pushing to the limit

      — джекс, блять, больно!        голос срывается на полустон, но в нём больше удовольствия и злости, чем искренней жалобы. помни жмурится, когда он крепче хватает ее волосы и тянет к себе, заставляя склониться ближе. его зубы цепляют ее нижнюю губу, прикусывают, будто и не делает ничего ужасного. он так не чувствует, значит, все в порядке. немного боли не должно ее пугать по настоящему.        она и не пугается. не из тех, кого можно спугнуть чем-то подобным. максимум, она только позабавится больше. ее тело отвечает, помни срывается в новом звуке, когда чувствует толчок, что пробирает глубже. джекс не церемонится — незачем. и ему это нравится, что в своем грубом обращении находит утешение не только он, и прикрывать жестокость мнимой лаской не требуется.        он широко улыбается, хищно, когда помни берет руль в свои руки, перехватывая инициативу. они переворачиваются так резко, что простыня сбивается в грубые складки под их телами. теперь она сверху, волосы липнут к лицу, дыхание сбито, а в глазах привычный для нее вызов. джекс сжимает ее бедра, словно намеренно хочет оставить синяки. она пытается отдышаться, закрывает глаза, упираясь ладонями в его грудь и ощущая под пальцами напряжение каждой мышцы. только потом, поймав воздух, сама двигается навстречу, вырывая из него сдавленный звук.        момент, когда все это перестало быть случайностью и стало постоянством, они упустили так же, как и все остальное. около недели — может, чуть больше — их тела узнавали друг друга подробно. усталые, злые, упрямо жадные до каждого движения. они проводят в этом слишком много времени. до ломоты, до тремора в конечностях, и делают это снова, едва успев отдышаться, словно боятся, что завтра не будет времени. все, что есть у них сейчас — это простыня, сбитая в комок, запах пота и тяжелое дыхание, с которым они делят эту ненавистную близость.       телефон разрывается совсем рядом, у самой головы джекса. звонок будто вонзается в виски, раздирая на части липкий вакуум их комнаты. помни даже не нужно поворачивать головы, чтобы понять, от кого он — как будто этот звонок сам по себе несёт его голос, его ревнивое присутствие. все равно она не тянется к телефону. ладонь джекса на ее талии, его пальцы, оставляющие почти ноющие следы на коже, важнее всего, что может происходить за пределами этой комнаты.       — не возьмешь? — джекс выдыхает сквозь сдавленное шипение, откидывает голову назад, будто ему самому невыносимо слышать этот настойчивый звон.       — заткнись, — коротко бросает помни, и в этом сухом звуке больше решимости, чем в любом объяснении. он усмехается, скривив губы, но не успевает развить свою ухмылку — она опускается ниже, намеренно, с хищной точностью, будто хочет вырвать у него воздух специально.        он и ведется: пальцы вцепляются в ее кожу, оставляя багровые отпечатки на бледной коже. помни наклоняется ближе, ее волосы скользят по его лицу, щекочут подбородок. она целует его резко, требовательно, словно хочет сама заткнуть его этим поцелуем. джекс прижимается сильнее, вжимая ее вниз, как будто этим может заставить весь мир заткнуться окончательно.       телефон снова начинает вибрировать, экран вспыхивает резким светом, ослепляющим упреком. помни тяжело дышит, волосы по прежнему липнут ко лбу, и все же она тянется рукой в сторону. наклоняется над джексом, целует его жадно, как будто хочет заглушить этим поцелуем сам факт своего движения — чтобы он не заметил, как ее пальцы шарят по простыне. но, конечно, это останется незамеченным только в ее фантазии. джекс всегда чувствует, когда она пытается ускользнуть хоть на сантиметр.       кончики пальцев почти касаются телефона. ей нужно всего лишь отключить звук, чтобы потом, когда дыхание перестанет сбиваться, можно было нажать вызов и сказать привычное: «привет, любимый, извини, только что проснулась», ровным голосом, будто бы ничего не было, ни джекса, ни этого липкого и навязчивого предательства.       гамигу, разумеется, воспринял новость о ее внезапном исчезновении мягко говоря… негативно. он был там, на той проклятой парковке, где каждая машина превратилась в бесполезный металлолом. он видел, что с ними стало, и понимал, что это работа помни. после того, как разрушенные автомобили нашли и остальные, гонку перенесли. и теперь ей придется торчать в родном городе джекса, в его тесной квартире, куда слишком плотно впитался запах его сигарет, и терпеть его выходки, которые внутри нее всегда царапают до искр, до кипения где-то под ребрами.       она помнит то тяжелое молчание гамигу в трубке, когда, прикусывая губу, соврала, что уже сняла номер в отеле. в этот самый момент джекс вжимал ее в матрас, оставлял влажные следы зубов на ее шее, будто хотел выцарапать на коже что-то свое. она зажмурилась, пальцы цеплялись в его волосы, требуя — «хватит». но для него это был сигнал не тормозить, а рваться дальше, глубже. от этого у нее внутри что-то ломалось и заводилось одновременно.       — возьми, — грубый голос режет воздух, он буквально говорит это ей в губы.        — пошел нахуй, — отвечает она, пытаясь ухватить устройство, но джекс тут же с силой переворачивает их, прижимая ее к матрасу. помни снова оказывается в его плену, и не понимает — почему ему так необходимо ломать ее упрямство именно сейчас, когда звонок уже стал невыносимым ревом, впившимся в виски.       — возьми, пом-пом, — он входит в нее рывком, грубо, слишком резко, будто хочет выбить из ее легких любые остатки драгоценного воздуха с сопротивлением. его ухмылка расползается шире, когда дрожащие пальцы помни все таки нащупывают телефон.       — я сказала, нет! — ее голос звучит сквозь болезненный стон, тело выгибается навстречу движению — сама себе враг, сама себе предатель.       — возьми, блядь, или я сам возьму трубку и и поболтаю с гами под твои стоны, — третий раз произносит и сам уже хрипло, с нажимом и нескрытой угрозой.       помни ненавидит этот тон — словно он уверен, что ее тело и ее решения одинаково ему принадлежат. но, стиснув зубы, она все равно дотягивается, хватает телефон, пока джекс удерживает ее под собой. на экране высвечивается имя, и она издает очередной стон, после чего моментально зажимает рот ладонью, закрывая глаза и откинувшись на подушках.        джекс скалится, когда она, задыхаясь, подносит телефон к уху. он двигается еще жестче, будто нарочно подгадывает толчки под ее «алло». ему до одури нравится эта игра. ее голос дрожит, ломается, слова рвутся на вздохи, и все это слышит другой — тот, кому она на самом деле принадлежит. в эти секунды джекс чувствует себя выше всех. выше нее, потому что она не может спрятать собственное наслаждение от его действий, как ее тело предает ее. выше гамигу, потому что тот так переживал за свою малышку, а теперь она так сладко стонет и извивается под джексом.       в трубке сразу слышится приглушенное:       — …как дела, солнце?        джекс усмехается. резко входит глубже, рывком, так что ее дыхание сбивается, голос дрожит, готов сорваться в предательский стон. он явно этого ждал. его заводит само присутствие чужого голоса, фон, на котором ее тело выдает себя с головой. для него это — лучшее доказательство, что принадлежит она вовсе не тому, кому отвечает.       — скажи ему, что скучала, — шепчет джекс, горячим рваным дыханием касаясь ее губ. он давит на нее всем весом, словно своим телом может заставить ее выдавить нужные слова. его пальцы удерживают бедро помни в стальном захвате, от которого кожа ужасно горит.       — замолчи, блять… — вырывается у нее тихо, почти жалобно, но в том же звуке есть вызов. вторая рука зарывается в его волосах, впивается в затылок, будто пытается хоть так унять его жадность. джекс не слушает. его губы снова находят открытую кожу на ее шее, он скользит ниже, оставляя влажные следы укусов.       и все же голос в трубке ждет ответа. помни зажмуривается, глотает ком в горле, и, чувствуя, как джекс вжимается в нее все сильнее, произносит:       — я соскучилась по тебе, гами.       — помни? ты в порядке? — голос гамигу в трубке глухой, тревожный, будто доносится сквозь толщу воды.       она открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент джекс резко входит, жестко, будто нарочно ловя момент. воздух вырывается из ее груди, и вместо слов срывается протяжный стон — громкий, предательский. помни судорожно смеется, истерично, рвано, будто пытается замаскировать все этим смехом.       — я… все нормально… — слова выходят прерывисто, ломаными кусками. — просто… обожглась…       слова сыплются обрывками, как стекло, ломаются о ее же дыхание. она судорожно цепляется пальцами за его голову, ногти впиваются в кожу, будто ищет в нем якорь, но сама понимает — никакого якоря здесь нет. каждое ее слово выходит прерывисто, под аккомпанемент его тяжелых движений, и эта рваная речь звучит куда громче любого стона.       джекс в этот момент смотрит на нее сверху вниз — глазами, в которых нет ни грамма нежности. его взгляд — победный, острый, как лезвие. не любовник, а боец, который загнал противника в угол и теперь наблюдает, как тот сдается. для него каждый ее обрывистый ответ — не просто реакция, а трофей, новый шрам на ее гордости.       — давай, еще скажи ему, как ты его любишь, — усмехается он, вдавливаясь так резко, что телефон едва не выпадает из ее руки. она убирает ладонь с его затылка и тыльной стороной прикрывает рот, на что джекс в ответ лишь качает головой, и отводит ее запястье в сторону, прижимая его к матрасу. она готова взвыть от того, насколько ненавидит эту ситуацию.        — я так сильно тебя люблю… как у тебя дела?… расскажи что-нибудь… — она придумала как выкрутиться, ибо знает, что теперь его не заткнуть, и она спокойно может отключить себе микрофон, чтобы он не слышал происходящего с ее стороны. — ты больной ублюдок, джекс. — шипит она сквозь зубы, повернувшись к нему вполоборота. в глазах — злость и отчаяние, но его это только больше раззадоривает. он улыбается, чувствуя, что вся ее ненависть тоже достается ему, и от этого держит ее еще крепче, будто боится, что если отпустит, все вокруг снова посмеет стать скучным.       — зато ты у меня умница, — он усмехается, говоря эту похвалу вперемешку с издевкой. помни вновь включает звук, произнося ровное «угу», пока гамигу болтает о каких-то мелочах, о работе, о том, как сильно скучает и как хочет поскорее приехать к ней. — скажи еще раз, что скучаешь тоже, — джекс кусает ее ключицу, пока помни немного жмурится, судорожно выдыхая и сдерживая стоны. джекс касается ее груди, сжимает, и его собственное дыхание обжигает нежную кожу на ее шее, всю истерзанную, в синяках от былых укусов. — дай ему надежду.       она ненавидит его за это, ненавидит себя за то, что подчиняется, и все равно, сквозь стиснутые зубы, выдыхает в трубку:       — я… тоже скучаю.       — пиздеж, — усмехается джекс, входя в нее еще глубже. она сдавливает стон где-то внутри себя, не позволяет ему выйти наружу и лишает джекса этого удовольствия услышать. он и так достаточно издевается над ней — видит ее лицо в этот самый момент, касается ее тела бесстыдно, сжимает ее запястье сильнее, пока она мило болтает со своим парнем.        — и тебе спокойной ночи, котенок, — вскоре говорит она и сбрасывает вызов, наконец позволяя себе издать стон.        — котенок? фу, блять, какие нежные, — усмехается он, а помни вновь отталкивает его, когда он наклоняется. они снова переворачиваются, ведь, помни не довела дело до конца, телефон зазвонил раньше.        — завали свое ебало. ненавижу тебя.       — пиздеж номер два.       вся оставшаяся ночь окутывает своим беспокойством. джекс изучает потолок пристальным взглядом, словно еще немного, и с него что-то свалится прямо на голову. темные пятна плывут по нему маленькими облаками, так и хотят пугать его ещё больше. он не боится, нет.        мысли плывут вместе с ними, и это убивает только больше. пока помни болтала по телефону с гамигу, во время того как позволяла джексу наслаждаться ею, оказывается, пришло еще одно сообщение. 

