pushing to the limit

«RACE LIMIT — испытание мастерства.

не просто гонка. это шоу, где выживает сильнейший.

международный турнир экстремальных заездов, где на трассе встречаются смелость, мастерство и холодный расчет. здесь нет случайных участников — только профессионалы, добровольно подписавшие контракт и принявшие правила игры.

мы играем честно: все трассы согласованы с экспертами, медики наготове, страховые партнеры рядом. но помните — мы никогда не скрывали: цена участия может оказаться слишком высокой.

гонка за вечную славу всегда требует жертв.»

      блестящий текст на афише обещал славу и контроль. но джекс видел на нем только огромное количество несмывающейся крови. хлопок по столу разрывает тишину — звонкий и хлесткий, он будто отскакивает от стен и еще долго гудит в ушах, заставляя джекса морщиться и чуть податься назад. кабинет тянет на себя запах дорогого дерева и терпких духов — удушливо-густой, въевшийся в стены и в кожу, настолько привычный, что джекс уже разучился его ненавидеть. хотя должен бы. как и эти тяжелые деревянные столы и кресла с мягкой обивкой, в которых опасно приятно утонуть. все это хочется вычеркнуть из памяти, стереть до белого шума, но пока он здесь — не получится. это выше его сил.       — подписывай, — твердо говорит кингер, ровным тоном, не оставляющим места возражениям. бумага с контрактом и афишей турнира лежит на столе, холодная, словно нож у горла. джекс смотрит на нее и только улыбается, будто вся эта угроза — не больше чем забавная игра, словно ни капли не напуган.        — это с какого? — джекс усмехается и дергает пуговицу на рубашке, расстегивает ее. вещь душит, но он уверен — виновата в этом не ткань. душит сам воздух, пропитанный чужой властью и показной роскошью. душит кейн, сидящий напротив со своим спокойствием и руками, сцепленными в замок. душит кингер, не отводящий взгляда и продолжающий давить с той методичной жестокостью, от которой в комнате становится тесно.        — с такого, джекс! я сказал: подписывай, и не беси меня!       — да не собираюсь я ничего подписывать! — голос вскакивает почти на полтона, злость прорывается наружу, будто заразившись от самого кингера, и вены на висках стучат в такт голосу. — твоя кровавая баня и цирк с мясорубкой мне в хер не упали! я давно уже не интересуюсь этим дерьмом! и приказы твои больные исполнять тоже не собираюсь!       джекс говорит серьезно, почти ледяным тоном, без тени страха. любой другой уже проглотил бы язык, осел в кресле и молился, чтобы остаться в живых. но не он. упрямство въелось в его кожу вместе со старыми шрамами. он знает, что дерзит, и все равно не отступает. наверняка он не единственная заноза кингера, но прочих таких колючек тот выдирал быстро и безжалостно. джекса же почему-то терпит. и, вероятнее всего — пока.       — ты забываешься. напомнить, чья ты собственность?       снова та же, старая песня. джекс просто ненавидит факт того, что за справедливость ему пришлось заплатить слишком огромную цену, заворачивая все больше и больше петель на своей шее. он жалеет. жалеет о том, что рассказал все не тем людям.        — я как спас тебя от гниения за решеткой, в которую тебя вогнала твоя же подружка, между прочим, так гоу тебя и обратно запихнуть. одним звонком. и ты знаешь, что это не пустые слова, — на миг в воздухе будто разряжается электричество — не вспышкой, а липким предчувствием удара. комната становится теснее, запахи тяжелее, а взгляд кингера настолько прямой, что хочется отвернуться, но джекс все равно держит его, даже когда внутри все сводит от ярости и безысходности.       — не смей ничего говорить про…       — джекс, дружище! — кейн перебивает его. конечно, никто не хочет снова в это лезть. уж тем более — кейн. его эти все дела вообще интересуют в последнюю очередь.        он всегда был лишь ответственным за турниры, винтиком в этой самой блестящей мясорубке, и дальше своей роли не лез. ему не нужны все эти странные сделки, угрозы, грязные игры. и уж точно не нужна бесконечная перепалка джекса и кингера, повторяющаяся при каждой встрече как заевшая пластинка.       — это ведь просто бумага, — кейн разводит руками, голос его звучит мягче, почти примирительно. — подумай сам: глобально же ничего не изменится, верно? всего лишь еще один турнир. мы сделаем все, чтобы ты выиграл.       он говорит слишком уверенно, будто заранее пытается протолкнуть эту мысль и вбить ее в голову джекса. слова льются потоком, а жесты становятся все шире, и в этой театральности чувствуется какая-то липкая фальшь. это бесит джекса больше, чем обычно. он не сводит с кейна взгляд, в котором уже начинает загораться злость.       костюм бордового цвета режет глаз — яркий, чужеродный, он действует на нервы, как красная тряпка на быка. еще немного — и джекс готов сорваться, вцепиться в него только за то, что тот сидит тут, жестикулирует, улыбается, будто это игра, в которой не умирают люди и которая остается абсолютно безопасной и по сей день.       как кингеру удается держать очевидно незаконные турниры в рамках закона, джекс не знает и сам. знает, что с такими связями, он хоть луну как шарик на веревочке держать сможет, будь у него желание. за турнирами, которые приносят ужасающе огромное количество денег, стоят сотни адвокатов. и каждый из них разбирается в своем деле просто удивительно хорошо. и чисто из своих догадок, джекс мог бы предположить, что все по прежнему держится на коррупции — его корпорация по другому бы не выжила.        — получишь все, чего хотел, — продолжает кейн, будто не замечая, как натягивается тетива. — призовые твои, можешь заранее рассчитывать на это. а потом свалишь в закат, как мечтал. и никто, слышишь, никто больше никогда не будет тебя трогать.       — ты хоть понимаешь, во что вы меня пытаетесь впихнуть? — джекс смотрит прямо на кейна, и взгляд у него такой, будто он пытается прожечь его насквозь и выяснить, с какой стороны у того щель в башке, из которой пропадают извилины.        казалось бы, он должен помнить. все должны помнить. джекс сам уже участвовал в подобных заездах, но только по желанию рибит, и почему то все сделали вид, что наглухо забыли о том, что произошло. всем словно в миг стало плевать. он почти видит на секунду не кабинет, а темную трассу, скрежет металла, запах гари и железа — каждую секунду той ночи, которая до сих пор застряла у него под ребрами, дробит дыхание и заставляет горло пересыхать. разумеется, люди все и всегда забывают, нужно лишь время — и, как оказалось, нужно его не так уж и много. но джекс ведь помнит каждую секунду до сих пор. будь он хоть трижды под их проклятыми контрактами, что запрещают говорить о случившемся.        — этот контракт — буквально смертный приговор.        — не преувеличивай, это всего лишь шоу, — слышит он в ответ, вздох, попытку снизить градус, и взгляд кейна перебегает от кингера снова к джексу. вся обстановка как будто натянута на пределе: тонкая проволока терпения, которую кто-то держит в руках и не дает вырваться. он ощущает, как в комнате нарастает напряжение, и понимает, что если сейчас сорвется — то не будет ни офисных стен, ни кресел, ни парфюма дорогого дерева. он разнесет все это к черту. — а ты — профессионал, по которому скучает публика. и публика хочет видеть тебя.        