Crossfire

Четвёртый день после операции по спасению дочери сенатора начался с тишины, которую Коллинз ненавидел сильнее выстрелов. Обычно утро в управлении хотя бы притворялось нормальным. Кто-то хлопал дверцей шкафчика, кто-то ругался на остывший кофе, Майк бормотал себе под нос что-то из Писания так, будто даже Господь с утра предпочитал инструктаж покороче, Сонни спорила с техникой, как с личным врагом, а Том умудрялся выглядеть как модель рекламы мужского парфюма для людей с травмой привязанности. Даже Риверс, при всей своей способности входить в комнату как ходячий приказ, обычно приносил с собой движение. Сегодня движение было. Жизни не было. Они собирались в боковой комнате рядом с оружейкой, куда редко заглядывали посторонние. Слишком рано, слишком серо, слишком формально. На металлической вешалке висели парадные кители. Чёрная ткань, блеск пуговиц, знаки различия, траурные ленты. Всё отглажено, вычищено, приведено в тот страшный порядок, который нужен, когда государство хочет красиво оформить чужую смерть. Коллинз застёгивал ворот и чувствовал, как тот душит. — Ненавижу это, — сказал он наконец, глядя в зеркало, словно виновато было именно оно. — Парадную форму? — спросил Том, поправляя манжету. — Нет. То, что она надевается по такому поводу. Сонни стояла у шкафа, перебирая пальцами край рукава. Сегодня она не огрызалась. Уже это было достаточным поводом насторожиться, если бы и без того всё не было разворочено к чертям. — Марк бы сейчас сказал, что на мне этот китель сидит как на похоронном агенте, — произнесла она сухо. — Он бы сначала спросил, почему ты опять не выспалась, — вставил Майк. Сонни не ответила. Только дёрнула плечом, будто сбрасывая с него не реплику, а руку. Риверс вошёл, как всегда, без стука. Он оглядел их быстро. Проверил форму, лица, степень собранности. — Все на месте, — сказал он. Никто не ответил. Коллинз видел в отражении зеркала Майка — неподвижного, как бетонный столб, с этой его пугающей способностью выглядеть одновременно скорбным и устойчивым. Видел Тома, который нарочно замедлял движения, будто лишняя плавность могла отменить тот факт, что сегодня их ведут на прощание. Видел Сонни, у которой угол челюсти был так сжат, что, казалось, ещё немного — и хрустнет зуб. И видел пустое место. Не в комнате, в строе. Мозг, предательская дрянь, всё равно раз за разом достраивал картинку неправильно. Ещё один силуэт у стены. Ещё один взгляд, холодный и собранный. Ещё один голос, который сказал бы коротко: «Двигаемся». Если бы она сейчас... Коллинз резко отвёл взгляд от зеркала. Ничего этого не было. И именно поэтому становилось трудно дышать. Риверс, будто прочитав это по лицам, заговорил спокойно: — Церемония короткая. Пресса будет. От нас ждут формы, тишины и уважения. Никаких комментариев, никаких импровизаций, никаких разговоров с журналистами. После — помощь семье, сопровождение, всё по протоколу. Миссис Хенли не должна остаться одна ни на минуту, пока не захочет этого сама. Это ясно? — Да, сэр, — отозвался Майк первым. Остальные кивнули. Риверс задержал взгляд на Коллинзе. — Ты после службы поедешь к Гриффин? — Да. — Хорошо. Ни один мускул на лице капитана не дрогнул, но Коллинз слишком давно его знал. Это «хорошо» означало не одобрение, а передачу эстафеты. Словно после официальных мёртвых оставались неофициальные живые, которых тоже надо было как-то удержать от распада. — Передай, что всё прошло как надо, — сказал Риверс. — И что с Хенли мы всё закрыли. Коллинз кивнул. Том выдохнул сквозь зубы. — Она ведь хотела быть там, да? Никто не сделал вид, что не понял, о ком речь. — Хотела, — ответил Риверс. — Но сейчас её место не там. Коллинз не стал говорить, что у Кларк уже четвёртые сутки нет никакого места в нормальном понимании слова. Она существовала как человек, которого вытащили из-под завала, отмыли от пыли и поставили на ноги раньше, чем срослись кости. Функционировать — да. Жить — нет. Они вышли к машинам строем, который держался скорее на старом