«ты подумал?»

      джекс вздыхает, повернув голову в бок. когда помни спит — его любимое время суток. умиротворенное спокойное лицо, не выражающие ни своей знакомой язвительности, ни усмешки, ни родной агрессии, ни этой дерзкой брони, которую она носит вместо кожи. только спокойствие.        он не понимает, как она вообще держится. как она не сошла с ума от того, что тащит за собой. любой другой давно бы выбросился из окна или тихо сгнил в забвении. но она — стоит. возможно одна против целого мира.        джекс и сам переворачивается на бок, лицом к ней. разглядывает ее едва приоткрытые губы и дрожащие ресницы.        — я не могу спать одна, — без каких либо объяснений твердо проговорила она, закатив глаза, и закидывая подушку с одеялом на его кровать. первая ночь в его квартире была самой непонятной и тяжелой, наверное, для их совместного проживания.        — скорее всего, во сне я выпну тебя на пол, — устало и сонно тогда проговорил джекс, чуть ли не обижено от того, что она позволила себе разбудить его. но даже тогда он не был против, только подвинулся немного ближе к краю, чтобы дать ей чуть больше места, ибо понимал причину этого. кошмары. и джекс в курсе, разумеется. он знает абсолютно все, как ему кажется. по крайней мере, все, что ему нужно. помни просто улеглась рядом и повернулась к нему спиной, на что джекс усмехнулся и повернулся спиной к ней.        она и правда на данный момент лежит так спокойно, будто это и не она вовсе. только мягкая расслабленность, чуждая ей настолько, что джекс едва может ее узнать. ее теплое дыхание касается его кожи, когда он немного пододвигается ближе. почему-то внутри все сжимается и скребет от отвратительного чувства, которое ему еще пока даже незачем испытывать. он заранее чувствует вину за каждый свой будущий поступок, хотя до сих пор не сделал ничего из спланированного. а стоило бы.        глаза цепляются за каждую деталь, будто он в последний раз разрешает себе ее видеть: за тонкую линию шеи, за выбившуюся прядь, липнущую к щеке. за ее руки — неуверенно сжатые, как у ребенка во сне. за то, как свет падает на скулу, делая ее почти хрупкой. ему больно от того, насколько это дорого. больно, и мерзко. потому что он все еще убеждает себя, что не привязался.       все ноет от мыслей, что однажды эта девчонка станет разрушена в щепки, а джекс станет главным подталкивающим к краю.        он не знает, почему его это волнует, и почему каждая из мыслей так больно врезается в его ребра изнутри самой острой заточкой. но ладонь все равно тянется к ней сама по себе. на затылок, зарываясь пальцами в ее мягкие волосы. осторожно, почти нежно — так непривычно для него, так нелепо и совсем не совпадает с тем, кем он должен быть. большим пальцем медленно скользит по ее коже, гладкой, живой. его раздирает в этот миг всего: почему, блядь, его волнует, что то, что он сделает — неправильно?       ему хочется отдернуть руку, заставить себя отрезать это тепло, не позволять пальцам касаться ее кожи, будто он имеет на это право. но он не двигается. словно сам себе враг, вцепился в нее, пусть даже совсем невесомо, неощутимо.       ему понравилось. черт возьми, понравилось так, что до сих пор в груди что-то сжимается, когда он вспоминает ее ладони на собственной коже, ее дыхание, ее голос, когда она болтала с гамигу. рассеянный, чужой — и все равно принадлежащий только ему в этот миг.       именно это бесит больше всего. то, что он хотел бы забыть, выжечь из памяти, запретить себе. но тело помнит. внутри, в каждом нерве, сидит знание: она делает с ним то, чего почти никто никогда не делал. она рушит его правила, его броню, его привычку держать все под контролем.       джекс притягивается ближе, задерживает дыхание, будто боится спугнуть. губами едва касается ее лба. слишком тихо, слишком интимно, слишком «не про него».

«ты подумал?»

      — прости, пом-пом, — шепчет он, и голос почти неразличим от тишины в комнате, он в ней же и растворяется. лбом он утыкается в ее макушку, закрывает глаза. впервые за долгое время позволяет себе слабость — не действиями или словами, не эмоциями или слезами. этим мгновением, о котором никто никогда не узнает.