стоило догадаться. джекс пользуется своей популярностью, на чем зарабатывает слишком много денег и для кейна, и для кингера. золотая жила.        — единственное, чего хочет публика, кейн, так это крови, — он наклоняется к нему немного ближе над столом, сменив свою показушно расслабленную позу. а затем тыкает пальцем куда-то в сторону кингера, пока тот сидит во главе стола. — и он тоже хочет только этого.        — я хочу результата, джекс. ты подпишешь, мы оба это знаем. у тебя нет выбора.        — гандон старый! — джекс срывается, врезает ногой по коробке возле мусорного бака, и та глухо оседает, выплеснув наружу пыль и обрывки бумаги. вены на его руках вздуваются, пальцы зарываются в волосы, тянут у корней так, будто он готов вырвать их вместе с кусками кожи — лишь бы хоть на секунду задушить злость. сигарета болтается в уголке рта, он шарит по карманам в поисках зажигалки, цепляется за единственное, что может вернуть контроль. колесико скрежещет, выдает искру за искрой — и ничего. ни пламени, ни спасения. бензина нет, забыл залить. — черт, — вырывается из его горла, сдавленно, будто проклятье само застряло в трахее.       — да ладно, — голос девушки разрезает тишину двора, сухой и спокойный. она стоит, прислонившись к стене, руки скрещены на груди, взгляд усталый, почти равнодушный. — для тебя это же обычное дело. ты уже участвовал в таком же турнире пару лет назад. и почти занял первое место.       она произносит это без осуждения, без насмешки — просто как факт. но именно от ее спокойствия Джекса трясет сильнее. ее холодная выдержка лишь подчеркивает его собственное бешенство, и в этот миг он ненавидит даже то, что отчасти она права.       — вот именно, рагги! участвовал! — голос джекса взмывает вверх, срывается на хрип, и в следующий миг в стену напротив со всего размаха летит зажигалка. хрупкий корпус лопается, разлетается в стороны, искры ударяются о бетон, и тишина двора снова накрывает их глухим саваном. отлично. просто прекрасно.        рагата лишь тихо выдыхает, не меняя позы. протягивает ему свою зажигалку — маленький, ничем не примечательный предмет, но в ее руках он выглядит совсем непривычно. она сама никогда не курила, запах табака казался ей мерзким, въедавшимся в кожу и волосы. но привычка носить все необходимое под рукой осталась. такова работа. такова она сама — всегда готовая, даже если ненавидит все, к чему может готовиться.       — и рибит тоже! — вырывается у джекса, голос ломается, будто в нем застрял камень. имя летит в воздухе, тяжелое, липкое, и падает между ними, как кость, брошенная собаке.       — хватит кричать на меня, — отвечает она все тем же ровным, хладнокровным тоном, словно его ярость для нее лишь рябь на воде. — я тут ни при чем.       в ее голосе нет ни укора, ни страха. только усталое знание. она слишком давно видела его в таких состояниях, чтобы реагировать. крик не может напугать ее, он для нее — как шум далекого шоссе. раздражающий, но знакомый и неизбежный. и джекс это понимает. где-то в глубине знает, что рагата действительно не виновата. но именно от этой очевидности внутри у него все выворачивает сильнее.       — просто прекрати быть дурой!        голос джекса взрывается, но тут же оседает в низкий, сиплый выдох. он наконец подкуривает сигарету, затягивается так, будто хочет проглотить не только дым, но и все это дерьмо вокруг, что с ним случается каждый раз. серый яд оседает в легких вместе с кислородом, оставляя внутри резкий привкус пепла. дым вырывается наружу, распадается на клочья, цепляется за свет фонаря и тянется вверх, как туман из заброшенной канализации. он взмахивает руками — нервно, будто стряхивает с кожи невидимую грязь.       — раньше это было ради денег и славы. ради того, чтобы мы с рибит могли хоть как-то выжить в этой блядской помойке, — его голос становится глуже, ломается, и каждое слово будто отскакивает от стены обратно. — а теперь что? тачки нужны? да сколько угодно. квартиру хочешь, джекс? как нехер! деньги? даже не парься об этом! — он выдыхает короткий, почти рваный смешок, который больше похож на кашель. — а мне это нахер всё не надо.       он медленно прислоняется к стене рядом с рагатой. тяжелое дыхание и вспотевшие ладони. голова запрокинута вверх, взгляд цепляется за ночное небо, которое кажется бетонным потолком, только треснувшим. в этом взгляде нет ни надежды, ни усталости — только желание, чтобы это всё наконец закончилось.       джекс знает, что рагата вытащила его из той дыры, которую он сам себе вырыл, даже если тогда это казалось бессмысленным. она свела его с кингером — человеком без имени. джекс до сих пор не знает, кто он, по большому счету. как человека его понять труднее, чем казалось на первый взгляд, да и ему просто особо ничего не говорят. его растворилось, как дым, и никто больше его не узнает, от этого кингер казался еще опаснее. джекс не понимал, почему, но чувствовал — причина есть.       а рагата… она хотела помочь. и не думала, что все обернется таким кошмаром.       — ты не прав, — ее голос тихий, но по прежнему упрямый. — ничего не изменилось. сейчас все то же самое: контракты, призовые, спонсоры. и ты, со своим бесконечным желанием доказать, что ты самый больной ублюдок на трассе. это не должно было тебя изменить.       она смотрит в пустоту, как будто там в воздухе висит ее спасение от собственных слов. взгляд не поднимается на него — слишком стыдно. и за слова, и за то, что внутри нее самой все скручивает от желания выдать все, что она знает.        — ты нихрена не понимаешь, — глухо выдыхает он, опуская голову. сигарета дрожит в пальцах, и он тянется к ней снова. затягивается глубже, чем нужно, будто дым может вытравить из него все, что рвется наружу. никотин обжигает горло, а вместе с ним в легкие проваливается гулкая усталость.       здравые мысли пытаются пробиться сквозь хаос, но каждая ломается на полпути. он не может понять, в чем именно дело. в голове снова и снова возвращается диалог в кабинете: слова обронены четко, отмеренно, безошибочно — будто заранее выверенные ходы в партии, где он даже не пешка, а просто поле, по которому идут. все было отработано, как всегда. именно эта выверенность доводит до бешенства и мешает думать.       — им не это нужно. не я, — голос становится тверже, хотя губы предательски сжимаются, а пальцы едва удерживают тонкую сигарету. он хмурится, щурится, будто пытается разглядеть сквозь клубы дыма ответ, зацепку, хоть какую-то соломинку. — от моего участия в гонках им нужно что-то ещё.       он выдыхает, и дым зависает перед лицом мутным облаком, расползается, разъедая пространство.       — я не могу понять, что именно, — слова становятся тише, но острее, словно лезвие. — меня же не трогали почти два года. я сам выходил на заезды кингера, далеко не на все, но по собственному желанию. даже при том, что он на мне гребаную кучу бабла срывал. он никогда так не рвался затащить меня туда, куда я не хотел.       он говорит это и сам слышит, как в голосе сквозит отчаяние. оно спрятано под злостью, но прорывается в каждом сбитом вдохе. и от этого все кажется еще более безнадежным: если уж джекс не понимает, значит, игра устроена так, что ее правил он никогда не узнает. по крайней мере, не должен узнать.       — ну и что? может, беспокоился о твоем состоянии, после случившегося?