Ревность богов

На огромном — почти таком же, как у Ксанфа и Балия, но всё-таки чуточку ниже — конском теле сидел торс гниющего человека. Сначала Ахиллесу захотелось сбежать от этого чудовища. Но потом он пригляделся. На жилистом мужском торсе как углём намазано чёрное пятно у правых рёбер. Там, кажется, какая-то дырка. Смотреть в неё мерзко. А на шее с проступившими тяжами, которые смыкаются у ключиц галочкой — Ахиллес не знал, как правильно их называть, — была голова с острыми чертами. Такие же были у фениксова служки Крантора, когда его лихорадка свалила и он сильно похудел. Спутанные волосы и борода наполовину седые. И глаза запавшие.        Кентавр подходил ближе. Оружия у него не было, но это не значит, что он хороший — был бы хорошим, боги не стали бы наказывать его этим гнильём… или что это… и вообще Феникс говорил, что после войны с лапифами кентавры на людей озлобились и убивают всех, кто им на глаза попадётся, а умирать не хотелось…        Ахиллес швырнул веткой в кентавра и, не глядя, попал ли, бросился к ближайшему крепкому клёну. Он вскарабкался на него так быстро, как не карабкался даже от отца. Ахиллес сел на ветку покрепче и отдышался. На дереве его не достанут. Веткой сбить его не смогут из-за кроны, залезть сам кентавр не сможет. Ему придётся пойти за оружием, и тогда Ахиллес улизнёт…        — Ты доволен собой? — кентавр подошёл к стволу; сверху на него не так уж и противно смотреть. — И что ты собрался там делать, Ахиллес?        — Откуда ты знаешь, как меня зовут? — резко спросил Ахиллес.        Он пожалел, что не выбрал каштан. Тогда он мог бы отогнать кентавра, бросая в него орехи, а кленовыми серёжками никого не напугаешь.        — Я Хирон. Твой наставник, — ответил кентавр.        Ахиллес пригляделся к конской спине. Она была мускулистой — гораздо более мускулистой, чем «человечья» часть — и лоснилась. У коней такое бывает, если их кормят на лучших пастбищах, гоняют не больше, чем нужно, и чистят несколько раз на неделе. Судя по спутанным волосам, Хирон себя не чистил. Значит, он как Ксанф и Балий — такой от природы, без особых усилий…        — А… а что это у тебя? — Ахиллес ткнул себя в месте, где у Хирона была чернота.        — Подарок от прошлого ученика, — Хирон криво улыбнулся, но тут же скривился, будто ему очень-очень больно. — Похоже, Фетида тебе ничего толком не сказала… я прощу твою выходку из-за незнания, но в следующий раз снисхождения не жди.        О, здорово. Вроде бы бог, а говорит точно так же, как отец. Ахиллес угрюмо поджал губы и спрыгнул с дерева.        — Следуй за мной, — велел Хирон. — Путь будет долгим.        Они шли в гору, взбираясь по скалистым тропам, которые кололи босые — Ахиллес, когда выходил в сад, не думал, что ему придётся куда-то идти, и не надел сандалии — ступни. Хирон шёл дурацким таким медленным шагом, неспешно разворачивая ноги… даже Ахиллес его обгонял, хоть и шаг у него куда короче конского. А ведь он тоже шёл медленно, чтобы не зацепиться за какой-нибудь камень. Была, конечно, трава… но в траве как будто хуже становилось. Да и на крапиву наступить не хотелось.        — Как поживает Пелей? — спросил Хирон, когда они наконец-то закончили взбираться в гору и теперь шли по плоскому цветущему лугу, возвышавшемуся над лесами.        Ахиллес не хотел отвечать. Он услышал протяжный вздох, кончившийся коротким сдавленным кашлем.        — Запомни раз и навсегда, Ахиллес, — Хирон нахмурился: у него косматые тяжёлые брови, даже на вид жёсткие. — Пока ты на этой горе — я для тебя отец, мать и бог-покровитель. И это значит, что ты не можешь оставлять мои вопросы без ответа.        — А спрашивать в ответ можно? — Ахиллес вздёрнул подбородок.        — Не таким тоном.        Это значило «нельзя» — Ахиллес с отцом и Фениксом, если тот начинал придираться, только так и разговаривал. И что-то ему подсказывало, что Хирон будет придираться к нему куда сильнее, чем Феникс может вообразить.        — Да никак, — отмахнулся Ахиллес. — С Полидорой и Менесфием носится.        Больше Хирон ни о чём не спрашивал. Они шли по лугу, протянувшемуся вдоль горы, словно узкая терраса. Здесь пусто — только насекомые жужжали и изредка проносились по небу птицы. Всё залито светом. Всё такое яркое и горячее, что Ахиллесу казалось, будто он смотрит на мир сквозь тонкую пластинку жёлтой слюды. Вдалеке виднелся очередной подъём, поросший леском, и из него выступал огромный кривой ясень.        