***

      — вот именно, это моя квартира! что хочу, то и буду делать здесь! — помни тяжело вздыхает, сидя за кухонным столом. никто не говорил, что будет легко. к тому же, живя в одной квартире с джексом, иной раз кажется, что легче было остаться на это время ночевать на помойке. она подпирает ладонью лоб, и она совсем не понимает, почему ей вообще приходится объяснять такие базовые вещи.         дело совсем не в ее ревности, как он сам думает. просто правда надоело бесконечно слышать стоны, схожие с криками чаек, из комнаты, где вскоре помни будет спать. так еще и на той же кровати, где джекс развлекался с очередной девчонкой — откуда он их берет, и почему ни одна не была в этой квартире дважды помни не спрашивает никогда. какая разница? ей важно не это, ей важно то, что после каждой из них хочется просто перестирать все постельное белье, а страдать этим каждый день она не хочет.         — ты понимаешь, что это просто по-человечески некрасиво? — она говорит спокойно, пока самому джексу что-то бьет в голову излишне сильно. алкоголь. разумеется, с ним нет смысла разговаривать, когда он пьян. помни за все время знакомства и общения с ним успела убедиться в этом лишнюю сотню раз. он едва отличается от животного в такие моменты, и зачастую, по крайней мере для нее уж точно, это просто жалкое зрелище. что-то, с чем сталкиваться не хочется абсолютно, после первого раза. и все равно ей приходится.          возможно, ей не стоило отговаривать его прошлой ночью садиться пьяным за руль — тот просто напросто разбился бы в таком случае, лишив помни кучи проблем, разбираться с которой желание отсутствует напрочь.          — мне когда-то было не похуй? да и к тому же, кто бы мне тут говорил о человечности, — он усмехается, прищуриваясь, и делая небольшой шаг к ней, сидящей за столом.          — иди проспись, ты просто пьян, — смиренно произносит девушка, понимая, что сейчас диалога с ним совершенно не склеить, даже если она бы и попыталась. а пытаться она точно не собирается. только фраза его почему-то оседает в голове, вбивается ржавыми гвоздями в ее черепушку, от чего хочется морщить лицо.         кто бы говорил.         джекс всегда чувствует себя победителем, что бы он не сказал, какими бы не были последствия его поступков — он в выигрыше каждый раз. хорошо научился любую ситуацию оборачивать в собственную пользу, и отыгрываться на этом так, как только сочтет нужным. не считая гонок вслепую, после которых помни попала в больницу, так происходило каждый раз и с ней. с ней тем более.          смотря на нее, в его пьяном мозгу всплывают отрывки вещей, что рассказывали ему на вечеринке гонщиков. он отодвигал эти мысли дальше, закидывая их в самый глубокий ящик своего сознания, чтобы лишний раз не вспоминать этого. к тому же, верить слухам не проверяя факты, наверное, странно и не в его стиле. с другой стороны, любое сомнение по поводу нужной информации умирает стремительно где-то внутри, с каждым сделанным поступком помни все больше.          ну и завершением его догадок стал случайный сайт, не слишком популярный, чтобы о таких вещах вообще говорили в медиа пространстве. к тому же, кто вообще проверяет такие сайты? глупости. а джекс посчитал, что если она имела право рыться в его прошлом, вычитывая статьи о событиях с рибит, то и он более чем имеет право на то же самое.          — судя по твоим поступкам на трассе, для тебя же жизнь человека ничего не значит, жалкая наемница, — он шире только улыбается, когда произносит последние слова, с каким-то особым наслаждением протягивая их.          — чего? — она усмехается, закатывая глаза и откидываясь спиной к стене. он не может этого знать, а соответственно пытается бить наугад. помни понимает это слишком хорошо, для того чтобы поверить, что он может это знать. — последние извилины пропил?         — думаешь, я дважды два не сложу? — ему даже нравится на самом деле, что помни реагирует именно так. ей смешно с того, что он несет, ибо точно уверена, что он не понимает, о чем говорит. а джекс слишком пьян, чтобы заткнуться. — если порыться, не так уж и трудно узнать, кто ты такая. просто в основном всем опять же плевать на тебя, вот о тебе и не говорят. ни о тебе, ни о том, какими жестокими способами ты расправлялась с людьми, которых заказывали.          даже сквозь заплетающийся язык и помутненное зрение, он говорит это слишком четко, выплевывая вместе с кислотой каждое слово.          — даже ни о том, как гами вытащил тебя из психушки.         — ублюдок, я в ремиссии, — и взгляд становится ее более серьезным, смотрит на него исподлобья, потому что не верит, что он может знать всего. осекается, тут же моментально понимая, что лишь тем самым подтвердила его слова.        с другой стороны, хорошо, что весь этот их совместный бред, с которым они сами не могут разобраться, не зашел слишком далеко. он не сможет ударить этим всем помни в момент ее уязвимости. вряд ли бы такой момент настал, но разумеется, готовой нужно быть ко всему. и к этому она не была готова даже сейчас. иначе стала бы она вступать в этот спор, дав ему понять, что он в самом деле прав? точно нет.         — да твои родители должны гордиться этим, — ей кажется, что более мерзкой усмешки она никогда не слышала. джекс опирается рукой на стол, а после наклоняется к ней ближе, рассматривая ее лицо, ухмыляясь. снова это произошло — она начала думать, что он может быть нормальным. но это ведь джекс, он нормальным не будет никогда и ни за какие деньги. — точно, извини, их же убили.         он сейчас не сказал этого. он не сказал, ей послышалось, просто показалось. она сама додумала, вспоминая прошлое. не может он стать настолько чудовищем в ее глазах. по крайней мере, она не хочет в это верить. но он делает это специально. специально затрагивает каждую папку с теми ужасными вещами в ее голове, что она так старательно старается забыть. у нее же правда получалось, ровно до тех пор, пока джекс не стал все больше и больше появляться в ее жизни.         ярко алые картины моментально подзывают тошноту к горлу. она смотрит на его лицо, а видит совершенно другое. слышит крики, или крик — она тогда так и не сумела понять, чей именно он был, но все указывает на то, что ее собственный. видеть их пустые фарфоровые лица, к которым перестала поступать кровь — слишком ярко отображается все это в ее голове до сих пор.         — после того, как ты выбрала нужную цель, — он не затыкается, может, говорит только тише, опаляя ее противным запахом алкоголя. — навела прицел, — делает акцент на каждой блядской части предложения, ставит между ними театральные паузы, словно вместо запятых. — и спустила курок. а потом тебе хотелось повторить, хотелось еще. снова и снова. или, может, это было после того раза с поножовщиной? — немного наклоняет голову, словно изучает ее, и довольствуется вкусом своей собственной победы. совсем не замечает ее остекляневший взгляд за всем этим самодовольством, то, как именно она на него смотрит.          ее взгляд… он не умоляет его остановиться лишь потому что хочет узнать, как много ему удалось выяснить. откуда — вопрос совсем другой, хоть и не менее важный. просто так ведь нельзя достать так много информации, еще и подробной.          он и не собирается останавливаться, с каждым словом собираясь сделать еще больнее, целится точно, и точно знает, что он не промахивается.          — что молчишь? вспоминаешь, как наслаждалась этим? скольких ты убила? кому именно ты перешла дорогу, что твоих родителей убили у тебя на глазах с такой… особой жестокостью?          помни смотрит, и даже не моргает. на это джекс только снова усмехается. это же безумно весело, ломать ее любыми возможными способами. она, кажется, уже даже не сомневается, что все его попытки как-то задобрить, быть «нормальным», не пытаться делать что-либо ужасное по отношению к ней, любая попытка защитить, любое малейшее беспокойство — все это фарс, и на деле он никогда бы в жизни не подпустил ее близко. нет в нем ничего хорошего, и это даже не нужно доказывать. ей давно стоило бы запомнить это, и больше не пытаться видеть в нем кого-то другого, даже сквозь призму того, что ей лишь казалось, что он может и не быть мудаком. прямо сейчас он показывает себя во всей красе, и именно таким она теперь и будет воспринимать его. просто потому что иначе не сможет.         — ты сама чудовище гораздо хуже меня, — он произносит каждое свое слово с растекающейся внутри уверенностью, будто точно знает, что не делает ничего отвратительного, как и всегда. кажется, что делает все правильно, когда отталкивает ее от себя как можно дальше.          ей незачем пытаться оставаться с ним рядом. он не хочет снова оказаться в своей самой глубокой яме, не хочет и ее тащить за собой. лучше однажды сказать каждое из тех слов, что он сейчас и говорит, чем она еще хоть на секунду останется с ним. она сама ведь говорила, если бы джекс не появился в ее жизни — все было бы в порядке.          — тем более, какая ремиссия? это ты в ремиссии была, когда без раздумий отправила тех типов на мины? или, может, когда после этого разнесла их тачки в хлам?          он наконец отходит, поворачиваясь к ней спиной. помни закрывает глаза, пытаясь вдохнуть, но ее грудь словно сжали в тиски, ей будто и движения никакого сделать не дают. убивающая тишина давит со всех сторон, они снова оказываются в этой омерзительной ловушке, откуда не выбраться. это не что-то, что могло бы произойти с ним — он был таким всегда, и никогда этого не скрывал. помни особо и не была глупой, просто пару раз позволила себе поддаться эмоциям. слишком много раз.          джекс сам морщится от того, как звучали его слова только что. внутри все скребется, а понимание того, что нихрена он не победитель, приходит только сейчас, когда уже ничего из сказанного воротить обратно нельзя. да, так даже лучше. она не должна быть рядом. никто не должен.          — про родителей зря ты так, — отвечает она совершенно спокойно. ей не хочется плакать, пытаться сделать с этим что-то, хоть оскорбить его. а за что? за то что он сам докопался до того, что помни все время пыталась скрыть? бесполезно это все. она бессильна прямо сейчас, они оба это понимают. — а в остальном ты прав.         это не гордость в ее голосе — гордиться нечем. простое признание собственных ошибок, не согласиться с которыми теперь уже просто глупо. звук закрывающейся двери, глухой хлопок отдается слишком громким звоном в голове джекса. когда он разворачивается, помни уже давно нет на том же месте.          — сука…