…       — да это просто смешно, — джекс усмехается безрадостно, сипло, будто из горла вырывается ржавая стружка. он выпускает дым в сторону, и серое облако жадно тянется к свету фонаря, пока не растворяется в холодном воздухе. — это кингер. ему на всех плевать.       он резко поднимает взгляд, глаза блестят злостью.       — будь это так, я бы сказал, что не хочу участвовать — и все, точка. у него дохера связей, чтобы заменить меня. но он… — джекс сжимает зубы, сигарета в пальцах трещит, пепел сыпется на поношенные кеды. — он чуть ли не силой заставил меня подписать контракт.       слова гулко отдаются в темноте двора, будто их слушают стены, ржавые баки, мертвый асфальт.       — ты же его главный ассистент, рагги, — в голосе проскальзывает то ли упрек, то ли отчаяние. — ты должна знать его лучше всех, у него же всегда все не так просто.       мысль, выстрелившая из глубины, бьет его самого с новой силой. она словно прожигает голову изнутри, оставляя за собой пустоту.       — рагги… — он смотрит на нее пристально, уже без злости, только с тяжелым осознанием. — ты его правая рука. он доверяет тебе все. абсолютно все. ты должна же знать хоть что-то.       он произносит это с неимоверной надеждой — и в ту же секунду понимает, что сам нащупал правду, от которой не легче. совсем очевидную, но тем не менее это пришло в его голову только в эту секунду. даже если она что-то знает, он не уверен, что хочет услышать ответ. да и что бы он вообще хотел узнать?        — забыл, что я тоже под кучей контрактов и договоров? — она поворачивает к нему голову, и в её глазах впервые за вечер дрожит что-то живое, уязвимое. слова, сказанные джексом, ударили ее сильнее и  глубже, чем она готова показать. потому голос срывается резким, становится почти колючим. а через секунду острота гаснет, и она вынуждена смягчиться, будто сама себя одергивает. — я не имею права ничего тебе говорить, джекс. как бы сильно ни хотела.       она отталкивается от стены, и собирается уйти, разорвать этот разговор, пока он не утянул ее дальше, чем позволяют правила. каблуки тихо стучат по растрескавшемуся асфальту, и каждый ее шаг отдается у джекса внутри глухими ударами. она выходит из тени, из этого разбитого переулка, пропитанного запахом дешевого табака и мусора, где сотрудники обычно курят.       он остается. стоит, опираясь о стену, и только смотрит ей вслед — разочарованно, тяжело, так, будто вместе с ее удаляющейся спиной уходит и последняя надежда.       — просто… — вдруг ее шаги останавливаются. она замирает на полпути, медленно поворачивается обратно. поджимает губы, как будто боится, что слова могут вырваться слишком резкими. боится, что может сказать то, чего говорить нельзя. и все же произносит: — просто совет. не вздумай ни к кому привыкать и привязываться так же сильно, как к рибит. ладно?       джекс молчит. стоит неподвижно, даже не моргает. в глазах нет ответа, только отражение тусклого фонаря и сигаретного дыма.       рагата правда переживает. он это чувствует, даже если она не скажет. но контракты затянули ей горло так же туго, как петля. и все, что она может позволить себе — лишь этот один обрывочный совет, прозвучавший почти как предсмертное предупреждение.

***

      джекс давится собственным перегаром, сквозь его пелену пытаясь разглядеть потолок. потолок, а не лица, что выдает память, нагло превращая их в пугающие галлюцинации. битые осколки вокруг так и хотят впиться в его кожу, но он старается сидеть где-то поодаль от них.        он слышал, как помни начала кашлять. она выжила после аварии. но он ведь совсем не ее видел, когда врачи забирали тело с его рук.        дышать невыносимо — он не может сделать вдох, и сам себя загоняет в бесконечную ловушку, выхода из которой не может быть даже в помине. противно от себя же. случилось ведь почти тоже самое, с разницей только в самих заданиях. трасса была до безумия похожа. все было слишком похоже. слишком одинаково.        только там все не закончилось так же. совсем нет.       каждый вдох изнутри разрезает грудную клетку. теперь все внутри выворачивается от одного простого факта: он позволил себе почувствовать снова. допустил старую ошибку, к которой так клялся больше не возвращаться. запомнил вкус ее губ, звук ее дыхания. запомнил, что она не оттолкнула его. опустил щиты, и запомнил все так же, как однажды уже пытался забыть.        а в голову все равно слишком просятся те воспоминания, как бы он их не гнал от себя, сжимая до боли клоки волос в пальцах. ее лицо всплывает перед глазами, когда слеза катится по щеке. и голос. нежный голос, который никогда особо и не знал, как ругать джекса.        она просто не умела с ним ссориться. никогда не умела останавливаться. он хочет вырвать из себя каждую секунду, что прожил вместе с ней. но это не работает. память шепчет снова и снова. он делает резкий вдох, и глаза наполняются мутью. и он снова повторяет тот ебучий круг.        джекс сидел на холодном бетонном полу гаража, пахнущего бензином, железной стружкой и прожженной резиной. руки до локтей были в масле, футболка прилипла к спине от пота — он только что выкатился из-под своего форда, и усталость давила на плечи слишком сильно, что бы еще и объяснять ей такие базовые вещи.        — я уже сказал, — голос его был резким, но дрожал, — машина неисправна! рибит, прошу тебя, успокойся. мы не можем дальше участвовать, пока я ее не починю. мое мнение не изменится.       она стояла перед ним и свет бил ей в лицо, как будто выделяя ее от всего остального мира. в руках — шлем, который она сжимала до белых костяшек. ее глаза сверкали не от слез, а от того самого фанатичного огня, который всегда пугал его больше всего.       — джекс, пожалуйста! — ее голос дрогнул, но в нем было больше ярости, чем просьбы. — ты же знаешь, как это важно для меня! ну почему ты такой?!       он поднял взгляд на нее, и сердце сжалось. она не умела слышать «нет». никогда. и сейчас тоже. она была готова вцепиться в руль, даже если он кричал бы, что тормоза отказали.       — это безумие, — он вытирает руки о тряпку, оставляя на ткани грязные, темные разводы. — я не пущу тебя туда. ты меня слышишь? не пущу. мы не участвуем.       рибит стояла перед ним, возвышаясь, будто сама тень приговоренного будущего. в глазах — обида, упрямство и отчаянная вера в то, что все обойдется. что она сумеет еще уговорить его. губы подрагивали, как у ребенка, готового расплакаться, и именно это больше всего ломало джекса: видеть ее в этом хрупком, трескающемся состоянии. единственное, чего он реально хочет в такие моменты, это не выиграть гонку, а всего навсего защитить ее от всего мира вокруг них.        — но мы же… — голос ее дрогнул, будто она сама пыталась убедить не только его, но и себя, — мы выигрываем каждый заезд, джекс. у нас все шансы, чтобы забрать первое место в турнире.       джекс вскинул голову и посмотрел на нее снизу вверх, и этот ракурс больно резал: она вся живая, когда говорит о турнире, горит этим делом. и он — сидящий на полу, измазанный маслом, с руками, дрожащими от бессилия.       — я ничего. не могу. сделать с этим, — каждое слово давалось через сжатые зубы, глухо, будто он давился ими. — ты ведешь себя как ребенок. ничего страшного не случится, если мы вылетим из турнира. а вот если вылетим с трассы, из-за того, что я не доделал тачку, мы в лучшем случае окажемся в больнице. и далеко не факт, что не дойдет до худшего случая.       