Они подходили ближе. Теперь Ахиллес видел, что ясень рос над тёмным зёвом пещеры, и рядом бродила какая-то чёрная лошадь. Подошли ещё ближе, и он понял, что под деревом лежит какая-то женщина. Наверное, нимфа — стали бы кентавры пускать в свои владения человека… она была такой же белой, как мама, но волосы у неё светлые, как блики на воде, и одета она в обёрнутую вокруг тела рыболовную сетку, закреплённую на одном плече. Завидев их с Хироном, она встала из-под ясеня и потянула чёрную лошадь за недоуздок.        — О, это сынок Фетиды? — нимфа села перед Ахиллесом на корточки, и тот насупился: не настолько же он низкий! — Здравствуй. Меня зовут Филира, я сестра твоей бабушки… ты очень похож на свою маму. Только волосы другие.        Ахиллес промолчал. Может, раньше он и хотел быть похожим на маму. Но теперь не хочет. Он как Патрокл — сам по себе, и не надо его ни с кем сравнивать.        — Так тебя не купишь, понятно…        — Матушка, — холодно сказал Хирон. — Я должен представить ученику пещеру.        — Да пожалуйста, — Филира резко встала и подняла руки — у неё они почти такие же сильные, как у Менетия. — Я в твои дела не лезу.        Хирон, бросив какой-то странный взгляд на лошадь — теперь Ахиллес видел, что это кобыла, и она безразлично махнула хвостом и стала жевать под собой траву, — начал спускаться к пещере. Вход в неё прикрывали тяжёлые циновки. Хирон поднял их за шнур. Внутри Ахиллес увидел скалистый грот, пол которого застлан коврами. В «передней», за которой стояли ширмы, он увидел огромный деревянный стол с желобками и дырами, покрытый какими-то странными бурыми пятнами. У стен подвешены пучки каких-то трав, чтобы сушились на жарком ветру. На другом столе, длинном и узком, прикрытые белой тканью, лежали какие-то инструменты, от которых Ахиллес видел только ручки. Рядом стояла жаровня, сейчас потушенная.        — Здесь я раньше принимал пациентов, — сказал Хирон, обведя рукой переднюю.        — Паци… кого? — Ахиллес не знал этого слова.        — Существ, которых нужно излечить. Когда-нибудь я научу тебя этому ремеслу.        — Мать не говорила о том, что я стану врачом, — Ахиллес замотал головой. Вот ещё — возиться с какими-то слабаками. У него есть дела поважнее. — Мне говорили, что ты сделаешь меня воином.        — Думаешь, быть воином — так уж сложно? — Хирон тряхнул хвостом, и его жёсткие волосы ударили Ахиллеса по руке. — Создания вроде тебя льют кровь легче, чем воду. Ты должен узнать, сколько труда стоит сохранять жизни, которые ты так желаешь отнимать.        Ахиллес промолчал. Хирон отодвинул ширмы. Если не считать, что здесь нет кроватей и стульев, остальная часть пещеры подозрительно похожа на обычные человеческие жилища. Ахиллес почувствовал разочарование. Люди рассказывали про то, что у богов всё не так, как у людей: посуда у них из золота и серебра, и нектар им к столу подают не слуги, а бессмертные голуби. Но у Хирона всё такое обычное. И зачем Ахиллеса только забирали?        — Спать ты будешь здесь, — Хирон показал ему закуток, отгороженный выцветшей ширмой: там, без свёрнутых ковров под ней, лежала тонкая перина с чёрной овечьей шкурой, которая, верно, должна заменять одеяло. — Хозяйка этого дома — Филира. Выказывай ей должное уважение. И не доставай Гиппу.        — Кого?        — Чёрную кобылу, — ответил Хирон резко: значит, что-то прятал. — И без нужды не обращайся ко мне. Я не терплю споров и пререканий. Нахлебником ты не будешь, и не отказывайся от работы по дому. Я буду учить тебя обращаться с оружием, Музы — наукам. Завтра я покажу тебе место, где вы будете встречаться. И сегодня ты ужина не получишь.        Ахиллес даже не обиделся. И не расстроился — вот ещё, расстраиваться из-за этого. Он только спросил, злее, чем следовало:        — Что я успел сделать-то?        — Ничего, — Хирон повернулся к выходу из пещеры. — Это не наказание. Это часть твоего обучения.        На весь остальной день Хирон как будто забыл, что Ахиллес тут. Он только отдал ему старую лиру, которая осталась от кого-то из учеников. После форминги, которую ему подарили Патрокл с Менетием, держать её неприятно. Дерево старое и сухое, и на нём такие же странные бурые пятна, как на столе с желобами. Струны звучали не так, как надо. Ахиллес хотел перетянуть их, но узлы завязаны с такой силой, что ему не поддались.        