рефлексе, чем на внутренней собранности. Небо над Чикаго было низким и белёсым, как больничная простыня. Ветер шёл между зданиями безо всякой лирики, холодный и деловой. На парковке уже ждали несколько патрульных машин, чёрных седанов и микроавтобус управления. На капотах лежал тусклый свет. На антеннах дрожали маленькие траурные ленты. Похороны полицейских всегда были странным театром, где слишком много людей знают, как именно может закончиться их работа, и всё равно каждый раз смотрят на гроб как на чужую ошибку. Церемония прошла именно так, как и обещал Риверс: коротко, чётко, без права на развал. Флаг, почётный караул, сдавленные лица. Слова, в которых всё было слишком правильным, чтобы утешать. Когда прозвучал залп, Сонни дёрнулась едва заметно, и только потому Коллинз понял, что сам тоже напрягся всем телом ещё до первого выстрела. Мать Марка Хенли стояла так прямо, что становилось страшно. Не плакала в голос, не падала. Просто стояла, сжав чёрные перчатки в ладонях, и смотрела перед собой тем взглядом, который бывает у людей, в чью жизнь уже въехало нечто необратимое, а окружающие всё ещё имеют наглость двигаться. После официальной части было хуже. Именно после официальной части смерть переставала принадлежать государству и возвращалась семье. Риверс говорил с похоронным директором. Майк остался рядом с миссис Хенли, тихо, без лишних слов, как умеют только очень большие и очень добрые люди. Том помогал с бумагами и машиной, и даже его врождённая гладкость сегодня была полезной: кто-то должен был звучать спокойно. Сонни, ни разу не подняв взгляд на прессу, организовала так, чтобы журналистов держали подальше от женщины. Коллинз перехватил двух особенно ретивых операторов раньше, чем те решили, будто человеческое горе — хороший крупный план. Потом всё закончилось. Или, что вернее, закончилась та часть, которую можно было назвать словом. Коллинз поехал в больницу один. Город по дороге был обычным, и именно это раздражало сильнее всего. На светофоре рядом смеялись подростки. Курьер на велосипеде едва не врезался в такси. На углу продавали кофе навынос. Мир, как всегда, плевать хотел на частные катастрофы, если они не перекрывали трафик. Он припарковался у бокового входа в детский корпус и несколько секунд просто сидел в машине, глядя на собственные руки на руле. Пальцы всё ещё были непривычно жёсткими от кителя. Парадная форма на нём казалась какой-то ложью в этом месте — среди ярких указателей, стеклянных дверей, рисунков зверей на окнах и санитарной чистоты, которая всегда пахла усталостью. В холле было тепло. Слишком тепло после улицы. Он нашёл нужный этаж быстро. Кларк прислала номер кабинета ещё утром, сухо и без всяких пояснений: осмотр, финальные проверки, консультация детского психиатра, потом домой. Всё по плану. Коллинз почти слышал, как в этой её сухости скрипит невыносимое усилие держаться. Лиззи в тот момент была на приёме. Кларк стояла в коридоре у окна, и Коллинз замедлил шаг раньше, чем успел это осознать. Сначала он увидел её со спины и не сразу узнал. Не потому, что Кларк изменилась внешне, а потому, что изменилась сама тяжесть вокруг неё. Обычно она умела подчинять себе пространство — даже уставшая, даже злая, даже на грани. Сейчас просто стояла неподвижная, почти бескровная в больничном свете, и в этой неподвижности не было ничего общего со спокойствием. Волосы собраны кое-как. Под глазами тень, уже не синяя — серая. Тёмный свитер, пальто на сгибе локтя так, будто она давно перестала чувствовать его вес. Мужчину рядом Коллинз узнал сразу. По фотографии из дела, по нескольким сухим упоминаниям. По тому особому, сдержанно-раздражённому тону, которым о нём когда-то говорили. Вживую Эндрю оказался именно таким, каким и должен был быть человек, привыкший считать свою настойчивость заботой. Он говорил негромко, слишком вежливо — и это выбесило Джека сильнее всего. — ...