слова повисли в воздухе, тяжестью сравнимые с гирями. он видел, как ее лицо искажается, как зрачки дрожат, но она не сдается. чертова упрямая рибит.       — прекрати делать из всего драму, засранец! — выкрикнула она, и голос ее треснул, как стекло под ударом.       он сжал тряпку в руке до боли, так что по пальцам потекла темная мазутная жидкость. сердце гулко ударяло о ребра. ему хотелось кричать в ответ, бить кулаками по полу, лишь бы она поняла — но она смотрела на него так, словно он предатель, который хочет лишить ее смысла жизни.       она поднимает голову, отчаянно, искренне не понимает, в чем проблема. глаза горят так ярко, и джексу лишь на секунду показалось, что она может отступить. а она никак не сдается — делает еще один, последний рывок. не ради гонки. ради них двоих. ради того, что они могли бы быть кем-то большим, чем отбросами с улиц.       рибит опускается на колени прямо перед ним, хватает за ворот его испачканной куртки, а затем, словно передумав, перемещает ладони ему на щеки. тёплые, и такие настойчивые. она смотрит прямо в глаза, и в ее взгляде — не просто просьба, а требование верить.       — ты думаешь, я не думала об этом? — ее голос рвется и становится тихим, почти умоляющим, — джекс, это наш шанс. твой шанс. ты же сам говорил: заберем огромную кучу денег и свалим в закат, и у нас будет все, джекс. все, чего мы только хотели.        он слышит это и все внутри будто замирает — и не потому, что он убежден, а потому что его сердце понимает, как много в этой фразе поставлено на кон. руки дрожат, но он все-таки поднимает ладони и укладывает их на ее теплую талию. нежность мгновенная и почти пугающая. он знает, что не сможет ей сопротивляться. от этого больно. потому что он понимает цену этого уступка. потому что все его «нет» рассыпается в пыль.       — я не хочу тебя терять, риб, — он говорит тихо, честно, почти шепотом, и в словах нет фальши. — понимаешь? все остальное — херня.       она улыбается так нежно, что у него внутри что-то перегорает. целует его в лоб. поцелуй быстрый, теплый, как обещание. обнимает, впивается пальцами в волосы, пока его щека прислоняется к ее груди, и он слышит ее сердце. ровный и уверенный стук, как метроном. он запоминает этот звук так, будто это последний эталон уюта на свете.       — я тоже не хочу тебя терять, — шепчет она в ответ, и звучит это как клятва. — и не потеряю. последний заезд, джекс. всего один. финал. а потом хоть сожги эту тачку к херам собачьим. мы купим новую — потому что призовые будут у нас.       он смотрит на нее — и в этом взгляде все распадается за раз. и страх, и надежда, и любое упрямство. он видит ее невозможность понять слово «нет», ее веру. против нее он слишком слаб, слишком  уставший и измотанный, и по итогу просто приходится сдаться. не потому что уверен в победе, или в том, что тормоза прямо на дороге не откажут. потому что не в силах лишить ее этой веры, хоть и понимает все риски. потому что жажда обычной жизни, обещанной «после», звучит для него как утешение.       а затем джекс в том же положении сидит прямо на холодной земле, и камни под ним похожи на обломки прежней жизни. вокруг только серое небо, опадают редкие желтые листья, запах влажной земли и старой травы, будто весь мир выдохнул и заснул. рагата стоит рядом, но ее фигура кажется чужой. перед ними надгробие, блестящее мокрым известняком, и надпись, которая режет воздух вокруг сильнее любого крика.       его взгляд до боли стеклянный. смотрит на все сквозь какую-то мутную пелену, и все равно даже не моргает. потому что не может отвести взгляд от букв. ее имя, даты, пустота между ними. в этих цифрах нет никакого смысла, только холодный факт, который не хочет вписываться в его тело и разум. в голове все скатывается к одному, внутри превращаясь в пустую комнату. в ней нет мебели, нет света — только эхо стука сердца — ее сердца, — и его собственный голос, который никак не станет тише, никак не прекратит кричать о том, кто в этом виноват.       — до сих пор не могу поверить, что это вообще могло произойти, — слышит он рагату совсем рядом, но слова скользят мимо, как пули по броне. она боится сказать лишнее слово, чтобы случайно не разбудить его. джекс кивает, машинально, как робот, которому залили команду и он вынужден исполнить.       — это моя вина.       слова падают на пол глухо, совсем без интонации. его собственный голос чужой — низкий, хриплый, как будто изнутри него говорит кто-то другой. мир разделяется на две половины, но в каждой из них — только она. только она. ее лицо, ее руки, ее дыхание — фантомы, которые он больше не может стереть из головы.       — джекс… никто не знал, что…       он поворачивает к ней голову медленно, и смотрит так, что ей хочется отвести взгляд.       — я знал.       его губы едва шевелятся. внутри — ничего. там нет ни злости, ни агрессии, только пустота, как в выбитых стеклах. это ведь не стереть так просто, нельзя забыть уже никогда. каждая малейшая часть его сущности будет всю оставшуюся жизнь находиться вместе с этим отвратительным осознанием внутри.        — но ты не мог…       — мог. — он вновь перебивает ее резко, но по прежнему тихо. — это моя вина, рагги.       снова молчание. оно висит между ними, тяжелое, как свинец. сгущается, надавливая на их плечи собственным весом, заставляя только гадать и молиться, что б однажды оно прошло. он чувствует, как сердце бьется где-то в горле, и каждый удар — как нож. ему кажется, что воздух снаружи пропитан ее отсутствием, как запахом гари после пожара. джекс сжимает пальцы так, что ногти врезаются в кожу, оставляя тонкие красные полосы, но ничего не чувствует.       глаза его — пустые, бездонные. он потерял смысл своей жизни, и это видно в каждом его жесте, каждом вдохе. словно вместе с ней умерла и та часть его, что умела смеяться, двигаться, разговаривать и в принципе жить. остался лишь он, выжженный дотла изнутри, с именем ее на губах и холодной виной окутывающей огромным одеялом, как коконом.       — ты сделал все, что мог.       — этого было недостаточно.       — знаешь, рибит бы ударила тебя сейчас за такие слова. сказала бы, чтоб ты поднялся, перестал ныть и жил дальше, — голос рагаты звучит спокойно, но в нем дрожит усталость, будто она сама не верит в то, что говорит. — ты просто не мог ее спасти. это было не в твоих силах.       — тогда зачем я вообще был там рядом?       он говорит это слишком тихо, почти шепотом, но каждое слово остается порезом изнутри. рагата вздыхает и опускается рядом, осторожно, словно боится случайно задеть что-то хрупкое. джекс даже не смотрит в ее сторону. он сидит, опершись локтями о колени, и смотрит куда-то сквозь пол, где, кажется, все еще видит ту кровь, тот крик, тот последний миг.       — джекс, — говорит она тем же шепотом. — ты не виноват.       он смотрит на нее абсолютно пустыми глазами. он не верит ни единому ее слову. ни одному. даже тем, что рибит бы его ударила за такое поведение — даже при том условии, что он отчетливо помнит одну из ее просьб, что соскользнули с ее губ однажды. «если я умру — не смей страдать. это будет меня раздражать».       — почему я жив, а она — нет?       