Ахиллес немного побродил вокруг пещеры. Потеряться он не боялся — ясень над ней такой огромный и раскидистый, что его легко найти, если только в какую-нибудь долину пониже не спускаться. Он нашёл небольшое озерцо с водопадом. На берегу стояла статуя какого-то юноши с оленьими рогами в коротком охотничьем хитоне, вся заросшая плющом. Ахиллес, присев перед ней, пошарил по постаменту. Он нащупал что-то гладкое и не слишком холодное. Это оказался череп какого-то животного, размером с полторы его ладони.        Череп он притащил с собой в пещеру. Филира посмотрела на его находку странно — губы поджала, как будто была недовольна, но брови свела к переносице жалостливым «домиком», а не нахмурила. Ахиллес не понимал, чего ей от него надо.        — …где ты это взял? — Филира хотела забрать череп, но Ахиллес завёл его за спину.        — У статуи, — не стал скрывать Ахиллес.        — Одна из актеоновых… — она тяжело вздохнула. — На твоём месте я бы оставила лежать бедных собак там, где им место.        Собаки, значит. Собаки это хорошо. Патрокл как-то говорил, что в Опунте хотел завести собак, и Менетий обещал подарить ему пару щенков, как ему исполнится четырнадцать… Патроклу и правда скоро четырнадцать. Но Ахиллес сомневался, что отец разрешит им держать собак.        — Нет, — Ахиллес замотал головой. — Лучше Патроклу подарю.        — А Патрокл — это?..        — Мой друг, — сказал Ахиллес, сжимая череп. — Он лучше всех вас.        Филира на это только рассмеялась. Она попыталась потрепать Ахиллеса по волосам, но тот увернулся — свои волосы он разрешал трогать только Патроклу; тот никогда не дёргал и не говорил, как отвратительно они выглядят, и их срочно нужно отмыть и вычесть с такой силой, чтобы половина на гребне осталась.        — Верю, верю… — Филира улыбнулась. — Не забудь забрать его, когда отправишься обратно.        Ахиллес заснул почти сразу — много ходил, и устал за день. Разбудило его то, как кто-то тряс его за плечо. Ахиллес попытался отмахнуться — Патрокл так иногда делал, но, если видел, что Ахиллес и дальше собирается спать, прекращал. Но толчки продолжились. Ахиллесу пришлось открыть глаза.        Рядом не было Патрокла. Только чужая пещера и Хирон, согнувший передние ноги, весь тёмный и неприятный, как старая битая статуя. Он нависал над Ахиллесом. Ахиллес сжал собачий череп, который оставил рядом с лежанкой.        — Поднимайся, — Хирон отошёл от него, но светлее не стало: наверное, ещё не рассвело.        — Рано ещё… — Ахиллес сел на постели, кутаясь в шкуру.        — Пока ты на этой горе — ты будешь вставать, когда я скажу, — жёстко отрезал Хирон.        Он даже не предложил Ахиллесу еды. Он только взял лук раза в два больше, чем луки у людей, и, нацепив плащ на свои пятна, вышел из пещеры. Из-за свёрнутых циновок тянуло таким жутким холодом, что Ахиллес завернулся в овечью шкуру шерстью внутрь и вышел из пещеры.        — Хочешь испортить своё одеяло? — спросил Хирон таким тоном, что Ахиллес понял — вся его забота кончилась на том, что Ахиллесу дали лежанку.        — Козу убью, — буркнул Ахиллес. — Или барана. Раз ты мой наставник, то должен показать, как шкуры выделывают.        Они поднялись в гору. Солнце косыми лучами заливало лесок и звериные тропы. Хирон ступал тихо, прислушиваясь к чему-то. Ахиллес смотрел себе под ноги, вымазанные в пыли и влажной земле. Как потеплее станет, надо будет помыться в том озере перед статуей…        — Видишь? — спросил Хирон, понизив голос и показав концом лука на едва видный отпечаток чьей-то лапы. — Здесь проходил лев. Старый, грузный… запоминай. Тебе придётся их выслеживать самому.        — И зачем тебе лев?        — Увидишь.        Они шли по следам. Ахиллес про себя надеялся, что лев сбежит, услышав их запах — Хирон перемотал свою рану под рёбрами, и от повязок удушливо несло травами. Вскоре они наткнулись на следы недавней охоты: зверь задрал какое-то копытное, судя по следам, совсем небольшое, и кровавый след вёл к небольшой скале, с которой свисали корни деревьев. Хирон наложил стрелу на тетиву.        — Иди, — велел он Ахиллесу. — Вымани его. Если он не потрудился утащить добычу подальше, он давно не ел. Голод сделает его безрассудным.        