***

      воздух в салоне уже вязкий, тяжелый, будто в горло заливают жидкий дым. вся машина будто дрожит на каждой кочке, и ядовитый запах только усиливается. джекс сжимает руль так, что костяшки белеют, пытается оставаться в сознании еще немного, до финиша остались считанные секунды. он не смотрит на помни — ни краем глаза, ни через зеркало. как будто ее нет рядом.        помни сидит, уткнувшись носом в смятую ткань, дыхание сбито из-за отвратительного запаха, глаза полузакрыты, ресницы дрожат. каждый вдох — хриплый, как будто легкие режет изнутри. она поняла что начинает отрубаться, еще когда они впервые услышали шипение позади. шипение химиката за спиной.        очередное задание, на котором смерть может явиться в любой момент. они даже не могут поговорить друг с другом и обсудить это между собой, подколоть друг друга, как делают это обычно. воздух вязкий, но непонятно, от чего именно. химикат, или же напряжение между ними. это первый заезд, который они проводят в абсолютной тишине, не говоря ни слова.        джекс ощущает, как газы медленно туманят голову. сцепление ног с педалями подрагивает, перед глазами будто сыплются искры. но он все равно давит на педаль, выжимает скорость, вжимает машину в повороты так резко, что колеса визжат. химикат на заднем сиденье шипит и булькает, как живое существо, и каждый новый толчок напоминает — еще немного, и они оба вырубятся прямо на трассе.       он слышит ее дыхание — рваное, неровное, чужое. она чувствует, как он сидит рядом, все его напряжение чувствует. и сама же буквально выстраивает между ними огромную стеклянную стену. он пытался заговорить с ней, но в ответ ничего не последовало с ее стороны. она просто не может.        оба делают вид, что друг друга нет. финишная линия наконец появляется в поле зрения почти внезапно. машина прорывается сквозь дым, чиркая бортом о металлический барьер, и джекс только сильнее давит на газ, будто этим хочет заглушить собственные мысли. в следующую секунду — резкий тормоз, визг покрышек, удар по инерции, и они останавливаются.       тишина. и шипение химиката за спиной.       помни рывком открывает дверь, вываливается наружу, вглатывая свежий воздух жадными, почти болезненными глотками. джекс остается в салоне еще секунду, вытирая лоб и прикрывая на секунду глаза. потом медленно выходит сам, и даже не смотрит на помни. они стоят по разные стороны машины, тяжело дышат, кашляют, но упорно молчат.        помни собирается уходить. неуверенными шагает в ту сторону, где стоит джекс, пока гул в ушах от толпы зрителей мешает спокойно существовать и доводит и так страдающую от ядовитых газов голову до острой боли. проходя мимо джекса, она пошатывается, словно вот-вот рухнет на землю.       и джекс реагирует. дергается, потому что обыкновенный рефлекс, собирается подхватить, не дать ей упасть. а после — замирает. сжимает пальцы в кулак так сильно, что ногти впиваются в кожу ладони. разворачивается в сторону, будто занятый только воздухом, машиной, чем угодно, но не ею.       помни выравнивается сама, тяжело выдыхает сквозь ткань и отходит в сторону, не поднимая взгляда.       нахер это все.        джекс чуть и сам не падает, когда идет в другую сторону. наблюдать за её отдаляющейся спиной совсем не хочется, потому он не смотрит туда.        а затем — ее вскрик.        он оборачивается в ту же секунду, когда знакомый голос прорезается сквозь овации толпы. это в стороне выхода, в самом проходе, что скрыт от чужих глаз, а потому все так упрямо это игнорируют.        мужские руки одного из амбалов подхватывают ее прямо под ребра, пока она пытается вырываться и что-то прокричать о том, какие они мудаки.       воздух мгновенно вырывается из легких, ноги бесполезно бьют пустоту. ее бросает, будто тряпичную куклу, но прижимают к груди так, что позвоночник скрипит от давления. движения обрублены — тело ее не принадлежит ей.       она дергается, пытается упереться коленом, локтем, хоть чем-то, но всякое сопротивление тонет в их грубой силе. руки, словно тиски, фиксируют плечи, грудь, живот. она извивается, но это похоже на то, как рыба бьется в сетях — шумно, отчаянно и бессмысленно.         грубая ткань мешка наваливается на лицо — сперва край цепляет висок, потом темное полотно резко натягивают до подбородка. ткань ударяет своим едким запахом в нос, пахнет пылью и железом. она слишком слаба от испытания, и этим нагло воспользовались.        джекс не думает ни секунды, прежде чем рвануть с места в ту сторону. кипящая кровь разрывает вены, и приливает к голове с мыслями о том, что никто из этих ублюдков-соперников не имеет права делать с ней подобного. никто не смеет касаться ее, особенно сейчас, когда она едва держится на ногах после этого проклятого испытания.       а они тащат ее, хватают, давят, ломают, и все это у него на глазах. будто не знают, что случилось с их другом после того, как он позволил себе грубое обращение по отношению к ней. ему еще тогда было все равно, что тот парень был больше самого джекса. так и теперь это не имеет абсолютно никакого значения.          толпы для него больше не существует. не существует ни ее крика, ни рева — ничего вокруг. звуки захлебываются в вязком тумане его ярости и оседают где-то позади. он видит ее, с мешком на лице, пытающуюся вырваться из чужих рук, беспомощно дергающуюся, и зубы сжимаются так сильно, что кажется, челюсть скоро треснет.         джекс готов кинуться прямо на них, и уверен, как только подойдет ближе — сделает это. готов прямо сейчас бить по лицам столько, сколько нужно, чтобы они превратились не более, чем в кровавое напоминание о том, что это были лица. в кровавую кашу из переломанных костей и содранной до мяса кожи. готов убить их, здесь и сейчас.         сердце колотится невыносимо бешено. не от страха, не от сомнений, а от чистого, почти животного желания разорвать их на куски. уничтожить каждого, кто был в этом замешан.          он почти добегает, уже вытягивает руку, чтобы вырвать ее из этих тисков. но в затылок врезается что-то тяжелое. глухой удар. мир мгновенно проваливается в белый свет, все цвета вокруг смешиваются и плывут в собственном водовороте, когда джекс видит все сквозь мутную пелену, словно зрение внезапно просело. голову словно раскололи изнутри. сняли скальп и тупым ножом расковыряли каждую извилину его мозга.          колени подкашиваются моментально, тело теряет собственную силу, а глаза все еще пытаются цепляться за ее очертания и вскрики. последняя вспышка оседает в голове. она в чужих руках, будто пойманная птица, и все, чего он хочет — зубами каждому выгрызть горло.           но после тяжелого, резкого удара в живот, он даже не пытается встать с земли. не потому что не хочет — темнота нападает на него быстрее, ледяная и беспощадная. массивный ботинок врезается под ребра, и хоть он и не слышит, но отчетливо ощущает, как внутри что-то хрустнуло. воздуха в легких не остается от слова совсем, грудь сжимается, словно внутри больше ничего нет, колени предательски подламываются, пытаются прижаться ближе.          звон в ушах становится невыносимым, в его голове тысячи колоколов бьют одновременно, а пятна перед глазами пляшут все активнее, то черные, то излишне яркие, как обрывки какого-то фильма. мышцы не слушаются, ноги отказывают, пальцы разжимаются сами по себе. кашель. внутри он отдается шипами, разрывающими изнутри его плоть, и он чувствует на губах солоноватый, противный вкус крови, что скатывается по его языку.          неуверенным движением, на дрожащих руках, он старается сделать движение, сквозь всю ту боль, которую ощущает прямо сейчас. он не может сдаться так просто. пальцы едва цепляются за шершавую поверхность земли, лишь бы хоть немного подтянуть свое собственное тело вверх. грудь горит до сих пор так, словно внутрь, где и так целый пожар, подливают бензин.          — пом-пом… — срывается хрипло с дрожащих губ. он даже не уверен, что сказал это. пытается поднять голову, и произносит это так, словно ее имя способно удержать его от разрыва с реальностью, от потери сознания окончательно.          она услышала. крошечный момент, словно пауза перед взрывом. помни замерла на мгновение, ее тело лишь на секунду прекратило сопротивляться.          — джекс?... — тихий шепот дрожащим голосом. ей страшно до безумия, но внутри словно появляется зыбкая надежда. ее реакции на все стали ярче и сильнее. помни продолжает дергаться и вырываться еще больше. — джекс! отпустите, уебки! я сука каждого найду! я убью вас нахер!         