на мгновение кажется, будто воздух вокруг трескается, да так, что это ощущается на физическом уровне. его дыхание рвется наружу, тяжелое, судорожное. в груди что-то хрустит — не кость, не сердце, а то место, где раньше жила сама рибит.       он снова видит ее смех — как она щурилась, когда солнце било в глаза, как всегда ругалась, если он курил рядом. и это было забавно. он помнит все, что было связано с ней. и те пару минут, превратившиеся в вечность, не сможет забыть никогда.       он слишком ярко помнит шум мотора. вибрацию под ногами. как сердце билось в такт звукам двигателя. каждую секунду помнит. и ее звонкий смех, в то время как она продолжала выжимать педаль. ее сладкое чувство того, что она непобедима — тоже помнит. и свой восхищенный взгляд, которым смотрел на нее.        и все таки страх за их жизни перевешивал — машина ведь неисправна. неизвестно, когда это приведет к чему-то ужасному, и управлять ей так же сложнее, чем обычно. а ей все ни по чем.       — джекс, отстань, я не ребенок. сама разберусь.       — риб, я говорю тебе, держи дистанцию, там поворот резкий, а этот придурок впереди виляет непонятно.       — да расслабься ты, я неуязвимая.       слова врезаются в память излишне наточенными ножами. джекс помнит, как хотел ответить, как хотел крикнуть ей, чтобы сбавила, но не успел. мир вдруг слишком активно начал переворачивать все с ног на голову.       резкий визг тормозов. запоздалое движение руля. гравий под колесами становится огромным дождем из камней.       глухой удар.       такой звук не спутаешь ни с чем. звук, после которого не бывает никакого продолжения. машину швырнуло в отбойник. металл согнулся, будто ткань, ей ничего это не стоит. искры брызнули в небо. все загорелось.       он помнит, как сорвал с себя шлем, бежал к ней, не чувствуя ног, не слыша криков людей за спиной. пламя было слишком ярким. воздух — густым от дыма. и запах… этот мерзкий запах горящего топлива вперемешку с чем-то человеческим.       он кричал ее имя. кричал, пока голос не сорвался.

«рибит!»

      она сидела в машине, голова безвольно склонилась на бок, а огонь уже лизал капот, пока стекло трещало. джекс обжигал кожу, когда пытался открыть дверь, но не чувствовал боли. ее больше не существует.        вытащил ее. нес ее тело в дрожащих руках, лишь бы отойти подальше от горящей тачки. а затем положил на землю, на холодный асфальт.       — эй, слышишь меня? рибит, пожалуйста…дыши, дыши… пожалуйста… — его голос дрожал, будто это говорил не он, а кто-то в его теле.       кровь стекала по ее виску тонкой линией. глаза приоткрыты, но все в ее теле, ставшим похожим на мешок набитый чем-то тяжелым, указывало на то, что это не живой человек. и все.       она больше не ответила.       мир остановился. звуков больше не было — ни криков, ни сирен. только гул и звон в ушах, и вкус пепла на языке. он помнит, как схватил ее за руку, как прижимал к груди, пока все вокруг мигало красным и синим. как кто-то пытался оттащить его, но он не отпускал.       — не трогайте ее! не трогайте! — кричал он, умолял, будто мог защитить то, что уже не существовало.       — как дела с судами? нашел адвоката? — рагата пытается говорить спокойно, но слова колются, как иглы в плоть.        джекс только качает головой, не отрывая взгляда от огромного количества самых разных цветов. нахождение там роз вообще разжигает в нем ненависть. она их не любила. она любила астры, и сейчас взгляд джекса цепляется именно за них. букет, который принес только он.        — ты понимаешь, что они сожрут тебя? тебя посадят, джекс. им нужно найти виноватого, они так просто именно это дело не отпустят. она же не была классической наркоманкой или швалью с улиц, ее любил народ, чтобы так просто забить на это. сделай хоть что-то.        она сидит рядом, так же разглядывая картину развернувшуюся перед ней.        — я не могу. я убийца.        он улыбается коротко, без участия губ. в улыбке нет юмора — только железная петля, затянувшаяся на горле слишком туго.       — не неси чушь. ты не виноват в ее смерти. это случайность, и ты реально готов просидеть за решеткой за то, чего не делал? кому от этого станет легче?        — рагги…       — ну что? — она давит, и в ее «ну что» слышится и страх, и раздражение, и мольба, и усталость.       джекс делает вдох, будто пытается вытянуть из себя последнее чувство, и произносит ее слова — те, что она бросала в шутку, в упрек, в ласковую резкость. любила их говорить, когда джекс слишком все преувеличивал, и более чем уверен, что будь она рядом, повторила бы их вновь.       — она бы сказала, чтоб я не делал из этого драму…        фраза падает между ними осколком стекла. в воздухе остается химический запах прошлого — ее дух, ее смех, ее манера речи. рагата узнает интонацию. знает, как рибит могла сказать это, поддразнивая, глазами полными злости и игры, и это было легко, как дыхание. тут же она понимает — для него эти слова сейчас не шутка и не требование, а смертельный приговор, который он сам себе выносит.       по его щекам текут слезы. ленивые капли, стекают по щекам мокрыми нитями. они кажутся неправильными: он не плакал прежде, не позволял себе такую слабость, и теперь каждая слеза — признание собственного поражения.        рагата видит, как его голос пытается вырваться из груди, как он пытается спрятать свое разрушение за этим жестом, за словами рибит, будто если повторит ее фразу достаточно много раз, память станет не такой острой, и боль затупится. но ее слова совсем ведь не бальзам. они лезвие, отполированное до блеска, которое режет еще глубже.       она тянется ближе и обнимает его. сначала неловко, почти по инструкции, как человек, который не знает, как излечить живую рану. потом крепче, ибо видит, что если не прижаться сейчас, он может развалиться на куски. его плечи дрожат, грудь дергается, и в этом дрожании слышится не только плач, но и взрыв всех их общих часов, когда они смеялись, драли друг другу нервы когда ругались и прощали друг другу мелкие обиды.       рагата прижимает его голову к себе, и его лицо тонет в ее плече, становится сломанной игрушкой. даже если и попытаться его сшить обратно — швы останутся на вечность, без возможности однажды их снять. да и разорванную ткань они не скроют, а каждое слово про рибит будет только дальше рвать его на части, сколько бы времени не прошло.        джекс дышит в ее одежду, пытаясь найти там ее запах. на мгновение ему кажется, что чувствует ее — теплую, дерзкую, живую. и это осязание рассекает его самого на две части: одна часть хочет убежать в тот миг назад, в когда все было еще цело, в руки рибит, что кусала его за мочку уха и ругалась смешно; другая — понимает неминуемость пустоты, где больше ничего не подлежит восстановлению.       больше никогда — мысль резкая, холодная, чужая, как гвоздь, который кто-то забыл в груди. он осознает это почти физически — как если бы кто-то перекрыл кран, по которому текло тепло. в ту же секунду он решает, что больше не допустит этого — этой слабости, этой потери, этой беззащитности. он не будет привязываться. ни к кому. ни к чему. никогда.       он будет держать всё под контролем — как руль на опасных поворотах. построит стены выше своего собственного роста раз в пять.        — все. больше никогда, — повторяет он вслух, прижимаясь к рагате, пока ее пальцы гладят его волосы. 

