается она же, но его это совершенно не смущает. он сосредоточен. настолько серьезен, что от него будто исходит плотное, гулкое молчание, чего помни не замечала за ним ни разу с того момента, как они познакомились.        — не думала, что ты этим тоже занимаешься, — лениво бросает она, пальцем поправляя внутри какую-то деталь, просто чтобы не стоять зря. голос звучит легким, почти насмешливым, но в нем нет той привычной ядовитой колкости — лишь любопытство.       он не отвечает сразу, и она ловит себя на том, что просто разглядывает его. щеку, с грязным следом от ладони. лоб, на котором скопились капли пота, и как они, срываясь, скатываются по виску. сосредоточенные глаза, что будто просверливают железо перед ним. она не понимает, что именно он сейчас делает, — эти бесконечные болты, ремни, провода звучат для нее как чужой язык, — но наблюдать за ним ей нравится. неожиданно сильно.       и оранжевый комбинезон… господи, ему он идет так, будто это не рабочая одежда, а костюм для его личного подиума. сидит на нем плотно, подчеркивает каждое движение. цвет слишком яркий, режет глаза, но на нем — идеально, ему даже к лицу.       они остановились недалеко от самого города — здесь, вроде как, старый дом джекса. место, откуда он начинал вместе с рибит. и далеко не каждому удавалось побывать в гараже джекса, уж тем более в одном из первых. гараж пах металлом, бензином и пылью. на стенах повсюду висели гаечные ключи и другие инструменты, названия которых помни даже не собиралась пытаться вспомнить. все это выглядело как храм чужого ремесла, слишком закрытого для нее. но и в этом было что-то странно привлекательное: чужое, непонятное, но настоящее.        еще на половине дороги джекс начал раздраженно ворчать, что с машиной что-то не так. его доводил до бешенства стук, едва различимый даже для натренированного уха. помни же слышала лишь ровный гул дороги и свист ветра за окном, не придавая этому никакого значения.       — какой нормальный водитель не будет этим заниматься? — спокойно говорит он, разглядывая путаницу из металла и проводов под капотом. — нет, конечно, механики с этим быстрее разбираются. но время от времени я и сам могу, — голос у него был уверенный, спокойный — такой, каким она редко его слышала. ни хриплого смеха, ни издевки. лишь сухая констатация факта.       — не знаю… меня гами все время отгонял от машины, если что-то ломалось. делал все сам, — она пожимает плечами, взглянув на лицо джекса. тот усмехается, качая головой и продолжая что-то подкручивать.        — ладно, серьезно. если слышишь стук — чаще всего это… — он поворачивается к ней, намереваясь объяснить, но, поймав пустое выражение ее лица, хмурится. — погоди. ты вообще хоть раз сама проверяла машину?       — ну-у… — помни вытягивает звук, морщась, будто заранее зная, что ответ её погубит. — бензин заливала.       на секунду он просто зависает, смотрит на нее так, будто пытается вычислить: это шутка или она всерьез. его глаза медленно прищуриваются, как у человека, который в голове прокручивает десятки вариантов — и ни один не выглядит правдоподобно.       — и все? — голос у него срывается на смешок, но скорее нервный.       он тяжело выдыхает, потом внезапно смеется — хрипло, искренне, прикрывая рот ладонью, черной от масла. помни видит, как плечи его ходят, как напряжение в нем будто спадает через смех. он возвращается к проводам и болтам, но все еще покачивает головой.       — твою мать, — бормочет он, — гамигу точно спасал человечество, раз запрещал тебе к машине подходить. и правильно делал.       — мне немного не до этого было, знаешь, — огрызается она, но голос выходит не таким резким, как хотелось. — когда за тобой половину жизни гоняются менты, психиатры, и… — она резко обрывает себя, будто наткнулась на острый край. слова повисают в воздухе, и тишина в гараже становится слишком густой. — забей, — выдыхает помни и уводит взгляд. — просто гамигу не позволял мне лезть в механику. и всё.       джекс замолкает. его руки замирают на железе, а взгляд скользит по каждому винтику, будто он готов выцарапывать ответы из механизма силой. скулы ходят, дыхание становится коротким. он уже почти готов взвыть — ярость подступает к горлу от того, что он не угадывает, из-за чего эта чертова машина могла бы глохнуть и издавать такие странные звуки, насмешливые, словно сама издевается над ним.       