джексу даже удается усмехнуться. конечно, его помни не должна сдаваться, и то, что он лишь одним словом напомнил ей об этом, не позволил прекратить сопротивляться — что-то отдаленно греющее душу. он пытается двинуться к ней еще раз — этого так мало и выглядит так жалко.          ботинок еще раз врезается в живот с такой силой, что все внутри переворачивается. воздух вырывается окончательно, черные пятна победно разъедают его изнутри. еще одна волна боли, и тело этого больше не выдерживает, как бы он не пытался оставаться в сознании. последнее, что он слышал — скрежет ее криков сквозь мешок. а затем — пустота, поглощающая вокруг все на своем пути.            помни приходит в себя медленно, совсем не понимая где она и что происходит. вязкий сон отпускает совсем неохотно, но запах пыли и железа в воздухе заставляют приходить в сознание немного быстрее. голова гудит, а виски простреливает тупая боль. попробовав пошевелиться она понимает, что это плохая идея. от того что она долго сидела в одном положении, с руками за спиной, их простреливает, бегут мурашки, она чувствует острое жжение и онемение. руки за спиной точно связаны, грубая веревка врезается в кожу, да и ноги скованы точно так же. спина упирается во что-то теплое и твердое. помни чувствует чужое дыхание за своей спиной, на которую до сих пор облокачивается. пальцы находят чужие ладони, и она осторожно, словно проверяет, не опасно ли это, касается.          она напрягается, хмурится, пытается вырваться, но лишь слышит позади себя болезненное шипение, а веревки лишь сильнее режут собственные запястья.          — джекс?... — ее голос хриплый, совсем не похож на ее, если честно. совсем сломанный, словно химические газы с заезда так и не отпускали ее горло.          он не отвечает сразу. его голова опущена, тело сзади тяжелое, а дыхание его рваное. тонкой струйкой из его носа стекает алая кровь, что не дает нормально дышать и заставляет держать рот немного приоткрытым. ребра ноют, живот сводит постоянной судорогой, от которой он время от времени морщится. каждое движение отдается такой болью, что внутри что-то начинает трещать и ломаться окончательно.          — ага, — хрипит он, тут же заходясь в кашле. сам он очнулся раньше нее, и успел полностью понять, в чем тут дело. как бы он не пытался, непослушные веревки не поддаются его рукам, не хотят освобождать ни запястья, ни его остальное тело. — не радуйся раньше времени, — произносит он, когда слышит дрожащий выдох позади себя, и чувствует, как ее тело слегка расслабилось, и по крайней мере перестало дергаться. чувствует ее пальцы, что касаются ее ладоней, то, как она роняет голову на его спину, и внутри все сжимается еще больше. — мы оба в полной заднице.          — спасибо, кэп, без тебя бы не разобралась, — огрызается она со слабой злостью в голосе. тут же исчезает ощущение ее пальцев на собственных ладонях, она сжимает их в кулаки, и начинает оглядываться.         — вечно от тебя одни проблемы, — вздыхает он, и чувствует, как она тут же вздрагивает, натянув веревку, что только больнее врезается в его тело. он не издает ни звука, ни за что не покажет ей, как это больно на самом деле.          — от меня? — помни усмехается, не веря, что действительно услышала именно это.         — нет, блять, от меня, — он роняет слова с сарказмом, словно ее вина во всем этом нечто настолько очевидное, что даже обсуждать ну требуется. — это же по моей вине пришлось избить того ублюдка. по моей вине нас после этого хотели убить. по моей вине мы сейчас сидим здесь.         он говорит каждое слово, а сам не верит. разумеется, он делал это из благих намерений, хотел только… чего? защитить? бред.          — я тебя не просила влезать и избивать его, — возмущенно шепчет она, разглядывая пол перед собой, ибо больше делать нечего. в голосе слышно, что она пытается защититься от его нападок, и это вымораживает и раздражает больше всего. воздух из груди джекса выходит режущей трелью.         — господи, да. лучше было бы, если б он тебя тогда…         — хватит, джекс, — отрезает она, не давая ему договорить. это и хорошо для него же самого. ему не хочется думать о том, что сделал бы тот парень с ней, не будь его рядом. — это тебя не оправдывает.         — ага, и твоей вины в этом, конечно же, нет, — уже смиренно произносит он, зная, что все эти разговоры сейчас абсолютно бесполезны.          возможно, не будь он джексом, давно бы извинился за каждое свое слово или действие. давно бы просто рассказал ей все как есть. да и вообще, если бы не некоторые условия, давно бы вышел из игры, просто перестал бы с ней связываться, что в на самом деле в его стиле. никто никогда не должен был подобраться так близко, как это позволила себе сделать она. никто никогда не должен был оседать в его голове настолько глубоко, и пускать свои корни внутри него.          он хочет просто повернуться, увидеть ее лицо в последний раз, коснуться ее плеча, но даже самый маленький поворот — невыносимая пытка. ребра не прекращают болеть и ныть, а голову он по прежнему держит в одном положении ибо она болит до безумия и заставляет все вокруг кружиться.          — помни… — тихо начинает он. теперь уже нет смысла пытаться быть кем-то, кем он не является. исполнять чужие приказы будучи обыкновенной марионеткой, только чтобы выжить тоже больше не имеет никакого веса.          она не отвечает, когда он зовет ее по имени. ее мысли бегут, капают внутри нее мелкими капельками, падающими в глубокую тишину. или это она слышит другой звук, похожие на падение капель? это не звучит как что-то в ее голове. раньше этот звук казался частью сырого помещения, как неотъемлемая здесь пыль. а затем звук в тишине становится все отчетливее. он не мягкий, механический. тиканье.          вроде как оно звучит где-то близко, но эхом отдается от стен. врезается в подкорку ее мозга и давит на виски, действуя на нервы. глаз цепляется за абсолютную мелочь — красная крошечная лампочка, мягко мигающая неподалеку.          помни поворачивает голову, а рука по инерции ищет опору. сердце внезапно подскакивает от мыслей, когда до нее наконец доходит. рядом тиканье, тонкое и ровное, доносящееся со стороны, где мигает красный свет. если приглядеться, можно увидеть ящики, что стоят у стены. блять.         под кривой тенью от балок на одном из ящиков имеется небольшой циферблат, цифры на которой стремительно уменьшаются. рядом беспорядочно разбросаны провода, черные, красные, синие — не важно. вдох застревает в горле. не будь руки связаны веревками, она бы посмотрела на них , и увидела в них безумную дрожь от испуга. самая настоящая паника окутывает ее с головой.         — джекс, тут… бомба, — выдыхает она, голос ломается, но она старается говорить ровно, чтобы он услышал, и не подумал, что она в самом деле боится.          он никак не реагирует. не дергается, не пытается повернуться, чтобы посмотреть, лишь сам дотягивается пальцами до ее руки, чувствуя дрожь в ее пальцах. он касается, и в глазах у нее только осознание, что все это было зря. ничего на самом деле из этого не имело смысла — ни попытки «стать нормальной», ни ее старания делать вид порядочной любящей девушки, ни одна з тех гонок, что должны были понизить ее желание травмировать людей. все просто для того, чтобы таймер в итоге показал нули, и все сошло на нет.         она касается его пальцев, и в ту же секунду джекс мягко сжимает ее руки в своих. единственный контакт, который они сейчас могут себе позволить. если бы не веревки, быть может, она бы вела себя по другому прямо сейчас. она бы впервые позволила себе быть слабой, сама бы пыталась скрыться в его объятиях — потому что страшно по настоящему.          — я знаю, — его голос не упрек, не язвительность, но и не утешение совсем. обыкновенная констатация факта, в которой слышится только… сожаление? все остальные эмоции, обиды, страхи, совсем не актуальны перед циферблатом, медленно считающим их последние секунды.          она опускает голову, закрывает глаза, дышит глубоко. мысли пытаются сместиться, не думать о том, что они прямо сейчас сидят рядом со зловещей взрывчаткой. веревки сидят слишком крепко. конечно, их навязывали, когда она не была в сознании — не было возможности напрячь руки, чтобы потом те болтались свободнее, и у нее была возможность ловко вытянуть по очереди запястья. ей уже приходилось так делать, это бы не стало такой огромной проблемой.   