***

      в движениях джекса не было ни капли нежности — только привычка к власти, к боли, к игре, в которой он всегда ведет. помни лежала под ним, дыхание рвалось неровно, будто она сдерживала смех или крик — не разобрать. он смотрел прямо в глаза, не мигая, с тем наглым спокойствием, от которого хотелось либо ударить, либо поцеловать.       и все-таки — она первая тянулась к нему. пальцы сжимали его плечи, ногти оставляли следы — не из страсти, а чтобы доказать, что она тоже умеет причинять боль. он только усмехается на все ее подобные действия.       — все еще злишься, да? — слова прозвучали как вызов, не как вопрос. первые дни проживания в квартире джекса до безумия тяжелые и непонятные. границы и рамки размылись совсем. они бы хотели охранять эту границу и не давать друг другу приближаться, но для того чтобы ее охранять, прежде всего эту границу нужно видеть.        помни не ответила — только перехватила его губы, резко, возможно даже с ненавистью. воздуха между ними не осталось, все — одно сплошное движение, глухое дыхание, хриплое «еще».       он ответил тем же: сильнее, быстрее, с тем азартом, который всегда предшествует разрушению. ее ладони скользили по его спине, цепляясь за кожу, будто за край реальности, и он позволял, потому что иначе не мог — она всегда выбивала из него последнее.       футболка слетела где-то между поцелуями, и в этом не было романтики — только усталость от сдержанности. он вжимался в нее, давил, почти выдавливал воздух, а она смеялась — нервно, зло, с вызовом.       мир сузился до ее дыхания, до биения собственного пульса под кожей, до того, как дрожит рука, когда он отодвигает ее волосы и снова целует — уже не чтобы утешить, а чтобы доказать, что может.       звонок разрывает пространство в комнате. резкий, противный и чужой. как будто кто-то снаружи решил напомнить, что это — не их мир, а временное затишье перед очередным бредом.       он выругался, повернул голову в сторону проклятого телефона, сжал зубы.       — сбрось, — сказала она, глухо, запыхавшись. — потом перезвонишь.        он посмотрел на нее. несколько секунд — просто смотрел, с тем взглядом, где раздражение и что-то, чего он сам не хотел в себе узнавать. потом только поцеловал в лоб, прежде чем оторваться от столь увлекательного занятия. воздух будто вернулся в комнату.       он встал, не глядя на нее, взял с тумбочки телефон и направился к балкону.       — кейн, клянусь своим фордом, если ты звонишь посреди ночи, чтобы сморозить очередную херню, я при нашей следующей встрече прострелю тебе колени, — выдыхает джекс, уличная прохлада напоминает, как хорошо и тепло было в комнате, пропитанной дыханием, которым еще минуту назад с ним делилась помни. воздух снаружи режет горло, но он не обращает внимания — в пальцах все еще дрожит остаток злости от такого обрыва.        его прервали в самом интересном месте, когда укус ее на шее еще не успел побледнеть, когда она сама смотрела снизу вверх — с ненавистью и желанием, которое так удобно было путать с покорностью.       — я вообще-то занят, — добавляет он лениво, затягивая паузу, чтобы кейн понял, насколько.       — это насчет помни, — отвечает тот, и в голосе сквозит усмешка. джексу даже не нужно видеть лицо — он слышит, как кейн улыбается, этот мерзкий звук самодовольного удовлетворения. — и насчет того, что, возможно, я достал тебе путевку в свободное плавание, кролик.       — обязательно набью себе ласточку, как только выберусь отсюда, — тянет джекс, нарочито приторно, наигранно, с фальшивой радостью, в которой даже он сам слышит звон сарказма. потом голос меняется — становится резким, хлестким: — не неси чушь. мы оба знаем, что отсюда выход только один.       он выдыхает, достает сигарету из лежащей рядом пачки, чиркает зажигалкой. пламя на секунду отражается в его глазах — коротко, как нервный тик. дым смешивается с холодом ночи, с остатками запаха ее кожи на его руках. только после первой затяжки до него медленно доходит: он пропустил важную деталь.       — что насчет помни? — спрашивает он глухо, почти не узнавая собственный голос.       — кингеру нужен не ты. ему нужна она. ты знаешь о её диагнозе?       прозвучало как удар в висок. джекс почувствовал, как в глазах вспыхивает белая пленка, и мир отодвинулся от него на несколько шагов. пальцы, которые еще секунду назад зажимали ее как трофей, вдруг стали чужими — дрожь прошла по костям до плеч. он сделал затяжку, и дым застрял ему в горле — не потому что он курил, а потому что ему стало нечем дышать в моменте.        сквозь стеклянную дверь, сквозь отражения ночного города, он видел помни: полностью голая, с телефоном в руке, как будто это и есть ее повседневность — лежит, кому-то пишет, не подозревает, что вокруг рушится что-то важное. свет от экрана вырезал на ее лице странный, бесстрастный узор. она переписывается с гамигу. это было видно — не глазами, просто это слишком очевидно.        — чего? — вырвалось из него, хрипло, не столько от удивления, сколько потому что язык не мог подобрать привычной брани. он хмурился, делал новую затяжку, но сигарета выпустила на ладонь золу, и он едва не уронил ее.       — кингеру нужны ее слова или слова гамигу о том, что гамигу вытащил ее из лечебницы незаконно. она опасна для общества, — продолжает кейн слишком спокойно для подобных заявлений. — тебе пришлют договор. подпишешь, все как положено. простая формальность. и если все сделаешь как надо, от тебя отстанут навсегда. больше никаких заездов, никаких вещей, с которыми ты не хочешь иметь дел. только ты, деньги, и жизнь, в которой ты никому и ничего не обязан.        до него даже не сразу доходит то, о чем вообще говорит кейн. джекс наблюдает за спокойно лежащей помни в его квартире сквозь дверь балкона, и ему совсем не кажется, что у нее может быть хоть какой-то диагноз. разумеется, это объясняет многое, но делает ли этот факт более правдивым слова кейна? конечно нет.        — постой, блять, — вырывается само. — в какой лечебнице? ты не можешь просто так вывалить на меня это, сказать «делай», и сбросить трубку.        кейн молчит секунду, потом тихо вздыхает — коротко, будто заранее устал от объяснений.       — все, что тебе нужно знать, — произносит кейн с тем раздражающим тоном, будто рассказывает о погоде, — это то, что она работала наемницей. и поверь, ты не хочешь знать, какими способами она убивала людей.       