Ахиллес, не спрашивая разрешения, набросил шкуру на лошадиную спину Хирона. Стало зябко, и он растёр плечи, тут же гусиной кожей пошедшие. Он, ступая так тихо, как только мог, стал подходить к скале. Не то чтобы он боялся. Ахиллесу даже было интересно, что будет с Хироном, если его вдруг убьёт этот лев. Наверное, мама придёт ругаться. Не потому что хочет. Но ведь с отцом она ругалась, когда видела, что он прилюдно говорит о нём плохо, значит, и с Хироном тоже…        Лев лежал под корнями и грыз косулю. Вся его морда с обрюзгшей, висящей кожей была в красном. Он оторвался от оленя. Ахиллес посмотрел в его светлые, как будто с бельмом, глаза. И вправду старый. Грива на шее была седой по краям. На боку какие-то шрамы.        Ахиллес поднял с земли небольшой камешек и швырнул в льва, метя в нос. Он зарычал. Ахиллес побежал прочь, глазами ища подходящее дерево. Лев понёсся за ним; он слышал его грузные прыжки. Раздался свист тетивы и такой жуткий вопль, что Ахиллес похолодел. Он повернулся. Стрела вошла льву в глаз, и край её наконечника виднелся из шерсти…        Лев упал набок. Хирон лениво подошёл к нему и, согнув лошадиные ноги, сел рядом.        — Вытащи стрелу, — велел кентавр.        Стрела не поддавалась. Застряла, наверное, в черепе… Ахиллесу пришлось упереться в голову ногой, чтобы наконец-то её вытянуть. Когда вышло — он едва не упал на спину. Потом он стал крутить стрелу в руках. Она не такая, как у людей. Она длиннее, тяжелее и наощупь холодная и плотная, словно вся металлическая.        — И тебе… — Хирон ножом вскрывал бок льва; что-то внутри туши оторвалось, и на его руки брызнуло красным. — …не противен вид мёртвого?        — Да что тут противного, — Ахиллес думал, сильно ли ему достанется, если он оставит стрелу себе, а не отдаст Хирону. — Туша как туша. Когда рыбаки привозят отцу гнилую рыбу, которую Псамафа на берег выбрасывает, вот тогда противно.        — Этого я и боялся… — Хирон выдохнул. — Подойди сюда.        Ахиллес переступил хвост льва. Он увидел, что мясо с рёбер льва срезано, и кость, вся розово-красная, торчит наружу. Хирон, держа кровоточащее мясо в руке, пытался разрезать его на полоски. Устав от этого, самую тонкую он протянул Ахиллесу и велел:        — Ешь.        Ахиллес отступил на него на шаг. Потом — на второй. Похоже, Хирон не только гниёт заживо, но ещё и с ума сходит. Иначе бы не стал предлагать. О чём он только думает?..        — Я не буду, — глухо ответил Ахиллес, посмотрев на него исподлобья. Не может же он говорить серьёзно. Это, наверное, какая-нибудь проверка. Может, так и решают, кого из полубогов записать в герои, а кого — в чудовища…        — Ты спрашивал, что у меня за «чернота»? — рука Хирона стала дрожать, и ему пришлось её опустить. — Это яд Гидры. Геракл выстрелил в меня, когда я по глупости помогал ему отбиться от кентавров. Наконечник стрелы пропитан ядом Гидры. Он застрял в кости, и его нельзя вытащить.        — Ну, не повезло, — Ахиллес закрылся руками. — Только с чего это стрелял Геракл, а сырое мясо должен есть я?        — Геракл считал, что он вправе забирать жизни, потому что он — подобие бога. Но полубог — это зверь в человечьей шкуре. И если есть на свете зверь страшнее Геракла, то только ты, — сказал Хирон; Ахиллес крупно вздрогнул, как от пощёчины. — Вижу, ты и сам это знаешь. Сам чувствуешь. Запомни это чувство. Носи в себе до последнего вздоха. И не смей забывать. Это, — Хирон потряс полоску мяса, бурого и сочащегося, — …поможет тебе запомнить.        Ахиллес сел рядом. Дрожащими — он никогда не думал, что у человека могут так сильно дрожать руки; они так дрожали только у Патрокла, когда ему в кошмарах виделся этот проклятый Клитоним — руками он вцепился в мясо. Оно ещё тёплое. Что-то в животе сжалось, и Ахиллес почувствовал на языке жгучий привкус желчи. Он шумно сглотнул.        — У Геракла… были друзья? — спросил Ахиллес.        — Были. До момента, когда Геракл считал себя оскорблённым. И те, кто его оскорблял, умирали. Страшной и мучительной смертью.        