Я просто думаю, что тебе не стоит оставаться одной сегодня вечером, — донеслось до Коллинза. — Хотя бы в первую ночь после выписки. Я могу приехать. Или заказать кого-то, кто поможет дома. Няню, врача, охрану, если нужно. Кларк, ты меня вообще слышишь? Она слышала, это было видно по лёгкому движению век, но смотрела она мимо него — куда-то в стену, в стекло, в собственный недосып. — Я слышу, — отозвалась она. — Тогда почему ты мне не отвечаешь нормально? Потому что у человека может не остаться сил даже на вежливое отталкивание тебя, идиот, — подумал Коллинз. Он подошёл ближе. — Потому что ей сейчас не нужен допрос. Эндрю резко обернулся. На его лице сначала мелькнуло раздражение — чистое, без политической упаковки, а следом короткое замешательство человека, в разговор которого внезапно влез незнакомец. — Простите, а вы кто? — Тот, кто видит, что ты сейчас ей не помогаешь, — сказал Коллинз. Кларк перевела на него взгляд, и вот тут ему по-настоящему стало не по себе. Она узнала его сразу, даже, кажется, выдохнула чуть тише. Но в этом взгляде было такое истощение, что Коллинз внутренне выругался. На такое горе нельзя было смотреть со стороны и оставаться спокойным. После такого люди забывают, ели ли они сегодня и закрывали ли ночью глаза хоть на час. — Привет, — сказал он мягче, чем собирался. — Привет, — ответила Кларк. Эндрю сжал челюсть. — Я вообще-то разговаривал с ней. — А теперь — со мной, — сказал Коллинз всё тем же ровным тоном. — Пойдём на минуту. — Не думаю, что это уместно. — А я думаю. Между ними повисла пауза. Эндрю посмотрел на Кларк, будто ждал, что она вмешается, объяснит, кто это вообще такой, выставит границу. Но она не вмешалась. У неё, похоже, не осталось сил распределять чужие амбиции по справедливости. Это решило вопрос. Коллинз отвёл его на несколько метров в сторону, туда, где коридор делал небольшой изгиб и их уже не было слышно у кабинета. — Слушай внимательно, — сказал он. — Я сейчас не собираюсь устраивать сцену в детском отделении. И ты тоже не будешь. Поэтому говорю один раз и спокойно: уходи. Эндрю моргнул. — Это не тебе решать. — Мне достаточно посмотреть на неё, чтобы понять: ещё немного — и ты начнёшь ломать то, что и так еле держится. Ты это видишь? — Я вижу женщину, которая пережила похищение дочери и которой нужна поддержка. — Нет, — перебил Коллинз. — Ты видишь женщину, к которой хочешь быть допущен в её худший момент, чтобы назвать это поддержкой. На лице Эндрю дрогнуло что-то похожее на уязвлённость. — Это несправедливо. — Сейчас вообще не сезон справедливости. Ей нужно довезти ребёнка домой и не развалиться по дороге. И ты этому не помогаешь. — Я не делаю ничего плохого. — Знаю. В этом и проблема, — сказал Коллинз. — Ты делаешь всё правильно. В теории. С предложениями, с решениями. Только ты не смотришь на неё по-настоящему. А если бы смотрел — уже ушёл бы сам. Эндрю несколько секунд молчал, потом спросил глухо: — Она просила тебе это сказать? Коллинз покачал головой. — Она вообще сейчас никого ни о чём не просит. Это, кажется, попало точнее всего. Эндрю отвёл взгляд, провёл ладонью по затылку, словно у него внезапно закончился весь заранее собранный набор подготовленных слов. — Я правда просто хотел помочь. — Тогда помоги, — сказал Коллинз. — Исчезни хотя бы на сегодня. И дай ей воздух. Эндрю кивнул не сразу, но всё-таки кивнул. — Хорошо. — Хорошо. Он ушёл, не попрощавшись с Кларк. Когда Коллинз вернулся, она всё так же стояла у окна, только теперь у неё дрожали пальцы на сложенном пополам бланке. — Извини, — сказал он. Она качнула головой. — Не за что. Я просто… не могла решать сейчас ещё и это. — Я заметил. На секунду у неё дёрнулся рот — не улыбка, а тень памяти о том, как это вообще делается. — Как прошло? — спросила она. Коллинз понял сразу, о чём именно вопрос, хотя имени она не произнесла. — С миссис Хенли были до конца, — ответил он. — И всё, о чём ты просила, тоже сделали. Кларк закрыла глаза ненадолго. Это известие не облегчило её, а просто позволило на пару секунд переложить на землю один из камней, которые она тащила на себе. — Спасибо. Дверь