джекс не отвечает. просто слушает. ветер на балконе кажется громче, чем голос в трубке.       — если помнишь, гремело дело о резне в… господи, забыл город, — продолжает кейн. — там чуть ли не до расчлененки дошло. ее рук дело. одно из.       он будто делает паузу, чтобы дать словам осесть.       — и, разумеется, кое-кто решил отомстить. у нее на глазах убили родителей. тоже достаточно страшная херня. я видел те фотографии, и даже сказал бы, что это одна из самых ужасных вещей которые я видел. после этого она поехала крышей. а из «лечебницы» ее незаконно вытащил гамигу. заменил оружие в ее руках на шлем и посадил за руль.       воздух становится более вязким, чем сам дым. джекс стоит, опершись ладонью о перила, сигарета медленно тлеет между пальцев, но он не чувствует ни жара, ни холода. все будто выцвело буквально за секунду. только город впереди — и все равно даже он выглядит мертвым, как декорация, и тусклый свет из окна, где движется помни.       — ты мне пиздишь, — произносит он, наконец. голос не похож на его собственный — слишком тихий, слишком выжженный. он даже не может поднести сигарету ко рту. смотрит вперед, не мигая, будто боится, что, если моргнет, все станет правдой. — тебе просто снова приснилась какая-то херня, да? очередные кошмары. и ты звонишь мне, чтобы успокоиться, верно?       — я только что из кабинета кингера, джекс, — голос кейна звучал уставшим, ровным, как будто он говорит не с другом, а с мертвой линией связи. — мы обдумывали это решение долго. не знали, стоит ли доверять это дело тебе. но ты так удачно сблизился с ней, что... мы даже подумали, что она и так тебе всё уже рассказала.       порыв ветра врезался в лицо. джекс провел ладонью по нему, будто пытался стереть не выражение, а саму реальность.       — какого хера… — он не договорил. горло пересохло. — мне надо выпить. я не знаю, смогу ли согласиться…       — джекс, у тебя нет выбора.       эти слова звучат не как угроза, а как приговор. коротко. холодно. без права на отрицание того факта, что выполнить затеянное — обязанность джекса.        — да пошел ты нахер, — выдыхает он, оборачиваясь к стеклу. сквозь отражение видит помни — она все еще на кровати, свет от телефона до безумия красиво ложится ей на кожу. она выглядит как что-то неземное, несбыточная мечта. ему даже кажется, что… нет, так нельзя. — это не то, в чем у меня выбора быть не может. дай мне хотя бы... не знаю, недели две. мне нужно...       — нужно что? — перебивает кейн. — понять, почему ты не можешь согласиться на это сразу? обычно люди с работой вроде твоей дают заднюю как ты сейчас только в одном случае.       тон сухой, почти насмешливый, но в нем проскальзывает что-то другое — интерес, может, сочувствие, но какое то совсем уж пластиковое, фальшивое.        — дружище, мы оба знаем, ты же не можешь ее любить.       джекс молчит. дым оседает на губах, и он делает затяжку только ради того, чтобы что-то занять внутри себя, иначе провалится в пучину собственных мыслей, где одна хуже другой.       — дело вообще не в этом, — наконец произносит он, и врет так, как умеет только он — уверенно, спокойно, с тем хриплым тоном, которому верят даже те, кто знает, что он лжет. он не знает, в какой момент жизни научился этому так хорошо.  — нужно подобраться ещё ближе. чтобы она рассказала мне сама.       в трубке — пауза. затянутая, как между вдохом и окончательным выстрелом.       — две недели, джекс, и это максимум, — произносит кейн, уже мягче, почти дружелюбно. — скажу по-дружески: я бы на твоем месте даже не думал. ты славный малый. и мне бы не хотелось, чтобы тебя пришлось хоронить, если ты не согласишься.       слова тонут в шуме ветра. джекс закрывает глаза, слушая, как отдалённо гудит город. он точно знает — кейн не должен был этого говорить. но говорит, и от этого становится только холоднее.       — кингер вообще не планировал, чтобы ты выжил в этом турнире, — добавляет кейн, будто между делом. — это твой шанс, малыш.       на мгновение все внутри джекса замирает. не от страха — от странного, тошнотворного чувства, будто вся его жизнь была чьим-то сценарием, а он — просто та марионетка, что должна вовремя умереть.       он выдыхает дым, когда слышит в трубке гудки. помни смотрит на него сквозь стекло, а джекс смотрит в ответ растеряно. но это происходит лишь жалкую секунду, прежде чем его хищная ухмылка вернется обратно на его лицо. в любом случае, что бы он не делал дальше — пока нет смысла давать ей понять, что все идёт не так.        скажет прямо сейчас — спугнет. и что делать в том случае, если он захочет согласиться? она ведь больше не даст подойти ближе. да и не хочет он, даже если не признается в этом самому себе.        джекс возвращается в комнату, будто ничего не случилось. дверь балкона закрывается мягко, и тишина снова наполняет пространство. помни поднимает взгляд, лениво, с легкой игривостью в глазах. он проходит мимо — спокойно, уверенно, будто не слышал ничего из того, что только что ударило по его внутреннему миру, пустив новые трещины.       футболка летит на пол, руки снова находят ее талию, губы, шею. все возвращается к прежнему темпу, но теперь в этом есть надрыв, словно он хочет доказать — себе или ей, сам не до конца разобрался, — что все под контролем.       он целует ее резко, так, что зубы задевают кожу, и она тихо смеется, не понимая, что в этом смехе он тонет. он впивается в ее шею, кусает — чуть сильнее, чем нужно, и сам ощущает вкус ее дыхания на губах. она отвечает, отталкивает его ладонями, потом притягивает обратно — привычная игра, где боль только добавляет воздуха.       — кейну заняться нечем? — спрашивает она сквозь поцелуй, чуть насмешливо. — чего он хотел?       он задерживает дыхание, будто в нем на секунду застряло имя, которое нельзя произносить. значит, все таки увидела, что звонил именно он. усмехается — коротко, беззаботно, как будто ничего не было.       — забей. он шиз.       ее брови чуть поднимаются, но она не настаивает. джекс снова целует — глубже, медленнее, пока все вокруг не стирается, пока остаются только кожа и тепло, запах пота и дыма, и этот странный, мучительный покой. внутри него — тишина, почти благоговейная. если он хоть на секунду позволит себе вспомнить слова кейна, — все кончится. а пока можно притвориться, что она просто помни. обычная гонщица, которая считает себя лучше других и слишком многое себе позволяет. не та, о ком он сейчас узнал. 