«думай, пом-пом. ну же, сколько раз ты сама затягивала узлы на чужих руках? думай…»

        мысли бегут и возвращаются к каждой собственной тренировке, когда она самостоятельно успешно выбиралась из узлов. время есть, главное не торопиться, и этого станет больше, чем нужно, как бы парадоксально это не звучало.          нужно понять, что за узел. ее пальцы освобождаются от пальцев джекса. она пытается выгнуть кисть так, чтобы прощупать неподдающееся волокно. там, где обычно люди видят такую веревку, с непонятными завитками на плотных узлах, помни закрывает глаза и с легкостью представляет в своей голове линии, суставы, вены, точки напряжения. оставшийся навык, инстинкт, отработанный кровью и скукой. не нужно думать так, как думают люди. она вновь должна стать самым настоящим инструментом.          — что ты делаешь? — хрипло спрашивает джекс, давно отчаявшись и не видя выхода в ситуации. конечно, даже если веревки станут развязаны, где гарантии, что двери амбара не окажутся закрытыми? возможно, это бесполезное занятие. возможно, помни спасает им жизнь прямо сейчас.         — помолчи, дай мне секунду…         она произносит сосредоточенно, игнорируя дрожь в пальцах. пальцы находят петли, но она не дергает их раньше времени, не пытается тянуть вслепую. дышит медленно, когда старается сдвигать плечи так, чтобы веревка сама смяла кожу, и, возможно, дала крошечную слабину. она начинает двигаться словно по готовому алгоритму, пробуя хоть что-то, и только надеясь, что это сработает. в один момент она замирает, и немного улыбается — надежда есть, жалкий сантиметр высвобожден.          пальцы скользят по волокну, вновь касаясь узла, ищут самую слабую точку, где веревка заходит под свою собственную петлю. шипит, когда веревка враждует с ней, и сильнее стягивает кожу, явно собираясь оставлять на ней четкие красно-синие следы. это даже перестает казаться быть совсем ужасным — не считая того, что она не знает, что делать после того, как освободится. веревки и посложнее доставались, она помнит. помнит, как приходилось на морозе раздирать заледеневшее волокно, лишь бы выбраться. точно.         повторяет тот же прием, по крайней мере старается. все же здесь узлы плотнее, и расплести это будет не самым простым делом. она выворачивает кисть, ладонью старается обхватить веревку, проверяет, настолько в нее пролезают пальцы…         один из узлов наконец поддается. мягкое шевеление веревки, скользящее по ее запястью, и она победно выдыхает. она не останавливается, продолжает распутывать узел, удивленная собственной удачливости, что теперь для них является роскошью. она сразу же начинает работать со вторым узлом, умело развязывая, даже не задумываясь о собственных действиях. руки движутся сами, почти по привычке.          обе руки выскальзывают из веревок, а плечи падают вниз с ощущением, словно у нее забрали огромные мешки с цементом, лишая ее любой тяжести. теперь легче. конечно, руки простреливает резкой болью от того, что непонятно сколько времени они были скованы в одном положении, но это пустяк и мелочь.          — можешь считать, мы уже выбрались, — она тянется к своим ногам, пытаясь понять, как развязывать узел на них. джекс только хрипло усмехается.          — кто бы сомневался, — произносит он, а помни совсем не замечает, как его окутывает новая волна боли. слишком тяжело дышать, когда она тянет веревку держащую их вместе на себя, чтобы легче было дотянуться до ног. рано он начал думать, что это конец, но хоть ничего не начал рассказывать — уже хорошо.          помни соображает быстро, руки действуют сами по себе, со знанием дела расплетая узлы, тянет за концы. пару секунд, и теперь уже свободны и ноги. осталась одна веревка, которую она не развязывает даже — просто выбирается из нее, перекинув через голову. в ту же секунду она подбирается к джексу, и…         — господи… — его лицо в синяках, что видеть она может только теперь. опущенную голову она приподнимает, придерживая одной рукой за подбородок осторожно, а вторую укладывая на его щеку. нижняя часть лица вся мокрая от крови. он дергается немного, но тут же вновь кашляет и морщится от боли.         — и тебе привет, — тихо говорит он.         — тебе бы в больницу, — она вздыхает, говорит спокойно, отпускает его лицо и приступает к своему делу, стараясь не смотреть на то, как сильно его искалечили. и стараясь не обращать внимания на то, что из пяти минут осталось всего три. успеет. она должна.          — спасибо, кэп, — джекс улыбается едва заметно. он не хочет признавать, но он до безумия рад, что помни сумела с этим разобраться. и понимает, что за свое спасение обязан именно ее навыкам, которые она обрела будучи наемницей. — без тебя бы не разобрался.          — не паясничай, — вскоре веревки оказываются совсем рядом, но главное, что не на них. джекс едва ли не падает, но помни вовремя подхватывает его под локоть. — вставай, времени немного осталось.          выход в другом конце амбара, и она просто надеется, что дойти до туда не составит труда. а джекс, видимо, думает иначе. он поднимается, придерживаясь за бок. вновь почти падает, морщась от боли. помни возвращается к нему, старается помочь.         — черт… джекс, поднимайся, — просит она, тянет его, закидывает его руку через плечо.   — ебучее ребро… — он через силу выдыхает, пока весь вес его тело сваливается на помни, а ноги его будто и вовсе не собираются случаться. — прикинь, я буквально чувствую, как внутри что-то хрустит, как хлопья — он усмехается хрипло, пока помни старается вести его к выходу. будет дольше, чем она ожидала.          — очень смешно. не кажется, что вообще не время и не место для шуток? — произносит она, не собираясь отпускать, и внимательно следит за тем, чтобы он оставался в сознании. ей просто страшно. это, конечно, не совсем привычное для нее чувство, но все же она тоже это испытывает. да, пускай он хоть трижды конченый ублюдок, который не заслуживает ничего хорошего в жизни, но она не даст ему умереть от рук тех, от кого он пытался защитить ее саму. оставить его здесь это самый низкий поступок, что она может сделать. никто не заслуживает такого.          он едва кивает, хотя глаза затуманены. с другой стороны, его поведение ситуацию даже облегчает в некотором плане, если так вообще можно сказать. если бы джекс не пытался шутить и смеяться — вот, что было бы по настоящемустрашно. это бы только показало, что он боится тоже, и, возможно, вызвало бы панику самой помни в разы больше. а он не боится, что придает уверенности и ей.          выход совсем рядом. до него остаются всего какие-то жалкие метры. помни едва усмехается, когда они оказываются у самых дверей, помогает джексу опереться о стену и пытается толкнуть ее. не помогло. тянет на себя — результат тот же. они заперты. они заперты в одном амбаре с бомбой.          — блять, вы издеваетесь… — качает головой, глядя на тяжелую дверь, пока джекс скатывается по стене и усаживается на полу. все бесполезно. любые попытки ведут только в одно место — ближе к смерти. неминуемой, как уже становится понятно. тишину разрушает только тиканье, угрожающее в любой момент прекратиться.          — я когда… с одним механиком работал… — он говорит сквозь кашель, все более и более слабо, что на самом деле пугает помни. он не должен отключиться. с другой стороны, если их все равно ждет смерть, для самого джекса было бы лучше, если бы он отключился до взрыва — не услышит тот ужасающий звук, что прокручивает помни у себя в голове каждую чертову секунду, не почувствует жара от огня, пожирающего амбар с каждой секундой быстрее и быстрее. не застанет ничего из того, что вскоре должно здесь произойти. только вот помни меньше всего на свете хочет умирать в полном одиночестве, она не даст ему отрубиться. — мы вместе подобную штуку видели и… разбирали… попробуй красный, пом-пом.         она смотрит на него, как на ненормального. очевидно, что он говорит о проводах, но… господи, не дай бог красный провод окажется не тем, что тогда?          — ты ебнулся?! — глаза ее расширяются, когда она слышит его предложение. она думает, как получше будет расколотить дверь, и чем, если уж тут нет никаких инструментов. но точно не думает, как бы получше и побыстрее самоубиться. — а если взорвемся? джекс, не гони!          — а какие у нас еще варианты?          и, действительно, вариантов больше не видит ни она, ни он. выхода словно и нет больше из этой ситуации. плечи помни опускаются, когда она осознает, что это действительно последний вариант. она поджимает губы — времени на раздумья мало. поворачивается, и уже почти делает шаг, как внезапно в голову приходит еще одна мысль.         — нет, — четко говорит она, поворачиваясь к джексу, и тут же почему то начинает осматривать весь амбар на наличие хотя бы чего-то.          — что — нет? — джекс поднимает на нее голову, смотрит непонимающе.          — пусть взорвется.         тишина окутывает их, а затем девушка рвется в сторону, заметив что-то подходящее для ее некого плана. она с трудом приподнимает лист метала, что бесполезно валялся в стороне, и тащит его к одному из углов, что находится подальше от взрывчатки.          — и это я ненормальный? помни…         — просто, блять, послушай меня хоть раз! — резко отрезает она, поворачиваясь к нему. времени все меньше и меньше, она старается не медлить, не прекращает воплощать в жизнь задуманное. — если эти ублюдки собирали эту херню сами, не факт, что у них именно красный провод будет на отрицательном показателе, не факт, что там вообще именно красный провод будет, джекс.         она отпускает лист, и в ту же секунду оказывается рядом с ним, помогая подняться и идти к той стороне.         — взрыв — штука, которая незаметной не останется. если мы его переживем, здесь моментально будут люди, которые нас эвакуируют, понимаешь? это… менее рискованно, как бы странно не звучало.         — а если не переживем? — спрашивает он находясь в абсолютной панике. он не понимает, что у нее в голове, и чем именно она думает. пережить такое способен далеко не каждый, а джекс сам по себе почти при смерти. они усаживаются в углу, и помни ставит лист к стене, немного придерживая его, что бы не скатился на них, но закрывал их в случае чего от осколков и обломков.          — тогда мы бы померли из-за того, что я перерезала неправильный провод, — спокойно отпускает она. остаются считанные секунды. остается только ждать и надеяться на то, что все обойдется. — клянусь, если ты отключишься, я тебя убью.         — ну, мотивация хорошая, — он усмехается хрипло.         а после, слышится взрыв.         сначала доносится вспышка света, а затем — тот самый звук, который помни так боялась услышать. все ее тело пробивает дрожью, она испуганно выдыхает, и тут же поднимает взгляд на джекса. он тоже дышит тяжело, напуган не меньше. но она все равно не прекращает держать металлический лист. джекс укладывает свою ладонь на ее колене. это единственное, что он может сделать прямо сейчас.          яркая ударная волна словно ломает оставшийся мир на части. лист метала прогибается от чего-то, что прилетело в их сторону, и она снова дергается испуганно. воздух стремительно отодвигается во все стороны — только бы не достаться им. моментально ощущается запах пыли и гари. становится в разы жарче.          осколки летят во все стороны, прямо хотят врезаться во что-то, и похоже это на дождь из ножей, но металл принимает на себя самые острые удары. вокруг дрожит вообще все, что только может дрожать. она не закрывает глаза, не дает себе такой роскоши, только продолжает держать, и чувствует, как чужие пальцы немного сильнее сжимают ее колено.          волна проходит, а мир не возвращается в прежнее русло. тиканье таймера исчезло, и заменило собой звук треска дерева, пылающего в огне. они не слышат, звук от взрыва был слишком оглушающим. она отталкивает металлический лист, разглядывая всю ситуацию теперь. в глазах стоит туман, и рассмотреть что либо достаточно сложно. помни тут же заходится в кашле от дыма, но она измученно улыбается, а затем поворачивает голову к джексу.          он словно до сих пор не понимает, что произошло. не может поверить, что взрыв они пережили. на стенах повсюду сколы и трещины, будто здание прямо сейчас собирается развалиться у них на глазах, и раздавить их под обломками — хера с два, они пережили взрыв, и, кажется, помни теперь чувствует себя всемогущей. ей самой верится с трудом, что ее идея помогла спасти им жизни.          джекс сидит в полуобморочном состоянии, руку не собираясь убирать с ее ноги. его грудь дергается, а дыхание совсем поверхностное. помни пододвигается к нему ближе, лбом утыкается в его плечо, тяжело дыша. он моргает, открывает глаза, откинув голову на стену позади. действительно выжили.          пальцами он зарывается в ее волосы, чувствуя ее объятия и не говоря ни слова. остается ждать спасателей, пожарных, да хоть иисуса христа с макаронным монстром. только бы они приехали раньше, чем джекс и помни успеют задохнуться в пожаре.