кабинета открылась, и из неё вылетела Лиззи — чуть бледная, но уже более живая, уже ребёнок, а не тень. Увидев Коллинза, она замерла на полшага, потом прищурилась, узнавая. — Это ты, — сказала она с детской прямотой. — Я, — подтвердил он. — Ты опять в костюме. Тебе не идёт. Кларк коротко, хрипло выдохнула, почти смехом, и Коллинз вдруг понял, что это первый нормальный звук, который он слышит от неё за весь разговор. — Спасибо, мелкая, — сказал он. — Я тоже так думаю. Лиззи подошла ближе, всё ещё изучая его с осторожным интересом. И в этом коридоре, пахнущем антисептиком, недосыпом и каким-то хрупким, болезненным продолжением жизни, Коллинз впервые за весь день почувствовал не облегчение, что-то другое, что, возможно, строй ещё не развалился окончательно. Коллинз настоял отвезти их сам. В какой-то момент стало очевидно: сегодня Кларк не нужен был ещё один чужой человек за рулём, который будет смотреть в зеркало заднего вида слишком часто, делать вид, будто ничего не замечает, и своей вежливостью только сильнее подчёркивать хрупкость происходящего. Охрана всё равно шла следом. Чёрный внедорожник с двумя людьми из сопровождения держался на расстоянии в две машины, не приближаясь и не отставая. Коллинз видел их в зеркале почти весь путь — спокойную, безличную тень, которая теперь приклеилась к жизни Кларк намертво, как будто после того, что случилось, кто-то наверху решил: раз уж не смогли уберечь её вовремя, теперь будут душить заботой до синевы. Лиззи сидела сзади, смотрела в окно и устало молчала. После больницы именно обычная одежда выглядела самым странным: толстовка, кроссовки, растрёпанный хвост. Будничность на ребёнке после такого казалась почти сюрреалистичной. Кларк сидела рядом с Коллинзом на пассажирском сиденье. Руки — в замке на коленях, пальцы сцеплены слишком крепко. Лицо повернуто к лобовому стеклу. Она не спала уже столько, что усталость в ней перестала быть чем-то временным и сделалась частью осанки, частью дыхания, частью того, как она держала голову чуть выше, чем нужно, словно боялась: стоит расслабить шею, и всё остальное тоже рухнет. Первые несколько минут ехали в тишине, потом Лиззи спросила с заднего сиденья: — Мы теперь точно домой? Кларк ответила сразу, даже слишком быстро, будто этот вопрос бил по нерву, натянутому до предела. — Да, малыш. Домой. — И больше никуда сегодня? — Больше никуда. Лиззи, кажется, обдумала это, потом снова отвернулась к окну. — Хорошо. Коллинз сильнее сжал руль. Он не оборачивался, за годы работы он усвоил простую вещь: чужую хрупкость лучше не трогать слишком часто. Они проехали перекрёсток, потом миновали кофейню на углу, у которой люди стояли с бумажными стаканами, смеялись, злились в телефоны, жили. Чикаго был безупречно равнодушен. И в этом было почти утешение. Город, который не знает, что ты сломан, хотя бы не требует от тебя красиво разваливаться. — Психолог сказал, она держится лучше, чем ожидали, — проговорила Кларк неожиданно, не поворачивая головы. Коллинз бросил на неё быстрый взгляд, она смотрела перед собой. — В смысле… — продолжила она чуть медленнее, — для ребёнка после такого. Он сказал, детская психика пластична. Что иногда это даже пугает взрослых сильнее, чем настоящая истерика. Потому что кажется, будто всё слишком нормально. — А физически? — Ничего. — Она закрыла глаза на секунду. — Ничего серьёзного. Обезвоживание, истощение, стресс. Несколько ссадин. Но… ничего такого, к чему я готовилась. Коллинз понял, что она не хочет произносить вслух тот список ужасов, который, вероятно, прогоняла в голове все эти дни, пока Лиззи не нашли. Некоторые вещи, однажды названные, становятся плотнее. Реальнее. Тяжелее. — Это хорошая новость, — сказал он. — Да, — отозвалась Кларк. И после короткой паузы добавила почти шёпотом: — Я чувствую, что у меня как будто… ничего не помещается внутрь. Коллинз знал это состояние. Когда нервная система, пережив слишком много, перестаёт различать хорошее и плохое как разные температуры. Всё