***

      джекс замер, когда увидел ее хрупкую фигуру на берегу. вода не касается ее кед, слишком далеко. помни не двигается совсем, лишь ее спутанные волосы разлетаются на ветру.        он сжимает в руке телефон, переводит взгляд с экрана вновь на ее спину. кнопка диктофона просит только об одном — нажать, начать запись, и предать. это оказалось гораздо тяжелее, чем он вообще мог себе представить. внутри подступает тошнота от противного чувства, определение которому джекс даже не хочет искать. у него было две недели на раздумья, и последние дни прошли даже в спокойной обстановке.        в больнице ему, разумеется, не давали выпивать, да и в целом вести тот образ жизни, который он ведет обычно. несколько дней в трезвом уме теперь кажутся каким-то кошмаром. да, в больнице его никто не трогал, никто не пытался с ним поговорить о чем-то, чего он не хотел. а ведь это настолько редкость, что даже удивительно. он совсем не помнит, когда просто жил для себя, без выполнения каких-либо приказов кингера, без болтовни кейна, без бесконечного яда которым они с помни переплевываются.         и все же, больница не отпуск, и помимо того, что все тело ужасно болит, мозг точно так же не дает себе отдохнуть по прежнему. все мысли там скатывались только к одной — ему придется это сделать.        больше нет вариантов. он хочет остаться живым. хочет надеяться, что его могут просто отпустить, и если для этого нужна какая-то жалкая запись — он ее предоставит. даже если это. и означает скорее всего сломать помни жизнь в принципе.        сломать помни жизнь. звучит как абсурд. сломать то, что сломано и переклеено сотни раз, наверное, невозможно. он даже не уверен, что знает, что вообще собирается делать с этими записями кингер, и почему на это так высока цена. с другой же стороны — как высока? кингер разбирается с людьми как ему только вздумается. захочет поиграть, значит, будет играть, перед тем, как превратить жизнь человека в ад. как он сделал это с джексом, например.        ранее джекс искренне любил гонки, тачки, разбираться во всей этой херне. любил каждый заезд, любил получать первые места, побеждать. а после смерти рибит поклялся самому себе больше не участвовать в этом. но рагата привела его к кингеру, что подарил ему полную свободу, лишь с одним условием. так называемая «помощь» на заездах. подрезать, как он сделал с помни на самом их первом заезде, или может быть убирать ненужных ему людей с трасс. марионетка в руках тех, кто играет по крупному.        с помни же все зашло слишком далеко, чтобы он просто выкинул все то хрупкое, что есть между ними.        а что вообще у них есть?       помни его ненавидит. джекс даже больше не уверен, что это взаимно. она вытаскивала его из абсолютной задницы, рисковала своей жизнью. могла бы без раздумий оставить его умирать в том амбаре. джекс бы даже не обиделся — нужно было держать язык за зубами, не позволять пьяному себе быть полной свиньей, выплевывая самые разные резкие выражения. и все же, она не позволила этому произойти. она даже на мгновение не задумалась о том, что может оставить его там и сбежать одна.        что у них есть?       у нее — обида, которую джекс прекрасно понимает. он и сам вряд ли бы простил. когда та пыталась поговорить про рибит, джекс просто не давал ей этого делать. останавливал, и она останавливалась сама. понимала, что это до безумия травмирует. а джекс не остановился, когда это очевидно стоило сделать.        у них есть каждая ночь, которую они провели вместе, одни в этом городе, в его квартире. или все это не есть, а только было — он не знает, насколько сильно смог порушить всю ту малую часть их чего-то общего. ненавидит факт того, что она вскружила ему голову, заставляя думать только о себе, и обо всем, что только с ней связано. но ведь отрицать его уже просто глупо и неправильно.        все, что есть у него — бесконечная путаница в собственных мозгах. она плавит, превращает извилины в кашу, от которой голова болит только больше. помни ведь давно уже принадлежит не гамигу. только джексу. по крайней мере, все указывает именно на это. они оба должны это понимать и чувствовать.        ее касания останутся в памяти, кажется, на целую вечность. даже если в них никогда и не было намека на что-то нежное, им это и не нужно. он ведь тоже позволял себе только грубость и не более. они оба сотканы из этого, и иного исхода событий не могло быть в принципе. все что есть у джекса — воспоминания обо всем этом. только они, потому что как всегда именно он был тем, кто снова начал все разрушать.        ему кажется, что помни была права как минимум в этом, и она правильно говорила, что рядом с ним может сосуществовать только полная разруха. может, по этому она сама и держалась рядом с ним так долго. помни сама по себе ведь ходящая катастрофа не меньше джекса. но он и это умудрился оттолкнуть.        да, он делал это специально. только чтобы доказать себе самому, что не может снова привязаться к ней. не может снова испытать всего того, что испытывал вместе с рибит. хотел, что б ему было плевать, когда она снова попадет в неприятности. хотел, но почему то не получается. почему то он сразу же кидается на помощь, как только кто-то пытается ее хоть коснуться. самому от этого становится хуже, но все равно каждый раз лезет в это с головой.        а теперь он стоит и смотрит на красный кружок на экране, вновь и вновь прокручивая в голове каждую из мыслей. записать он должен в любом случае, но что именно сделать с этой записью потом — решить словно. вариантов не много, буквально либо стереть либо отправить кейну.        остаться с помни. пытаться что-то наладить, починить, начать сначала, забыть обо всем, что они смогли друг другу наговорить. пусть и в ненависти друг к другу, но пытаться выжить в этом месте. стереть, и попытаться разрушить их с гамигу отношения, что бы она до конца оставалась только его. послать кингера нахер, и тогда жизнь будет хоть и не особо долгой, зато даже немного честной.        или отправить. и просто навсегда забыть обо всем, что могло бы делать его человечнее. как бы парадоксально это не звучало, к людям он же все равно стал терпимее. это не он заметил, джексу так сказали. сказали, что он изменился после того, как вошел в этот турнир. а он единственный, кто понимает главную причину этого. и терять эти изменения вообще не хочется. но… неужели полная свобода того стоит? свалить из страны он хотел уже давно, и руки связывали контракты. кингер даст свободу, он ведь в самом деле держит слово, врать не станет. да и к тому же джекс ему больше не нужен. но что будет с помни?        это не закончится ничем хорошим, ему не нужно знать всей правды, чтобы быть в этом уверенным. никто не собирается погладить ее по головке после того, как она расскажет, что убивала людей и пробыла какое-то время в психушке, из которой незаконно ее вытащил гамигу. кингер пытается добиться чего-то ужасного, что полностью сотрет ее окончательно, это точно. от джекса требуется только одна запись. у него будет свобода, а помни окажется в бесконечной клетке. в какой именно одному кингеру известно, но очевидно, что попав в его лапы однажды, очень вряд ли ей удастся из них выбраться.        глубокий вдох. палец касается стекла экрана, и по коже пробегает волна мурашек. он шагает по песку дальше, создавая шум позади помни. она не оборачивается. и вообще, кажется, не настроена говорить с кем бы то ни было. но когда если не сейчас? не смогут же они вечно бегать друг от друга и от этого разговора.        у джекса нет времени, что бы бегать.        он садится рядом, держа в кармане телефон, что четко пишет запись. раз уж между ними ничего нет, то просто сделать запись не должно составить труда — терять ведь и так нечего. только почему то изнутри все противно скребется, когда он представляет, что этого «ничего» не повторится больше никогда.        — сильно сомневаюсь, что ублюдки, которые сделали это с твоими родителями до сих пор живы…