Ахиллес подумал о Патрокле. Что бы он сделал на месте Ахиллеса? Но это глупый вопрос: к нему, конечно, не стали бы так относиться, потому что Патрокл — хороший человек. А Ахиллес, как Хирон говорит и как, видимо, считает отец — зверь. Не хотелось думать, конечно, что отец может быть прав, но… но… вдруг он и правда поднимет руку на Патрокла… Геракл ведь, как говорят, хотел убить Теламона только потому что он взбежал на стену Трои первее… от этих мыслей глаза стали влажными. Ахиллес укусил себя за внутреннюю сторону щеки, чтобы успокоиться. Он не будет плакать при Хироне. От него слёз не дождутся.        — А как же… настоящие чудовища? Ими же должны быть дети Тартара, — вспомнил Ахиллес и схватился за это воспоминание. — Или Геи. Или Ночи. А я… я ведь не такой.        — Нет чудовищ настоящих и ненастоящих, — ровно ответил Хирон. — Все чудовища — это полубоги. Все полубоги могут стать чудовищами. Поэтому ешь. Запомни, что такое кровь. И впредь вспоминай всякий раз, когда захочешь испачкать в ней руки.        Он не будет Гераклом. Он не будет убивать друзей только за то, что те смотрят неправильно. Пусть он и зверь, но зверя можно держать на привязи.        Ахиллес зажмурился и, укусив жёсткую, отвратительно волокнистую полосу мяса, рванул её зубами.

* * *

       Того льва и всех следующих они тащили в пещеру: в её глубине достаточно прохладно, чтобы мясо хранилось дольше. Любой разумный человек — или бог, раз уж людей здесь нет — оставил бы мясо сушиться на солнце, щедро натерев солью. Но Хирон считал, что Ахиллес должен видеть целую тушу, от которой отрезают куски. А ещё лучше — отрезать их самому        Ахиллес боялся представить, что на всё это сказал бы Патрокл. Но он сам… ему без разницы. Он не чувствовал страха. Только лёгкое отвращение, когда загустевшая свернувшаяся кровь пачкает пальцы. И стыд за то, что не видит в этом того ужаса, который люди испытывают перед всеми, кто смеет есть сырое мясо.        Хирон занимался только «завтраками» и гимнастикой. Ахиллесу наконец-то дали в руки палки, заменявшие ученикам оружие. Радовался он, правда, недолго: Хирон сказал, что тот, кто показывал ему приёмы, справился на удивление неплохо… а потом предложил напасть на себя. Ахиллес подумал, что вот, сейчас он ему покажет — и в итоге получил столько синяков, что не знал, как они на нём помещаются. Хирона он достал только один раз. Край жерди скользяще ударил его по запястью. Но этого оказалось достаточно, чтобы через полдня на нём расцвёл такой чёрный синяк, каких Ахиллес ещё не видел.        В остальное время Хирон лежал в пещере с мокрой тряпицей на лбу и пил удушливо пахнущий отвар, в котором плавали красные лепестки. Филира говорила, что яд причиняет ему такую боль, что даже дышать невыносимо. В «хорошие» дни Хирон всё-таки делал над собой усилие и вёл Ахиллеса искать травы. Но для Ахиллеса они были «плохими».        — Видишь? — Хирон своим посохом — он был длинным, как копьё — указал на лезущие из земли широкие зелёные листья. — Это дикий чеснок. Им можно изгнать кишечных паразитов. Нарви листьев побольше. Как вернёмся — сделаешь из них отвар, чтобы ничем от сырого мяса не заразиться.        Ахиллес запоминал всё это не потому что ему интересно. И не потому что собирался кого-то лечить — звери вроде него могут только калечить. Но Хирон спрашивал, и спрашивал строго. Не бил — да и если бы ударил, то Ахиллес ударит в ответ: ни один бог не запретит ему защищаться. Но всю душу вытряхивал. И почему-то особенно настойчиво говорил ему запоминать растения вроде болотной мяты, полыни, сильфия и водосбора.        — Ими можно изгнать нежеланный плод из женского чрева, — сказал на расспросы Хирон. — Семена водосбора — самые щадящие, но они помогут только в первые два-три дня. Сильфий сильнее, но если дать слишком много, то она будет мучиться животом, и кровь может пойти из носа и даже оказаться в моче… отвар из болотной мяты и полыни может изгнать и сформировавшийся плод, но это всегда большой риск. Хватит клевать носом, Ахиллес, — позвал Хирон. — Не стану предсказывать по поводу остальных, но вот за этот урок ты меня точно поблагодаришь.        Ахиллес не знал, зачем Хирон всё это рассказывает. Мать говорила про два жребия, но ни в одном из них Ахиллес не был женат. Да и не хотел он жениться. Ему и одному хорошо. Ему никто не нужен, кроме Патрокла и, может быть, Ксанфа и Балия.        