Оно было такое синее...

Кароч, когда я вернулся на наше плавучее корыто, мама уже расставила на столике в каюте свои покупки. Зачем ей сотня глиняных уродцев в крапину и клеточку, я хэзэ. В серванте дома уже места нет. А она: «Поворотись-ка, сынку», – грит. Троллит она меня всегда, мне еще расти и расти до неё. Но повернулся, раз просят. «У тебя спина белая, Матвей» И хихикает. Я пока изгибался посмотреть она снова: «Я пошутила» «Мать, ты ваще» «Она зеленая» И лыбится довольная. Снял худи совсем, все равно в душ хотел, жарко. А спина и правда была попачкана вроде штукатуркой и травой. В голове как-то загудело. И вспомнить никак не мог, где я приложился в этой симпатичной деревне? Причу свою я берегу, только с утра бахнул на нее тучу геля, поэтому в душевом стаканчике мне ужасно неудобно. Корячился, как дурак, лишь бы волосы не намочить. Выключил воду, полез наружу, вдруг слышу, мама там в каюте с кем-то говорит. С тёть Аней поди перетирает. Насторожила меня интонация. Вернее, ин-то-ни-ро-ва-ни-е, как мама долбила про языки, препод она. Так по-русски не разговаривают, точняк. Слов не разобрать, но она как будто мяукала и щелкала пальцами. Полотенцем обмотался и тихонько выглянул. Мама смотрелась в зеркальце свой драгоценной пудреницы. Тоже поди на барахолке сто лет как нашла, похожа на эти здоровенные часы на цепи: нажал кнопку, они открылись. Мама эту золотую дуру таскала с собой везде и всегда, сколько себя помню. «Тётьане звонила?» «Папе», – грит и пудреницу свою спокойно закрывает и пальцем по ней тук-тук. Я офигел. «Твоему?», – затупил я. Тут такое дело, понимаете, вопрос с папами был закрыт еще в голожопом детстве. Нет и всё тут. «Твоему. Скоро увидимся» Я офигел еще раз, почти непечатно. А мама с инфернальной улыбочкой прихватила свой шмот и в душевую шмыг! И такая, парфянской стрелой тык мне в жопу: «Одевайся, пойдем на обед. Я всё подготовила», – головой на свою койку кивает. Я аж задохнулся. В дверь кулаком бахнул. «Ты же говорила, что он летчик-испытатель!!!» «Нет, не говорила» «Ты говорила, что он в длительной командировке!», – я прям заорал. «Не так. Это МЫ в командировке», «Чобля??? Ты из будущего??? А-а-а, я понял!!! Ты – мать Алисы Селезневой!!! Перчатку дашь? Ногами махаться будешь???» Я взвыл. «Ты в самом деле смотришь много фильмов», – крикнула мама и включила душ. Я охуел совсем непечатно. И пошел одеваться. Пока справлялся с гудением в голове, натянул, все выложенное на кровати и только тут сообразил, что я в костюме. Уставился на себя в зеркало. Как есть выпускник. Мы чо, таскаем в тупой речной круиз парадные шмотки??? Мама как-то быстро вышла из душевой и уже нарядная, как в день рождения. Синее платье это не помню. А волосы прилизала хорошо, сразу видно – препод суровый. Я все еще пытался достучаться до неё вопросами, что за дичь творится ваще. Было у меня странное чувство, что это стрёмный сон. «Идём наверх. Обед для своих. Пора» «Каких своих, мать, нас двое на белом свете???» Но мама включила игнор. Она умеет, ага. На верхней палубе я был один раз. Пять сек. Мне хватило. Пафосное старичье в золоте. Поглядели на меня, как на первого весеннего клеща, я и свалил. Лучше по городкам этим сонным шариться, снимать заброшки и врать про научку. Уже на последней, верхней ступеньке я с ужасом захлопал по карманам. Телефон забыл, ля! Но дичь на этом не кончилась. Не, солнышко все еще жарило, небо синело, вода бухтела, внутри корабля гудело. А вот те, кто сидели тут под белыми тентами за крохотными столиками… Я аж ладонью прикрылся, чуть не ослеп от ихнего брильянтового сияния. Будто не рейс по малому Золотому Кольцу, а в Монте-Карло плывём… Кино, кино… Точно, кино. Но я такое не люблю, когда жрут и говорят весь фильм. Лучше б постреляли для веселья. И тут как хлопнет! Ля, я чуть не рухнул мордой в ковер. «Шампанское за вашего сыночка, дорогуша!», – завопила толстуха в красном блескучем платье. Мама меня вела за ручку зигзагом и представляла, а они в ответ. «Матвей, да, уже семнадцать… Матвей…, Матвей…, Матвей… Алмазы в ушах кивали, алмазы на пальцах похлопывали по плечу. Чо они говорили в ответ, убей, не понимаю. Мяуканье и щёлк. Я дебильно улыбался, щеки ныли, плечо тоже, в глазах двоилось и троилось. Звучит странно, но они были вроде люди, а вроде нет, то рук больше двух, то глаз в шее, то кожа сиреневая или синяя. Я чувствовал себя полностью и окончательно охуевшим… Пока не увидел дядьку в сером, прямого, как палка и чуть в стороне от всех, у поручней. «…», – мама взвизгнула, как девчонка, руки вытянула и помчалась к серому. Не, синему. Глаза у него сияли, как новогодняя подсветка. Я оглянулся посмотреть, много ли кирпичей отложил, хватит ли на заводик. Но решился все выяснить. Пошел, а палуба качается, солнце стало тусклое, река вроде куда-то делась. «Кто это, мать? Мой отец?» Они переглянулись. Дядька пожал плечами. «Простите меня, юноша. Нужно немного потерпеть. Инсайт будет, и вы все поймете» И тут я его вспомнил. «Привра…» Я закашлялся. Стены вместо речного простора сдавили голову. «Немного неверно, но по сути…», – голос как у гипнотизера, приятный, тягучий. «Кто все эти… эти… м-м-м, почему они тут на корабле??? Что за херня происходит?» Мне очень хотелось затопать ногами или пасть на пол, подёргаться и зареветь. «Все правильно, мы на корабле. Скоро долетим до дома», – успокоительно зажурчала мама. «Какого дома? Ты чего, мам? А как же моя научка, пацаны, пивасик, а-а-а-а!!! Выпускной класс и Юлька с параллельного? Ты сама сказала – скрепно, ибитесь, мальков хочу!!!» Я сорвался на непристойный визг, раскашлялся и вдруг представил Юльку с пузом, прозрачным, как аквариум, а в нем плавают мальки. Пучеглазые, синие и тупенькие рыбки Дори. Прям как я сейчас. Палуба накренилась еще больше и мелко-мелко затряслась. Вибрация и сводящий с ума писк отдались во всех зубах разом. Я проснулся. По влажной подушке полз, припадочно содрогаясь, мой родненький телефончик. Беззвучный вызов полыхал синими зарницами. «Фубля» Я слетел с верней койки на удивление шустро. Оглянулся. Мама мирно спала. И ей тоже кто-то названивал среди ночи. Радостно ухмыляясь, я начал с облегчением облегчаться. И тут меня торкнуло так, что журчание струйки как обрезало. Спину обдало холодом. На ее тумбочке не было телефона. Сине-зеленым мигал тонкий зазор закрытой пудреницы.