становится просто слишком. — Это тоже нормально, — сказал он. — Ты так говоришь, будто у вас был курс «как не сойти с ума после катастрофы». — Это было бы полезно. Кларк едва заметно качнула головой, и что-то в её лице на секунду дрогнуло, как если бы память о нормальной реакции ещё не умерла окончательно. С заднего сиденья донёсся сонный голос Лиззи: — А у тебя правда фамилия Коллинз, а не офицер? Он фыркнул. — Правда. — Странно. — Спасибо, мелкая. — Я не мелкая. — Конечно нет. Ты гроза окрестных терапевтов и ужас всех скучных взрослых. Лиззи на это ничего не ответила. Она действительно почти уснула к концу дороги, уронив голову к стеклу и время от времени моргая так медленно, будто даже на это телу приходилось собирать остатки сил. Джек вёл машину молча. Маршрут был ему знаком, закрытый жилой комплекс, охрана на въезде, камеры, консьерж, лифты по картам доступа и слишком гулкая тишина в холлах. Место, где люди привыкли мерить безопасность квадратными метрами и системой распознавания лиц. Когда они остановились у входа, Лиззи открыла глаза уже осознанно, посмотрела в окно и нахмурилась. — А мы не дома, — сказала она. Кларк тут же обернулась к ней. Голос у неё был мягкий, но Коллинз слишком хорошо уже слышал, сколько усилия она тратит на каждую спокойную интонацию. — Нет, малышка, не дома. Мы здесь немного поживём, хорошо? Лиззи перевела взгляд на фасад — высокий, стеклянный, слишком новый, слишком чужой. — Почему? — Потому что здесь сейчас безопаснее, — ответила Кларк. — Ненадолго. Просто пока так надо. Лиззи кивнула без спора и лишних вопросов. Просто приняла ещё одно новое правило, как будто за последнее время жизнь слишком резко научила её не торговаться с реальностью. Коллинз вышел первым, обошёл машину и открыл заднюю дверь. Вторая машина сопровождения уже остановилась позади. Один из людей охраны держался у входа, второй остался у тротуара, не подходя близко. Всё без нажима, но достаточно явно, чтобы напоминать: свобода передвижения — условная вещь. Лиззи выбралась наружу, поправила рюкзак и снова подняла голову на здание. — Оно похоже на больницу, — пробормотала она. Коллинз хмыкнул. — Или на очень скучный отель. Кларк коснулась её спины лёгким, направляющим жестом. — Пойдём. Я тебе всё покажу. Они прошли через лобби, консьерж лишь коротко кивнул Кларк. Лифт поднял их наверх почти бесшумно. Лиззи молчала, привалившись плечом к матери. Квартира встретила их стерильной тишиной. Кларк сняла пальто, положила сумку на консоль у входа и обернулась к дочери. — Иди со мной, ладно? Я покажу, где теперь твоя комната. Она не посмотрела на Коллинза, когда произнесла это, но он и так понял. Остаться на кухне, не идти следом. Не заполнять собой тот первый, важный маршрут ребёнка по новому пространству. — Я буду здесь, — сказал он просто. Кларк кивнула. Лиззи уже шла рядом с ней по коридору — неохотно, но без сопротивления. Коллинз остался у кухонного острова. Из глубины квартиры доносился голос Кларк — тихий, терпеливый. — Вот здесь твоя комната. Видишь? Кровать, шкаф, стол. Если что-то не нравится, потом поменяем. — А ванная? — Смотри, здесь, и гардеробная рядом. — Большая, — сказала Лиззи, и даже отсюда в её голосе слышалось сонное удивление, а не восторг. — Да, — ответила Кларк. — Но это ненадолго, помнишь? Коллинз отвернулся к окну, давая им эту дистанцию даже тогда, когда они его не видели. Внизу по двору двигался охранник. У въезда медленно разворачивалась доставка. За стеклом всё было размеренно, под контролем. Через несколько минут шаги вернулись. Лиззи выглядела так, словно держится исключительно на инерции. Она уже почти не разглядывала квартиру, не спрашивала, не сравнивала с прежним домом. Просто стояла в коридоре, привалившись к стене плечом. — Я пойду в ванную, — сказала она. — А потом спать. Можно? У Кларк на лице на секунду мелькнуло что-то болезненное от того, как тихо, по-взрослому это было сказано. — Конечно, малышка. Душ, зубы и сразу в кровать. Я скоро зайду. Лиззи