***

      шум прибоя приятно отдается мелодичными звуками в ушах, пока частички песка ударяются о кожу помни от ветра. волны вдалеке становятся едва заметными, но помни следит внимательно за ними все равно. волосы лезут в лицо, и убирать их нет сил — кажется, если она пошевелится, мир мгновенно начнет разрушаться. ей бы хотелось остаться здесь на всю свою оставшуюся жизнь, замереть в этом положении на веки, и просто смотреть на море, лишь бы ничего больше не беспокоило.         хочется просто слиться с этим пейзажем и стать статуей, с которой никто не стал бы разговаривать, которую вообще с трудом бы заметили. любоваться здешними видами единственное, что привлекает на самом деле, в остальном — город отвратителен. она даже не удивлена, что джексбросил это все даже не задумываясь.          шуршание песка рядом только больше уведомляет о том, что люди здесь продолжают гулять. место не особо проходимое. обычно людям по таким местам гулять просто не нужно, местные видели это сотни раз, их песочком и волнами не удивишь. но все же кому-то это еще нужно, что даже удивительно.          — сильно сомневаюсь, что те ублюдки, которые сделали это с твоими родителями, до сих пор живы, — излишне спокойный голос джекса, пустой от былых усмешек, злорадства, и от всех остальных эмоций, звучит совсем рядом. помни даже не заметила, как он подсел рядом, хотя явно слышала звук приближающихся шагов. но она не позволяет себе даже взглянуть на него. незачем.          он разворошил слишком много ран, сорвал каждый рубец, что годами стягивались внутри, прекращая напоминать о себе. прострация, в которой она находится последние недели, выглядит слишком ужасно для того, чтобы остаться просто незамеченной. гамигу переживал все больше и больше, пока она отмахивалась и говорила, что все в порядке. он лишь хочет помочь, ибо помнит, что именно может произойти в ином случае.          и все равно, процесс уже запущен. изменилось слишком многое, и помни уже совсем не та, что была раньше. разумеется, ей по прежнему не интересно с гамигу, и по прежнему она понятия не имеет, как рассказать ему обо всем, что происходит между ней и джексом, что станет тогда с ним самим? она не хочет больше никому делать больно, и тут же замечает сама, как делает это с каждым разом еще хуже.          легкий кивок подтверждает слова джекса. она помнит лица, что долгое варемя снились ей в самых жутких ее кошмарах. помнит, как из горла, что отца, что матери, ручьями стекала кровь. помнит, как лица тех парней превращались в кровавую кашу, помнит звуки мольбы, и не знает, как она остановилась. она очень хорошо помнит, как вылавливала их после произошедшего по одному, и после нее никого в живых не осталось. даже с учетом того, что помни всегда выбирала изощренные способы для убийств в своей работе, что могла задеть невинных людей, просто потому что ей нравилось убивать — их она убила самым жестоким образом, после которого боялась сойти с ума еще очень долго. эта та часть ее жизни, которой больше никто и никогда не должен был касаться. об этом было запрещено говорить даже гамигу — он и сам боялся, на какие воспоминания это все может ее натолкнуть.          джекс же в свою очередь влез бесцеремонно, словно это и не значит ничего. несправедливо, на самом деле. помни ведь не затрагивала тему рибит, когда тот просил. она и не говорила об этом ни слова, зная, что давить на больное слишком низко, омерзительно. а он делал это специально, и ведь каждое слово было подобрано так, будто он речь репетировал каждую ночь перед зеркалом, несмотря на то, что был пьян.        — уже выписали? — холодным, апатичным голосом спрашивает она, на что теперь джекс отвечает только кивком.       — не стало легче после этого? — все тем же слишком спокойным тоном спрашивает он, разглядывая ее лицо, пока взгляд помни по прежнему устремлен куда-то вдаль, словно и не существовало ее вопроса до этого. в больнице он провел времени совсем немного, но достаточно, чтобы обдумать многое.       она и правда заворожена видом, будто видит нечто подобное впервые. она была во многих местах, и море видела слишком много раз за всю свою жизнь, но сейчас почему то оно придает особое чувство умиротворения и спокойствия. даже джекс бесит не так сильно. это не означает, что ненавидеть его она стала меньше, просто на данный момент нет никаких сил, чтобы просто оставить от его лица только напоминание о том, что однажды это было лицом.         — шутишь? — сухо, слишком сухо для нее. внутри джекса моментально что-то скручивается в узел. плотный, мешающий вдохнуть, вытягивающий из него все, что однажды ему казалось правильным. все, что делало видимость его победы. — это же не вернуло их, джекс.          а джексу кажется, что он задал самый тупой вопрос, который вообще только мог. конечно. это не станет легче, сколько бы лет не прошло, и чего бы еще ей не подкинула жизнь. наоборот, с каждым годом будет только хуже и хуже. он же сам это знает, проверено на собственной шкуре. он знает, как это — винить себя там, где твоей вины нет. знает, как тяжело переживать нечто подобное, и насколько хочется разрушить весь мир после такого.          — давай уже, рассказывай все, пом-пом, — вздыхает он, смотря за тем, как ее руки обхватывают собственные колени. он понимает это чувство, так понимает. ему хочется убежать от всего мира каждый раз, когда хоть что-то напоминает ему о том, что случилось с рибит. эта тема для него запретная от и до, и никому не позволено задевать эту тему.          он хотел оттолкнуть. хотел, чтобы помни не забывала, что рядом с ней он не будет никогда. что друг для друга они не более, чем развлечение. а в итоге нажал в ту точку, за которую убил бы сам. он хотел убедить в первую очередь себя в том, что никогда не привяжется вновь, что ему всегда будет плевать на людей вокруг себя, и уж тем более, на какую-то девчонку, что возомнила себя гонщицей, собирающейся занимать первые места, отнимая его звание победителя. по факту — переживает за ее состояние снова и снова, как бы он не запрещал себе думать об этом. кажется, он наконец понял, что опять привязался. еще давно.         — проебалась на задании. сильно проебалась. ты же и так все знаешь, — нехотя начинает она, но… что-то внутри кричит о том, что если она не поделится с кем-то, кто вероятнее всего не осудит — вскипит заживо и организм решит в эту же секунду самоуничтожиться. с гамигу не так было. он был рядом все время, пока с ней происходило все, о чем она собирается рассказать. и все таки он жалел, а не пытался понять. будто это то, от чего можно избавиться, а не то, кем она является.          — не знаю. вернее… типа, только основное, — он пожимает плечами, пока помни проводит ладонью по лицу. как бы она не старалась, все это, судя по всему, будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь. — то, о чем я тебе уже говорил.         — ага. я помню, — она поджимает губы, когда все внутри скручивается от того, насколько свежи его слова в памяти. — людей ни в чем невиновных не заказывают же. конечно, меня это никак не оправдывает. я, в конце концов, убийца. но они заслужили это. типа, знаешь, мошенники, насильники, педофилы, иногда даже корпы… вот, когда я убила не того, меня нашли. нашли и медленно, жестоко у меня на глазах убивали моих родителей.          она говорит это не запинаясь, хотя внутри все скребется, потому что до сих пор это больнее всего. те дни она помнит слишком четко, в ярчайших красках. каждый звук, запах, каждое чувство, что ей пришлось испытать.          — ты прав, я нашла и убила каждого, кто был к этому причастен. но с того раза я стала допускать все больше ошибок. вылавливала их по одному, и настолько во мне играло желание мести, что не замечала, как повсюду оставляю следы.          она делает вдох, закрывает глаза, и видит все как картинку фильма, где режиссер точно решил издеваться над актерами и зрителями. при том, что и актером и зрителем является сама помни. джекс же молчит и внимательно слушает, не смея сказать и слова. ибо судя по ее дрожащему голосу, он и так уже достаточно наговорил.          — меня в итоге признали невменяемой, когда поймали. и из психушки, в которую меня закрыли, я вообще не должна была выходить. всем было бы гораздо проще, если бы меня продолжали держать привязанной к кровати и на таблетках. потому что даже тогда, мне пиздец нравилось представлять, как я перережу горло санитару, который кормил меня с ложки. или как собственным руками задушу лечащего врача, который назначал мне таблетки. «шизотипическоерасстройство личности». и еще небольшой список, но я даже запоминать не стала, это бред все…          она отмахивается так, словно это и правда ерунда. словно попала она в клинику не потому что ей действительно нужно было лечиться. и, наверно, можно было бы сказать и так, если бы она не пыталась. она пила таблетки, что должны были помогать. а по сути не менялось совсем ничего.          зрачки джекса расширяются, когда он четко представляет в своей голове всю эту картину. он даже не будет пытаться представлять, насколько ей было тяжело. не потому что не способен проявить каплю базовой эмпатии — что, на самом деле, отчасти тоже является причиной, — а потому что все равно не сможет понять.          — и да, меня вытащил оттуда гамигу. потому что он чертов романтик, и почему то верил, что все наладится. думал, может исправить. мне говорил, что все хорошо будет, что исправит все за меня. а как исправить то, если мне просто нравится это? это же даже ты видел. мне вообще нельзя было больше никак проявлять жестокость, иначе вся эта моя «ремиссия» посыпется, как карточный домик, и я не смогу остановиться. а потом окончательно сойду с ума. такие вот у меня прогнозы.          молчание повисает между ними, и рушится только под звуками волн.        — короче, мы сменили мне имя и подчистили все, что только можно, чтобы никто и никогда не узнал об этом.         — пом-пом…         — знаешь, почему я ненавижу тебя? — она наконец поворачивает к нему голову, и в глазах та пустота, от которой все проваливается ниже того песка, на котором они сидят. — потому что ты заставляешь меня вспоминать, что мне все это нравится. потому что из-за тебя мне кажется, что все, что я делала раньше, не так уж и плохо. а все ужасы к этому докрутили врачи и гамигу. он пытался меня от этого уберечь, запрещал все, что могло бы напоминать, лишь бы я и дальше оставалась нормальной. а по итогу что?        телефон в кармане джекса вибрирует. сообщение, содержимое которого он знает и так наверняка. и не ошибается.  

