О моем перерождении в иной мир

Утро ударило в голову тяжелым колоколом. Сухость во рту, пульсирующая боль в висках — и мерзкое чувство, будто кто-то в шкафу бубнит молотком. Элис жмурилась, пока мир не перестал двоиться. Потянулась рукой к столу — и случайно задела календарь. Лист слегка отогнулся, и взгляд упал на сегодняшнюю дату. Встреча с хозяином дома. — Твою мать… Девушка вскочила так резко, что снова пришлось схватиться за голову. Вздохнула. Быстро. Глубоко. Собранно. Плевать на похмелье — не сейчас. Она кое-как заплела волосы, стянув их в низкий хвост. Надела топ, что больше ходил на лифчик, накинула рубашку, короткие шорты, сапоги — и, схватив мешочек с деньгами, выскочила из общежития почти бегом. Дорога до окраины заняла около пятнадцати минут, но если бы кто мог заметить, то сказал бы, что она летела, а не бежала. Дом стоял всё там же — полузаброшенный, с выбитой ставней и почерневшим от времени порогом. Но в этом была своя тишина. Своя свобода. Хозяин уже ждал. Прислонившись к стене, в тени. Как будто нарочно. — Ну, здравствуй, девочка, — сказал он, не улыбаясь. — Цена изменилась. Элис остановилась, не поверив. — Что? — Ты слышала. Теперь — сто восемьдесят золотых. Она вдохнула коротко. Резко. — Мы договаривались на сто двадцать. Полтора месяца назад. Я принесла деньги. — Я ждал. Я уступал. Не продал никому другому. Он пожал плечами. Как будто речь шла не о её мечте, а о картофельном мешке. — Сейчас цена такая. Её пальцы дрогнули. — Это нечестно. — Мир редко честен, — спокойно ответил он. — Но дом всё ещё твой, если хочешь. Пауза. Долгая. Она понимала: второй возможности не будет. Если уйдёт — кто-то другой купит. Если уступит — начнётся другая история, не её. Она развязала мешочек. Пересчитала монеты сама. И отдала. Все. Без остатка. Подписала документы. Поставила печать. И только когда хозяин ушёл, дверь закрылась. Тихо. Необратимо. Дом теперь был её. Но карманы — пустые. Обратно до общежития она шла уже медленнее. Каждому встречному знакомому или одногруппнику сказала одинаково ровно: — Меня не будет четыре–пять дней. Если что — ищите у распутья южной дороги. Никто не задавал лишних вопросов. В её глазах не было места для сомнений. В комнате всё собиралось быстро: Снаряжение. Мешок с инструментами. Два ножа. Поточенный меч. Лекарственный набор. Еда на пару дней. Вода. А ещё небольшой мешок — тот, что дал ей учитель. Артефакт внутри тихо дрожал тёплым светом. Он всегда будет знать — жива ли она. — Спасибо, Вайс… — прошептала она. Не для молитвы. Для памяти. Наёмник-собиратель ждал у ворот. Простой парень. Маленький шрам на щеке. Спокойные глаза. Можно доверять — настолько, насколько это вообще возможно в их мире. — Готова? — спросил он. — Готова, — кивнула она. Подземелье на юге не было самым смертельным. Но глупых там не прощали. И она не была глупой. Она просто решила. Шагнула. Выбор сделан. Дом куплен. Деньги потрачены. Путь открыт. И теперь — всё, что будет дальше, будет её. Не их. Не учителя. Не «Гряды». Её. Три дня путь был однообразным — но тяжелым. Холодные коридоры подземелья пахли сыростью, железом и старой кровью. Камни под ногами скользили, будто от времени сами пытались уйти из-под шага. Каждый шаг — осторожный. Каждый поворот — с поднятым оружием. Монстры попадались разные: Стая пещерных волков — ушли бесшумно, лишь хруст костей под сапогами. Два кривых, но быстрых минотавра — она играючи сбила их клинками, словно в танце, а собиратель складывал рога и копыта в мешок, не произнося ни слова. Змееобразная тварь с шипами на брюхе — утопала в собственной крови под ударами её магического импульса, а запах прожаренного хитина висел в воздухе ещё долго. Он таскал всё это на себе — мешки, шкуры, железо, найденные мелочи. Но даже на третий день его дыхание не сбилось. Мужчина шёл ровно, с тех же спокойствием и уверенностью. — Не впервые? — однажды спросила она. — Не впервые, — просто ответил он. Комната босса появилась внезапно — не так, как обычно. Не после знаков, не после трофейных залов, не после предупреждений. Они дошли до огромной каменной арки с древними рунами, затянутыми паутиной и пылью. — Три дня… — тихо произнесла Элис. — А подземелье даже и не сопротивлялось. — Это плохо. — впервые сказал собиратель с ноткой напряжения. Она кивнула. Да. Это плохо. Дверь была тяжелой, с выбоинами, будто кто-то когда-то бил в неё когтями. А внутри — тишина, настолько плотная, что казалось: сама тьма