кивнула, сонно глянула на Коллинза и пробормотала: — Пока, офицер-не-офицер. — Спокойной ночи, гроза терапевтов, — отозвался он. На этот раз она даже не фыркнула. Просто ушла к себе и закрыла дверь уже без сил, но аккуратно. Несколько секунд Кларк стояла в коридоре, глядя ей вслед. Потом медленно выдохнула и вернулась на кухню. Села не сразу. Сначала налила себе воды, сделала один глоток и только после этого опустилась на стул у острова так, будто тело наконец напомнило о собственной тяжести. Коллинз сел напротив. Первой заговорила Кларк. — Спасибо. Джек чуть качнул головой. — Не за что. — Есть за что, — возразила она. — За то, что был рядом эти дни. За то, что не лез туда, куда не надо. Он понял сразу и не стал облегчать ей задачу лишними словами. — Иногда я умею вести себя прилично. — Редко. — Но ярко. Она подняла на него взгляд. В спокойном свете кухни, без больничной белизны, её усталость была видна ещё сильнее. Не просто недосып, а полное внутреннее выгорание. Щёки осунулись, губы пересохли, волосы были собраны кое-как. И при этом — та же прямая спина, тот же абсурдный, гордый рефлекс держаться, даже если держаться уже нечем. — Я всё смотрю на неё и не понимаю, как мне это выдерживать, — произнесла она, не поднимая глаз. — Она здесь. Живая. Почти спокойная. А мне от этого не легче, мне только страшнее. — Это разумно. Кларк устало усмехнулась. — Ненавижу разумное. — Все ненавидят разумное, когда оно не даёт немедленного чуда. Она отвела взгляд, крутя в пальцах стакан. — Теперь она здесь, живая… Я должна чувствовать облегчение, а мне только страшнее. — Нет никакого «должна», — спокойно сказал Коллинз. Она коротко взглянула на него. — Ты сейчас специально звучишь как хороший кризисный консультант? — Нет. Хороший кризисный консультант сказал бы это мягче. Я говорю тебе как человек, который часто видел, как нервная система после такого просто перестаёт правильно сортировать чувства. Ты не холодная. Не неблагодарная. Ты просто выжжена. Её горло едва заметно дёрнулось. — Это звучит ужасно. — Потому что и само состояние — ужасное. Из коридора донёсся приглушённый шум воды. Потом — едва слышный стук дверцы шкафчика в ванной. Эти бытовые звуки внезапно сделали квартиру чуть менее чужой. Не домом, но хотя бы местом, где ребёнок чистит зубы перед сном. Кларк закрыла глаза. — Риверс что-нибудь ещё передал? — Только чтобы ты не думала сейчас ни о чём, кроме Лиззи. Остальное он держит. Она кивнула. — Хорошо. — Он не давит. — Потому что он не идиот. Коллинз усмехнулся. — Впечатляюще низкий порог для мужского успеха. — В последние дни — более чем. Имя Эндрю никто не произнёс. Оно и без того висело между ними чем-то лишним. Через пару секунд Кларк выпрямилась, будто силой возвращая себя в вертикаль. — Тебе надо ехать. — Да. — Я справлюсь. Сказано было автоматически. Тем самым тоном, которым люди пытаются удержать хотя бы оболочку, когда внутри уже давно всё пошло трещинами. Коллинз посмотрел на неё внимательно. — Возможно, — сказал он. — Но сегодня тебе не обязательно справляться. Она встретила его взгляд и не отвела. — Ты всё время говоришь вещи, которые должны звучать как дерьмовые клише, — тихо сказала она. — Но почему-то не звучат. — Это талант. — Это раздражает. — И это тоже талант. Уголок её рта едва дрогнул, но этого хватило, чтобы у него внутри что-то глухо сжалось. Джек поднялся. — Охрана остаётся снаружи. Один на входе, второй внизу по периметру. Если что-то нужно — звони. И не начинай изображать автономную республику. — Я никогда… — Кларк. Она устало закатила глаза. — Ладно. Позвоню. — Вот и умница. Он уже взял пальто, когда она окликнула его: — Джек. Он обернулся. Кларк сидела на высоком кухонном стуле, бледная, почти болезненно маленькая на фоне этой большой, безличной квартиры. — Правда спасибо, — сказала она. — За всё. Без иронии или защитной жёсткости, просто честно, почти бесцветно. Коллинз кивнул. — Иди к Лиззи, Кларк. Он вышел. В коридоре было пусто, лифт приехал сразу. Внизу охрана