На занятия всем, что не бой и травы, Ахиллес ходил без Хирона. В гору поднималась крутая тропа, которая вела к поставленному среди гранатовых деревьев мраморному жертвеннику, расколовшемуся от времени. Там его ждала Каллиопа. Она была высокая — даже немного выше матери, — и золотые волосы у неё с лица убирал душистый лавровый венок. Обычно она сидела на алтаре, а Ахиллес — перед ней на овечьей шкуре. В первую охоту Хирон её запачкал. Ахиллес, хоть Филира и дала ему кусок какой-то скользкой штуки, похожей на мягкий скользкий камень, которую назвала «египетским мылом», так и не очистил его от засохшей крови, и в одеяла эта шкура не годилась.        На первой встрече Каллиопа выспрашивала у него всё, что он знает. Ахиллес сначала рассказывал ей то, что ему говорил Фебодор, но её это не устроило: она требовала, чтобы Ахиллес «перестал думать и отвечал всё, что приходит ему в голову». Когда запас его знаний иссяк, Каллиопа прикрыла глаза и кивнула сама себе.        — У тебя хорошая память, — сказала она. — Твои ошибки понятны.        — А где я ошибся?        — Ты сам — нигде. Люди в целом ошибаются, когда забывают, что рассказы, которые вы называете «мифами» — не развлечение, а обучение надёжному пути мысли, — отец тоже в речах на месяц Гермеса постоянно говорил о «надёжном пути мысли», но Ахиллес так и не понял, что это такое. — Вполне понятно, почему люди предпочитают их развлекательную сторону, искажая остальное. Но тебе придётся опираться на них чаще, чем людям. Для тебя искажения — непозволительная роскошь.        В отличие от Фебодора, Каллиопа учила его не только петь под музыку гимны и рассказы. Она, принеся восковые таблички, показала Ахиллесу, как можно записывать слова так, чтобы они остались после того, как ты закончишь говорить. Ещё она чертила на песке карту и отмечала подписанными точками города — и те, о которых Ахиллес слышал, и те, про которые во Фтии ничего не знали.        — Твоя судьба поведёт тебя далеко за пределы Фтии, — говорила она, показывая на берег континента «Азии» — она была такой огромной, что Каллиопа, в отличии от Фессалии, Эпира, Аттики и Пелопонесса, не трудилась рисовать её всю. — В твоих интересах знать, чем отличается быт разных полисов и народов.        Остро заточенной палочкой она обвела огромную область на юге Пелопонесса, в которой в левой верхней четверти стояла точка, подписанная как «Спарта».        — Это — Лакония. Плодородная равнина, управляющаяся из полиса Спарты, — сказала Каллиопа. — Из всех южных областей её уклад ближе всего к привычному тебе. Спартой правит царь Менелай, который получил власть от царя Тиндарея, потому что его названная дочь, Елена, выбрала Менелая в мужья…        — Тиндарей, Тиндарей… — пробормотал Ахиллес. — У Тиндарея же есть свои сыновья? Диоскуры? Разве они погибли?        — Спартанский обычай позволяет царю выбирать не первого законного сына, но того, кого он считает наиболее способным к правлению. Зная непостоянную натуру Кастора и Полидевка, Тиндарей стал готовить к правлению Менелая и Елену, — спокойно объяснила Каллиопа. — К тому же, Аполлон говорил, что Диоскуры погибнут задолго до того, как не станет Тиндарея.        — Как? — спросил Ахиллес: не то чтобы ему важна смерть двух незнакомых героев… но вдруг из этого получится хорошая песня. Обычно из смертей героев выходят хорошие песни.        — Из-за своей похоти и гордыни. Они похитят невест своих двоюродных братьев, совершив насилие не только над этими женщинами, но и над святыней Геры — помолвкой и браком. Даже отец не спасёт их… — Каллиопа обвела другие области — север и северо-запад Пелопонесса. — Арголида и Микены покажутся тебе незнакомыми. Они богаты металлом и морем, но не землёй и зерном. Рабов у них намного больше, чем слуг, ведь из-за доступа к морю их проще угнать из чужих земель и перекупить. Своих жён они считают не хозяйками дома, но ключницами, подчинёнными им. Совет старейшин подаёт царю советы, но не может перечить ему, а народного собрания там не знают вовсе.        Ахиллес поморщился. Не то чтобы он знал, как управляется Фтия — это Менесфий хвалился, что его отец на все советы берёт; Ахиллес для отца всегда был дворовой собакой. Но вроде бы во Фтии слушали всех, у кого есть хоть клочок земли. И отец не стал бы царём, если бы на это не согласились сами фтийцы…        — И, наконец, Аттика, — Каллиопа обвела землю, соединённую с Пелопонессом узкой полоской земли; она была севернее Спарты, но куда южнее Фтии. — Афины, любимейший из полисов моей полусестры… к ним примыкают острова в Эгейском море, которым торговля с Афинами обещает процветание, незнакомое прежде. Афины контролируют плодородную землю Аттики и достаточно близки к морю, чтобы содержать корабли. Пока что Микены богаче Афин, но вопрос времени, когда древний полис Персея уступит им первое место. Афиняне настолько богаты, что не нуждаются в работе своих женщин. Почти всю их работу выполняют рабы. Они считают, что мужчине прилично только возделывать свою землю и править. Царь для них — лишь выбранный предводитель, отвечающий перед народом.        