он облокачивается на край, проводит ладонью по лбу и оставляет на нем темную полосу. несколько секунд он просто молчит, как будто решает, не кинуть ли кувалду в этот кусок железа.       — окей… — выдыхает он сквозь зубы, опускаясь чуть ниже, снова склонившись к проводам. — все равно придется по самому базовому пройтись.       голос его грубый, твердый. он тянется пальцами к одной из деталей, касаясь ее осторожно, но уверенно, как врач, проверяющий пульс у пациента. металл холодный, гладкий и при этом липкий от масла — и он пачкает руки снова, будто так и должно быть.       — запоминай хотя бы, — бросает он через плечо, не глядя на нее.       — ты понял, что не так? — спрашивает помни, бросив взгляд на него. он выглядит чертовски сосредоточенным, будто вся жизнь держится на этих проклятых деталях.         — да шатун люфтит, наверное, — отвечает джекс слишком спокойно, почти лениво, хотя внутри его скребет злость, что он не уверен. слова вылетают сами, как что-то привычное. он даже не задумывается, что собеседница напротив вообще понятия не имеет, что это значит.       он поворачивается к ней, готовясь добавить хоть каплю разъяснения, но снова упирается взглядом в ее лицо — ничего не понимающее, абсолютно пустое, но при этом внимательное. она стоит, широко распахнув глаза, ладонь под щекой, будто школьница на скучном уроке, где ей все равно интересно слушать только из-за учителя.       — это внутри блока цилиндров, — наконец поясняет он, чуть резче, чем хотел. пальцы вытирает о комбинезон, оставляя на ткани темные пятна. — поршни должны ходить ровно, а он… болтается. понимаешь?       — покажи, — неожиданно серьезно говорит она. голос звучит так, будто иронии в нем никогда и не было.       джекс даже немного теряется — он привык, что помни всегда спорит, язвит, шутит в лицо. а тут смотрит прямо, без привычной ухмылки. ему на миг кажется, что она правда хочет понять.       — ладно, — он глухо выдыхает, и его ладонь ложится поверх ее пальцев. он почти машинально ведет ее рукой по холодному металлу, не торопясь, будто обучает чему-то сакральному. чувствует тепло ее кожи сквозь тонкий слой масла и пыли, и от этого внутри странно сжимается. — вот здесь, — произносит он низко, пальцами чуть сжимая ее руку, направляя движение. — чувствуешь вибрацию? внутри. это отдает снизу.       помни прикладывает ладонь плотнее, и ее брови хмурятся, когда легкая дрожь пробегает под пальцами. нервная, будто живое сердце под кожей.       — если забить, — продолжает он, чуть склоняясь ближе, его дыхание скользит вдоль ее щеки, — поршень пробьет блок. и тогда все, хана.       она задерживает пальцы дольше, чем нужно, будто пытается поймать внутри тот самый сбой, о котором он говорил. кивает — скорее самой себе, чем ему, — и в глазах мелькает серьезность, непривычная даже для нее. гамигу никогда не позволял ей даже заглянуть под капот — а уж коснуться всего этого железного хаоса тем более. почему? она понятия не имеет. но сейчас в груди дрожит какое-то новое чувство: невероятное любопытство.       — а это? — пальцы осторожно касаются натянутой ленты сбоку, и она поворачивает голову к джексу. смотрит так, будто проверяет: не рванет ли она сейчас что-нибудь, и не обрушится ли на нее его злость.       он усмехается уголком губ, не отрывая взгляда от ее руки.       — ремень грм. — он говорит голосом, что сейчас звучит чуть ниже обычного. он сухой, будто каждое слово давит весом, и ему не хочется возиться с этим, хотя на самом деле ему и самому интересно объяснить ей что-то. — он синхронизирует коленвал и распредвал.       помни морщится, не понимая, но молчит.       — по сути, следит, чтобы мотор не сожрал сам себя, — продолжает он, наклоняясь ближе, теперь смотря на ее лицо. слишком ему нравится, как она пытается интересоваться такими вещами. — порвется — клапана встретятся с поршнями.       она хмыкает, скользнув взглядом от ремня к его лицу. джекс, чуть прищурившись, следит за ее рукой, которая все еще замирает на влажном ремне, будто она пытается выучить на ощупь чужой язык. он неожиданно для себя самого старается объяснять так внятно, как только может — как будто важно, чтобы она поняла, уловила, не посчитала все это бессмысленным набором слов.       — значит, он как… связка? — осторожно уточняет она, глядя на него с неожиданной серьёзностью.       — ну, можно и так сказать, — нехотя соглашается он, в голосе все еще сухость, но где-то в глубине проскакивает тень одобрения. — только не путай. это не веревка, а целая отдельная система. — он бросает на нее косой взгляд, и губы кривятся в язвительной усмешке. — а то с твоими мозгами я не удивлюсь, если однажды решишь вместо ремня бельевую верёвку намотать.       помни, конечно, замечает — его привычную колкость, оброненную как будто мимоходом. обычно она бы мгновенно вцепилась в такие слова, с упоением довела до ссоры, но сейчас — нет. слишком втянулась, слишком странно приятно слушать этот сухой, раздраженно-учительский тон. потому что единственный человек, кто сейчас готов объяснять ей механику, стоит перед ней, и даже не говорит ни слова против этого.       — а вот эта круглая штука? — спрашивает она почти серьезно, прищурившись, будто пытается рассмотреть внутри скрытую тайну.       — генератор, — отвечает джекс так, будто вопрос сам по себе детский, но все равно поворачивается и пальцем касается нужной детали. — он заряжает аккумулятор и кормит электричеством все — от фар до системы зажигания. загнется он — и встанешь посреди дороги, как дура.       он оборачивается к ней и специально выдерживает паузу, наблюдая за ее реакцией, нарочно проверяет: ответит или снова промолчит? но помни только моргает, поджимает губы и молча кивает, словно глотает его ехидство вместе с объяснением. ее взгляд возвращается к генератору — внимательно, почти жадно, как будто она и правда старается запомнить, хотя внутри все равно путаница из терминов и деталей.       она кивает, и в глазах мелькает тот редкий блеск — неподдельный, острый, почти детский интерес, которого за ней никто бы никогда не ожидал. помни прикусывает нижнюю губу, будто боится, что новое знание улетучится, если не зацепить его хоть какой-то физической болью. она старается запомнить все сразу, каждое слово, каждую деталь.       — а это маленькое? — ее палец находит металлический цилиндр, обтянутый проводом, будто осторожно касается живого организма, боясь, что тот может дернуться и укусить.       — свеча зажигания, — спокойно отвечает джекс, чуть откинувшись назад, но все равно внимательно следя за ее пальцами. — поджигает топливо в цилиндре. без искры машина просто будет крутить стартер и все.       она слушает, и ее взгляд снова проваливается в этот железный хаос под капотом. там, где холодный металл, масло и провода внезапно складываются в нечто единое, дышащее, живое.       — и все это вместе… работает? — произносит она с тихим удивлением, будто перед ней не мотор, а сердце живого существа. она даже отдергивает руку, опасаясь сделать лишнее движение и ненароком сломать этот странный баланс.       — работает, если за этим следить, — джекс откидывается чуть назад, вытирает ладонь о комбинезон, оставляя на ткани жирные пятна масла в очередной раз. — мотор— как человек. если не обращать внимания на хрип, стук, кашель — он просто сдохнет.       помни молчит, но ее глаза не прячут ни грамма равнодушия: в них — жадный огонь, нешуточный интерес, будто все сказанное им проглатывается без остатка и оседает где-то глубоко внутри. она тянется дальше, кончиком пальцев задевает еще одну деталь, как будто проверяет, не обожжется ли.       — это что?       — масляный фильтр, — голос его становится чуть мягче, будто он и сам не заметил, как пропала сухая отстраненность. — гоняет масло по системе. масло — это как кровь двигателя. без него все разлетится к чертовой матери.       она на секунду улыбается уголком губ, даже не отдавая себе отчета. в этом есть странная нежность: впервые за долгое время она смотрит не на разрушение, а на устройство.       — мне никогда не разрешали в это лезть, — ее голос вдруг срывается тише, почти исповедально. — а я… я бы, наверное, смогла.       признание вылетает случайно, но остается висеть в воздухе между ними. джекс на миг замирает, будто впервые видит ее не дерзкой, не язвительной, а такой — жадно ищущей возможность доказать себе, что она не просто зритель, а участник. джекс бросает на нее косой взгляд — такой, что обычно предвещает колкость, но на этот раз он лишь коротко хмыкает.       — возможно, — тянет он, облокачиваясь локтем на железо. — по крайней мере, тебе сначала нужно перестать думать, что в этом разбираться нет необходимости.        помни переводит взгляд с его лица на мотор и обратно, задерживаясь на каждом, как будто впервые понимает, учиться можно. и даже нужно. она кивает, будто несколько раз в голове прогоняет одну и ту же мысль, закрепляя ее. и чем дольше смотрит, тем отчетливее понимает — ей в самом деле нравится все это. масло, грязь, запах железа, стук его пальцев по корпусу — все.       — а у нас… все есть, чтобы починить это? — спрашивает она уже с явной заинтересованностью, опираясь локтем на край и чуть разворачивая корпус к джексу, отзеркаливая его положение, словно готова шагнуть в его пространство.       — да, — он приподнимает бровь. — а что?       — дай я попробую, — слова срываются неожиданно даже для нее самой. подбородок тут же упрямо взмывает вверх, словно уверенности у нее было хоть отбавляй. но стоит ей вдохнуть, как все это рушится мигом. в голосе дрожит едва заметная просьба, выдающая истинное состояние. — ты только… подсказывай, — отведя взгляд неохотно просит она.        джекс сначала криво усмехается, губы дергаются в сторону язвительного комментария, но, встретив ее взгляд — полный не пустого любопытства, а настоящего, цепкого интереса, — замирает. глаза закатываются, дыхание выходит сквозь зубы, и только потом он возвращает взгляд к мотору.       — ладно, — нехотя бросает он. — если что-то сломаешь — я тебе голову откручу раньше, чем ты из этого гаража выйдешь.       помни фыркает, но не отвечает. вместо слов наклоняется глубже, будто сама демонстрирует упрямство. пальцы еще чистые, кожа на кончиках слишком светлая на фоне черного железа, и от этого ее прикосновения кажутся еще осторожнее — будто детали способны клацнуть зубами и вцепиться. она задерживает дыхание, проведя подушечкой пальца по холодному металлу.       — что именно нужно делать? — спрашивает она, нахмурив брови и откинув назад выбившуюся прядь. джекс понимает, что его раздражение начинает уступать месту чему-то куда более опасному: он втягивается в ее азарт.       — видишь вот этот болт, который держит корпус фильтра? — он указывает пальцем, но не касается, специально оставляет пространство только для нее. — бери ключ на «тринадцать». нет, не этот, длиннее. да. теперь аккуратно скрути его.       помни берет инструмент, чуть неуверенно примеряется, словно выбирает правильный угол. металл упирается, будто цепляется за свое место, и ей приходится вкладывать больше силы, чем казалось возможным. плечи напрягаются, руки дрожат от натяжения. джекс молчит, наблюдая, как ее пальцы белеют от давления, как она, прикусив губу, снова и снова пробует — упорство граничит с упрямым вызовом. секунда — и болт срывается с резьбы, оглушительно противно скрежетнув по металлу. помни выдыхает резко, будто только что вынырнула из-под воды. улыбка сама тянется на губы — кривая, победная. костяшки при этом краснеют, тонкая кожа случайно была чуть содрана о край железа, и капля крови медленно выступает на светлом участке кожи. она даже не замечает.       джекс хмыкает тихо. он будто видит в ней не «дуру, которой нельзя доверить гаечный ключ», а человека, который умеет вцепиться в задачу зубами и не отпускать, пока не получится.       — хорошо. теперь выкрути до конца, только не урони. — он слегка наклоняется, глядя за ее движениями, чтобы она точно не сделала ничего лишнего или неправильного. — а теперь сними крышку фильтра. вот так.       она тянет, крышка идет туго, но потом с щелчком соскальзывает. изнутри пахнет гарью и пылью. помни морщится, но не отстраняется.       — привыкай, — хмыкает джекс, усмехается, увидев ее реакцию. запах и правда не из приятных. — это еще не самое худшее. теперь вытащи фильтр.       помни вытягивает фильтр, сжимая пальцами его грязные ребра. он мягко хлюпает, будто внутри засела вековая копоть, и в тот же миг с краю тянется тонкая капля черного масла. девушка морщится еще сильнее, держа это, как дохлую мышь, но не отпускает.       она протягивает джексу, когда он вытягивает руку, чтобы взять фильтр.       — говорил же… хлам, — бурчит он и отбрасывает его в сторону, где тот с глухим стуком катится по бетонному полу. — но это ещё ладно.       