слушает их. Элис сняла с плеч мешочек, проверила меч, поправила перчатки. — Ждать тут. — её голос не дрогнул. Собиратель смотрел на неё. Не как на хозяйку. Не как на девчонку. Как на того, кто уже решил. — Если дверь откроется — не беги сразу. Сначала смотри. Понял? Он кивнул. Она на секунду задержала взгляд на нём — без жалости, но с уважением. — Если меня долго не будет… Она чуть повернула голову назад, взглядом возвращаясь к арке. — Всё, что мы заработали, останется тебе. Забирай и уходи. Не жди. Не зови. Ни притворной драматичности. Ни пафосной улыбки. Просто правило. Он снова кивнул — уже глубже. — Понял. Она вдохнула. Глубоко. Спокойно. Шагнула к двери. Положила ладонь на холодный, шершавый камень. И в этот момент всё вокруг будто задержало дыхание. Резкий скрежет. Дверь медленно распахнулась внутрь. И тьма внутри — дышала. Элис переступила порог и скрылась. Дверь закрылась за ней — бесшумно, будто сама. Собиратель остался в коридоре. Один. С тишиной. С ожиданием. С вопросом, ответ на который знало только подземелье: Вернётся ли она? Зал босса встретил её тишиной, словно воздух прислушивался. Тварь не появлялась — она просыпалась. Сначала раздался низкий, вибрирующий звук — как будто огромное сердце билось прямо под камнем. Потом стены дрогнули. И из тени вышел страж. Высотой с два человеческих роста. Грудная клетка широкая, швы будто сшиты толстой проволокой. Рёбра видны под кожей. Нижняя челюсть изломана, клыки торчат наружу, как ножи. Он смотрел на неё. Не ревел. Не бросался. Как… узнавал. — Ну иди. — голос сорвался на шёпот. И он пошёл. Не рывком, как зверь — поступью палача. Она первой рванула. Если дать ему первый удар — можно уже лечь. Клинок со свистом уходит в бок противника — и вязнет в плотной мясистой ткани. Не режет. Скользит, как по сырой коже. Страж делает шаг вперёд, не заботясь о ране. Лапа — и мир взрывается ударом. Элис катится по полу, кувыркаясь, чувствуя, как по рёбрам проходит огонь. Вдох — и воздух не входит. Кровь сразу на вкус — железо, горькое. Встала. Без права на паузу. Она снова атакует — быстро, остро, в связках. По сухожилию под локтем. Подколенное. Под ребро. Он позволяет. И только потом бьёт. Удар не быстрый. Просто нечеловечески сильный. Её подбрасывает так, что она ударяется спиной о столб, слышит, как кости хрустят. Падает на колени. Дышать больно. В глазах белеет. Страж наклоняется. И она видит его лицо близко — оно не звериное. Это было будто было когда-то человеком. Что-то внутри сжимается от первобытной, тошнотворной жалости. — Не прощу. — хрипит она — не ему, себе. И снова поднимается. Уворот. Скользящий шаг. Клинок в ухо — почти достала мозга — почти. Тварь рвёт когтями воздух — коготь срезает ей кожу вдоль ребер. Тёплая кровь хлещет, мгновенно пропитывая ткань. Шаг назад — не успевает. Когти входят в плечо, глубоко, до кости,а лапа хлещет её в живот. Мир переворачивается. Она ударяется о камень. На этот раз — сильнее. Тьма подступает к краям зрения. Тяжело… дышать… Слишком тяжело. Холодная, тупая, медленно разрастающаяся боль. Тварь прижимает её к полу. Она слышит, как косточка плеча медленно трещит… трещит… трес— — НЕТ! Элис ощущает вкус крови на губах. Холод на пальцах. Сердце — в горле. Не так. Не здесь. Не в этой тишине. Она кусает его лапу. Зубы чуть ли не ломаются,губы рвутся, кровь — своя и чужая — на языке. Тварь отдёргивает руку, рычит — и в этот момент она, не чувствуя левой руки, впивается клинком в его глаза. Хруст. Глухой. Но он не падает. Он бьёт её головой. Треск. Мир чёрно-белый. Звук уходит. Она лежит. Она должна быть мертвой. Но мысль упрямая, как костяной осколок в плоти: Я дом купила. Я его отстрою. Я буду свободна. Не здесь. Не сейчас. Я соберу группу. Она встаёт. На одной ноге. С почти с одной рукой. Грудь хрипит, в воздухе пузырится кровь. Тварь слепа на один глаз — значит, угол. Слабость есть. Она ждёт. Пять ударов сердца. Шесть. Он делает шаг. Она под него. Раз, два, три, восемь ударов — не красота, не техника — ярость на остатках жизни. Последний удар — в основание черепа. Клинок входит. Не резко. А туго, как если вскрывать хребет зверя. Страж падает. Медленно. Как дом, который долго держался, но всё-таки рухнул. Элис падает вместе с ним. Она дышит. Редко. Рвано. Голос её — еле слышный: — Я… живу. И проваливается в темноту — уже заслуженно. Дверь со скрипом открывается и в комнату проникает больше света. А из комнаты доносится резкий запах крови.