Про это слушать куда интереснее, чем про бесконечные — и, на вкус Ахиллеса, бесконечно одинаковые — травы Хирона. К тому же, Каллиопа учила его складывать песни куда внимательнее, чем мог бы научить Фебодор. От неё Ахиллес узнал, что слоги бывают длинными и короткими, и как разные их сочетания — «расплетения», как говорила сама Каллиопа — рождают разные «метры». И как одним количеством слогов в строчке можно показать, что ты говоришь, как обычный человек, или славишь богов длинной и изысканной песней…        Занятия с Каллиопой — единственная отдушина Ахиллеса.        В остальное время ему почти не с кем разговаривать. На Хирона лишний раз смотреть не хотелось. Филира занята остальным хозяйством и этой чёрной кобылой, которую звали «Гиппой» — более глупого имени и выдумать нельзя. Это как назвать собаку «Собакой». Да и о чём им говорить? Ни она его не знала, ни он — её. Ахиллесу только и оставалось, что слоняться вокруг пещеры или, взяв настоящее копьё, пробовать охотиться — Хирон не давал ему ужинать, но не мог отобрать, если Ахиллес забивал какого-нибудь зайца и зажаривал его на огне.        В общем, когда от него отставал Хирон и не приходило время идти к Каллиопе, про Ахиллеса забывали. Вроде всё так же, как было во Фтии. Вроде всё так же, но во Фтии Ахиллесу не приходилось плакать от одиночества — точно не с тех пор, как появился Патрокл. А на Пелионе… на Пелионе его каждую ночь тянуло свернуться, как побитая собака, и выть на луну. Конечно, он так не делал. Тогда Хирон поймёт, что победил. Пусть Ахиллес и не мог сказать, за что именно они сражались. Он просто не хотел подчиняться.        Только иногда, когда Хирон и Филира думали, что он уснул и не может их услышать, они разговаривали. Почти что ругались.        — Я не собираюсь учить тебя, как обращаться с твоими воспитанниками, — увещевала сына Филира. — Но, может, к нему ты будешь хоть немного мягче? Сам видишь, что мальчик совсем не избалован. Его бы, наоборот, хоть иногда баловали…        — Ты сейчас ровно это и делаешь, — с раздражением отвечал ей Хирон. — Поверь, я этого тоже не хочу. Но если я позволю ему забыть, кто он такой — мы получим второго Геракла. Боги видят, мир этого больше не выдержит…        — Не хочешь, значит? — Ахиллес слышал в голосе Филиры жестокую усмешку. — Думаешь, этим можно оправдываться? Не ты ли показал Фетиде, что всем плевать на желания? Говорю же: мне всё равно. Изуродовал мать — уродуй и сына, почему нет! Только не жалуйся больше, что Харикло тебя оставила.        Обычно после таких разговоров Ахиллес слышал уходящие шаги: Филира пропадала на ближайшие несколько дней, Гиппа паслась одна, и её недоуздок волочился по земле, а Хирон окончательно переставал сдерживаться на тренировках. Это даже к лучшему. Ахиллес не сдерживался тоже. И чем больше времени он проводил на Пелионе — тем больше синяков было на Хироне.        Теперь Ахиллес понимал, почему мать сказала, что Патроклу здесь не место. Он бы точно увещевал Ахиллеса, что он должен быть к Хирону снисходительным, что ему тоже больно, и что Ахиллес, пусть и не обязан чтить Хирона, не должен ему так вредить… хорошо, что здесь нет Патрокла. Может, к людям всё это и можно применить. Каллиопа ведь говорила, что боги наслали на них множество несчастий в наказание за то, что Прометей подарил им огонь. Но богов — тем более вроде Хирона, — наказывать не за что. Значит, и Ахиллесу незачем его щадить.        Да и, на самом деле, не очень-то Ахиллес радовался, даже когда ему удавалось отлупить Хирона. Не этого он хотел. Он и вставать-то по утрам не хотел. По-настоящему он хотел только домой, но кто же его опустит? Хирону всё равно, чего он хочет. И Каллиопа, даже ей сказать, вряд ли что-то сделает. Ведь это «надёжный путь мысли» — подчиняться богам и наставникам и не сметь просить о большем, чем тебе дают, если только нужда не раздавила. Но Ахиллес не просил крох со стола даже тогда, когда был совсем неразумным ребёнком. Теперь, когда ему дали в руки копьё, он тем более не собирался этим заниматься.        