«тик-так, джекс. время на исходе.»

«тик»

«так»

      — пошел нахер… — тихо вздыхает он, смотрит на экран телефона, будто пытается прожечь взглядом эти короткие слова. пальцы машинально сжимают устройство, но вместо того, чтобы что-то ответить, он бросает его в песок. черный пластик тут же осыпает мелкой пылью, и телефон становится похожим на еще одну бесполезную вещь, прибитую к берегу.       он втягивает воздух глубоко, будто пытается с его помощью смыть с себя все — усталость, грязь, привычное высокомерие. ладонь медленно проходит по лицу, оставляя на коже легкие следы — не то от песка, не то от собственной дрожи. он словно пытается стереть с себя привычную маску. ту самую, которой он годами прикрывался, когда мир становился слишком близким.       — ты знаешь… — голос ломается едва слышно, но он тут же возвращает ему сухость, насмешливость, — я вообще терпеть не могу, когда меня тянут в чужую задницу с проблемами. но вот сижу, слушаю тебя. чего ради, как думаешь?       ибо это твоя вина, джекс, — предательски, как осколок под ребром, бьется мысль в голове.       голос у него сухой, почти насмешливый, но в нем дрожит что-то такое, чего раньше в нем никогда не было. что-то схожее с рваной растущей трещиной.       — и не ухожу. хотя мог бы уже давно, — он отводит взгляд в сторону, туда, где песок, мягкий, как шелуха от сгоревших слов, липнет к пальцам. он чертит в нем какую-то кривую линию, будто пытается тем самым выцарапать из себя остатки цинизма. — ты не единственная, кому нравится… ну, знаешь.       он на миг прикрывает глаза — короткий, нервный жест, как будто сам себя предупреждает: не смотри на неё, не дай ей увидеть, что ты давно уже и сам разваливаешься.       — если уж кто-то и может понять, каково это, так это я. так что… забудь все, что я сказал тогда, — в его голосе почти нет воздуха, будто каждое слово дается с усилием.       он подтягивает колени, кладет руки на них, чуть наклоняется к ней — это движение не выглядит ни мягким, ни уверенным, скорее, как инстинктивный порыв, от которого он сам шарахается.       — короче, если ты хочешь дальше играть в «ненавижу» — играй. мне не привыкать, — голос снова становится мягким, тягучим, почти ленивым, как теплый ветер со странным привкусом горечи и соли. — но ты не одна. я не уйду. не дождёшься.       на этих словах он даже не смотрит на нее. только едва-едва дотрагивается пальцами до ее пальцев, лежащих спокойно на песке. движение короткое, нервное. и когда он понимает, что только что сделал, тут же он убирает руку, будто ничего и не было.       — и не считай себя чудовищем.       — это такой хреновый способ сказать «извини»? — она отвечает срывающимся смешком.       он в ответ тоже смеется. сухо, так, будто в этом и нет смеха совсем.       — опять ты все портишь, — почти театрально вздыхает, закатывает глаза и скользит в свою привычную, ненавистную маску, будто прячется в ней. — это «я пиздец как виноват перед тобой, и ненавижу каждую часть своего вытекающего мозга, что посчитала в тот момент сказать тебе те слова чем-то дохуя остроумным».       тишина снова растягивается между ними, вязкая, как вечерний воздух. помни не уверена, что кто-то вообще слышал от него что-то подобное — тем более его извинения. не уверена, что кто-то слышал его такой голос — тихий, слишком честный, без своей ядовитой оболочки.       — я тоже все еще ненавижу тебя, — говорит он наконец, тихо, почти ласково. — но никогда не прощу себе, если ты свалишься в какую-то дыру и останешься там одна. просто потому, что я в нужный момент отказался быть идиотом и сказал «отстань».