всё так же держала периметр. Коллинз коротко кивнул одному из людей у входа и на секунду обернулся на окна квартиры высоко над лобби. Снаружи всё выглядело безупречно. Именно так чаще всего и выглядят места, в которых люди держатся из последних сил. Дверь за Джеком закрылась почти неслышно. На несколько секунд в квартире стало так тихо, что Кларк услышала собственное дыхание — сухое, неровное, слишком поверхностное. Она сидела на кухне, глядя в одну точку, и не сразу поняла, что всё ещё сжимает в пальцах пустой стакан. Вода в нём давно кончилась. Рука дрожала едва заметно, но этого хватило, чтобы стекло тихо стукнуло о столешницу. В комнате Лиззи всё ещё шумела вода. Это вернуло её в движение. Кларк поднялась, поставила стакан в раковину и пошла по коридору. Шаги были тихими, будто она боялась спугнуть сам факт, что дочь действительно здесь, за этой дверью, а не исчезнет снова, стоит только моргнуть. Лиззи уже вышла из ванной. В слишком большой футболке, с влажными волосами, которые начали завиваться на концах, она сидела на краю кровати и выглядела такой маленькой на фоне этой чужой комнаты, что у Кларк на секунду перехватило дыхание. — Я нашла щётку, — сообщила Лиззи, не поднимая головы. — И ту пасту, которая не мерзкая. — Это большая победа, — сказала Кларк мягко. Лиззи кивнула, как будто и правда соглашалась с важностью момента, потом забралась под одеяло и натянула его до подбородка. Движение было сонным, механическим. Ребёнок, у которого кончился заряд раньше, чем закончился день. Кларк подошла к тумбочке, где разложила всё, что выдали и подтвердили врачи: упаковки, подписанные фломастером, мерный шприц, маленький стакан воды, инструкции со слишком аккуратным шрифтом. Детское успокоительное, мягкое снотворное на несколько ночей, если понадобится, препарат от тревоги в микродозе, витамины, что-то для восстановления после обезвоживания. Целая маленькая армия медикаментов, призванная сделать вид, будто у ужаса есть протокол. — Солнышко, нужно выпить лекарства, — сказала она, присаживаясь рядом. Лиззи сразу напряглась. — Все? — спросила Лиззи. — Не все. Только то, что нужно на ночь. Совсем немного. — Они противные? — Один противный. Остальные терпимые. — Ненавижу противные лекарства. — Я тоже, милая. Это, к счастью, всё ещё работало. Лиззи чуть скривилась, но села. Кларк набрала нужную дозу в шприц, протянула воду, терпеливо подождала, пока дочь проглотит, не морщась слишком сильно. Потом ещё один. Потом таблетки, которые Лиззи уже умела пить сама, только сегодня ей пришлось напоминать, как именно запивать их, потому что усталость делала простые действия вязкими. Когда всё было закончено, Кларк убрала упаковки обратно и повернулась к ней. — Всё. Больше ничего сегодня не надо. Лиззи легла снова, подтянула одеяло выше и вдруг очень тихо спросила: — Ты побудешь со мной? У Кларк сжалось горло. — Конечно, — сказала она сразу. — Я никуда не уйду. Она села на край кровати и начала медленно гладить Лиззи по волосам. Влажные пряди пахли детским шампунем и чем-то больничным, ещё не выветрившимся до конца. Лиззи закрыла глаза почти сразу, но пальцы на краю одеяла всё ещё были напряжены. — Хочешь, я свет оставлю? — тихо спросила Кларк. — Немного. — Хорошо. Она убавила яркость ночника и снова села рядом. В полумраке эта чужая комната стала мягче: шкаф, дверь в ванную, узкая полоска света из гардеробной, игрушка, которую она успела положить на кресло. Всё было правильным и при этом не тем. Кларк смотрела на дочь и не могла насытиться этим. Линией её носа. Тенью ресниц. Нелепо знакомым изгибом пальцев поверх одеяла. Маленьким пятнышком на шее у ключицы. Она уже забыла, как это — видеть её просто спящей, а не искать глазами по фотографиям, сводкам, записям камер, не представлять тысячу раз худшее, не просыпаться от собственного сердца, которое каждый раз сообщало одно и то же: её нет, её нет, её нет. Теперь Лиззи была здесь, и именно поэтому Кларк не могла дышать полной грудью. Потому что стоило