джекс снова наклоняется к мотору, пальцами привычно проводит по металлу, прислушиваясь к глухим звукам внутри. он будто на слух ловит каждый чужой хрип. несколько секунд тишины — и затем резкий выдох.       — бля… — почти беззвучно вырывается у него. — ну пиздец.       он резко облокачивается локтями на край, сжимает виски грязными пальцами и глядит на нее снизу-вверх, как будто в этом виновата она.       — шатун, мать его, люфтит. поршень долбит, пока весь блок не разнесет к херам. — джекс выпрямляется, кидает ключ так, что металл звенит по бетону. — тут, сука, все менять надо.       помни замирает, все еще сжимая в руках тряпку, которой только что вытирала пальцы. она смотрит на его лицо — злое, усталое, в черноте мазута — и впервые за весь вечер понимает, что это для него это реально не просто игра.       — а это… серьезно? — осторожно спрашивает она.       джекс фыркает, нервно проводя ладонью по волосам, оставляя на висках темные разводы.       — да это пиздец серьезно, — рявкает он, а потом, уже тише, выдыхает: — думал, подлатаем на месте… а тут, походу, ночевать в гараже придётся. все разбирать.       он снова наклоняется к мотору, и злость на секунду уступает место той странной сосредоточенности, с какой он всегда смотрит на детали. но по его напряженным плечам видно — внутри его гложет то самое чувство: работы будет дохера.       спустя какое-то время они уже вдвоем валяются под машиной: джекс возится с железом, руки в масле по локоть, а помни держит фонарик, вытянув его так, чтобы свет ложился на нужное место. металл над ними отбрасывает мутные блики, и воздух густо пахнет горячим железом и бензином.       она говорит — не так, как обычно. с гамигу ее голос был всегда сжат, как кулак, резкий и колючий. она никогда не могла просто рассказывать что-то, не могла болтать обо всём подряд. она всегда была слушателем, и думала, что это просто ее призвание, такова ее судьба. а тут и голос мягче, и говорит она обо всякой ерунде, даже не задумываясь и не зависая. что-то вспоминает, выдает обрывки историй, временами даже усмехается.       — …и он, прикинь, реально решил, что это могло бы сработать. — помни фыркает, сама себе не веря, что рассказывает какие-то мелочи, уж тем более джексу.        — придурок, — отзывается джекс коротко, едва усмехаясь. но не прекращает слушать внимательно, даже когда руки заняты болтами. иногда вставляет реплику, иногда просто «угу» — и этого ей хватает. — да не туда, чуть левее… вот. не шатай, — голос у него не злой, скорее привычно сосредоточенный, когда он просит ее поправить фонарик в дрожащих руках, и сам направляет его в нужную сторону.        вскоре возня под машиной тянется уже до зевоты, ночь стягивает их в тягучее молчание. инструменты лязгают все реже, запахи все больше въедается в кожу. джекс все еще колдует с деталями, а рядом, лежа на том же полу, помни держит фонарь. луч пляшет неровно, то уходит в сторону, то возвращается обратно.       — эй, держи нормально, — бурчит он, не поднимая головы. — я ж нихера не вижу.       секунда — свет снова уходит в сторону, полоса от фонаря скачет по днищу машины.       — пом-пом, не беси… — раздражение срывается куда сильнее, и он поворачивает голову.       фонарь в итоге падает ей на грудь, а сама она уже наполовину провалилась в сон. сквозь какое-то неосознанное движение помни поворачивается на бок, тесно прижимаясь к нему, колено укладывая на его ногу. сначала он думает, что это случайность, но через миг чувствует, как ее рука скользит по его боку и задерживается — во сне она обнимает его, будто по привычке ищет что-то знакомое, теплое.        джекс замирает с ключом в руке. гулко бьется сердце где-то в груди, а под машиной становится будто вдвойне теснее — она прижимается к его боку так, что он чувствует ее дыхание, слышит негромкое сопение, будто маленькое, детское. сажа на щеке, грязные пальцы, беспорядочно разбросанные волосы, — и при этом лицо спокойное, впервые без привычной язвы и колкости.       — блять… — вырывается у него вполголоса, но уже без злости.       он осторожно перехватывает фонарь, ставит так, чтобы свет падал ровно, и на пару секунд задерживает взгляд на ее лице. джекс выдыхает, поворачивает голову обратно к мотору и продолжает работать в полной тишине, стараясь не делать лишних движений, будто любое неловкое действие может разрушить ее сон.