поверить, что хотя бы одну жизнь ей вернули, как мысль немедленно поворачивалась ко второй. А туда Кларк сейчас смотреть не могла. Кларк зажмурилась и сильнее прижала дочь к себе. Страх не исчез после спасения, он просто сменил форму. Раньше он был бездной. Теперь — тонкой ледяной проволокой, обмотанной вокруг рёбер. Стоило дочери сильнее выдохнуть, повернуться во сне, нахмуриться — и у Кларк темнело в глазах. Прошло, наверное, минут двадцать. Или сорок. Время давно утратило внятные очертания. Лиззи уснула крепче. Руки расслабились, дыхание стало глубже, ровнее. Кларк посидела ещё немного, потом очень осторожно встала. Колени отозвались тупой тяжестью. Во рту пересохло так, будто она весь день глотала пыль. Она решила сходить за водой, только на минуту. На кухню и обратно. Кларк вышла в коридор, не закрывая дверь до конца. Свет из спальни тонкой полосой лёг на пол. На кухне было темно, город за окнами рассыпался тусклыми огнями, отражаясь в стекле. Она достала бутылку из холодильника, налила воду в стакан и как раз поднесла его ко рту, когда услышала звук. Сдавленный, сорванный, почти животный писк, такой тихий, что другой человек мог бы принять его за что-то незначительное. У Кларк стакан выскользнул из пальцев раньше, чем сознание успело догнать тело. Стекло ударилось о пол с резким треском, вода брызнула по плитке, но она уже бежала. Через коридор, обратно в комнату, почти не чувствуя ног, только этот чудовищный внутренний обвал, мгновенный и тотальный, как будто четыре дня ада вообще ничему не научили её нервную систему, кроме одного рефлекса — слишком поздно, слишком поздно, слишком поздно. Лиззи всё ещё была в кровати, спала. Одеяло сбилось к коленям. Лицо чуть нахмурено. Ресницы дрожали. Из горла вырвался ещё один короткий, жалобный звук — и Кларк поняла: сон. Просто сон. Кошмар, ещё не пробившийся до пробуждения. Она опустилась рядом, и матрас качнулся. — Тш-ш, — выдохнула она, хотя Лиззи всё ещё спала. — Я здесь. Кларк легла поверх одеяла рядом, осторожно, чтобы не разбудить, и сразу почувствовала, как Лиззи меняется во сне. Тело, до этого напряжённое, будто спаянное невидимым страхом, начинает отпускать. Она инстинктивно придвинулась ближе, ткнулась лбом Кларк под подбородок, одной рукой скомкала ткань её футболки и только тогда, уже во сне, по-настоящему расслабилась. Это было так быстро и так доверчиво, что Кларк чуть не задохнулась. Она обняла дочь осторожно, пальцы сами нашли её волосы и начали гладить медленно, по прядям, по затылку, по влажному шёлку светлых концов. Лиззи тихо выдохнула ей в грудь, уже без этого сдавленного звука, и уткнулась крепче. Кларк поцеловала её в макушку один раз. Потом ещё. И только после этого слёзы наконец прорвались. Кларк плакала так, будто тело давно ждало именно этой минуты. Она плакала и продолжала гладить Лиззи по голове. — Прости, — прошептала она едва слышно. — Прости. Прости меня. За что именно — за всё сразу. За то, что не уберегла. За то, что не была рядом. За то, что вообще допустила мир, в котором такое возможно. За то, что теперь даже облегчение даётся ей как рана, а не как спасение. Лиззи во сне только сильнее прижалась к ней. Постепенно слёзы иссякли сами. У организма, кажется, тоже был предел. Кларк лежала рядом, чувствуя, как под рёбрами всё ещё мелко дрожит пережитый ужас, и слушала дыхание дочери — размеренное, тёплое, живое. Это был единственный звук, которому она сейчас верила. Где-то в квартире продолжал работать кондиционер. За стеной едва слышно шёл лифт. На кухне, наверное, ещё лежали на полу осколки стакана и расползалась лужа воды. Всё это перестало иметь значение. Кларк ещё немного гладила Лиззи по волосам, пока движения не стали вялыми, сонными. Веки налились тяжестью. Тело, жившее на чистом адреналине и страхе, наконец взяло своё. Она уснула так же, как лежала — на боку, не выпуская дочь из рук, уткнувшись губами в её макушку, будто даже во сне не могла позволить между ними лишние несколько сантиметров пустоты.