Его хитон быстро истрепался. Ахиллес пытался его зашивать — благо, Филира всегда готова поделиться иголками и нитками, — но на каждую защиту прореху появлялись две новых. Тогда он начал охотиться. Лук ему не дали — лук всегда был оружием трусов и слабаков. У Ахиллеса было только копьё. Конечно, его можно бросить в животное, но в основном они прятались в лесах, и там легко попасть в ветки и упустить добычу. Просто догнать их тоже не получалось — они делали рывки так быстро, что Ахиллес сначала не мог их настигнуть, а потом терял из виду.        Тогда Ахиллес стал делать по-другому. Начал он с горных коз — за ними проще следить. Ахиллес находил одиноко пасущуюся козу или вспугивал стадо и начинал преследовать. Он не делал рывков, чтобы сберечь свои силы и вернее измотать животное. Так могло продолжаться долго. Но рано или поздно животное выдыхалось, Ахиллес добивал его ударом в глаз — так они мучились меньше и обмякали быстрее; он не понимал, почему на жертвоприношениях принято резать шеи и держать, пока жертва бьётся в агонии — и, связав передние ноги и закинув на плечи, тащил тушу в пещеру. Это давалось Ахиллесу сложнее, чем козу убить. И они тяжёлые, и задние копыта цеплялись за землю.        К зиме у него было подобие длинного хитона, сшитое из козьих шкур мехом внутрь, кожаные «носки», чтобы ноги не мёрзли, и плащ из шкуры молодого льва, которую он снимал несколько дней и из-за которой рукоятью ножа натёр на ладонях мозоли. Простая бечёвка всё это не держала, и пришлось сделать шнур, который он оборачивал вокруг себя несколько раз. На этот шнур он подвешивал карманы для трав и охотничьего ножа и, продев через пустые глазницы, собачий череп. Череп был ему не нужен, но Ахиллесу нравилось его трогать.        Зимой он помогал Филире таскать воду — Гиппу она больше не водила наружу, а лошади пьют очень много. Воду он брал из озерца со статуей рогатого охотника. Когда он замер над водой достаточно долго, чтобы она успокоилась и позволила разглядеть себя, Ахиллес едва узнал человека в отражении. Ему говорили, что он похож на мать, но перед собой он видел не потомка морской нимфы. Он похож на фракийца. Там, говорят, люди до сих пор живут в пещерах, как до Прометея, одеваются в животные шкуры и пожирают друг друга, словно зверьё…        Ахиллес почувствовал, как горло сдавило, и бросил в озеро камень. Вода пошла кругами, и отражающиеся в ней голые ветви деревьев задрожали.        Ему стыдно ходить в шкурах к Каллиопе. Он пытался выпросить у Филиры — не у Хирона; он не собирался унижаться перед Хироном — хоть что-то из льна или шерсти. Даже старое и рваное, забытое женой Хирона, которая вроде бы ушла… Филира качала головой и прятала глаза. Ахиллес вздыхал. И, когда сидел перед Каллиопой, прятал лицо за львиной мордой, чтобы не видеть на её лице отвращения перед зверёнышем, который звался Ахиллесом.        — То, что ты вынужден кормиться охотой, не делает тебя меньше человеком, — снисходительно сказала Каллиопа; похоже, ей было необязательно видеть глаза Ахиллеса, чтобы понять, о чём он думает. — Гиакинф всё своё время проводил на охоте, но никто не смог бы назвать его дикарём.        — Гиакинф — это кто? — Ахиллес слышал это имя, но ничего не помнил.        — Спартанский царевич, младший сын царя Амикла. У него был старший брат Аргал, который обладал всем, что лакедемоняне считают приличным мужчине. Гиакинф большую часть жизни был предоставлен самому себе, и его любимым занятием стала одинокая охота на Тайгете.        — Ты знала его? — спросил Ахиллес: обычно Каллиопа не рассказывала в таких подробностях о людях, тем более живших давно.        — Немного. Мы виделись один раз. Аполлона срочно призвали на Олимп, и кто-то должен был оторвать его от Гиакинфа… — Каллиопа коротко улыбнулась; её улыбки за все их занятия можно пересчитать по пальцам одной руки. — Мне кажется, Гиакинф был единственным, кто любил Аполлона со всеми его пороками. От кого он не прятался и кому не показывал себя лучше, чем есть на самом деле. Аполлон даже надеялся выпросить для Гиакинфа бессмертие…        — Видимо, не выпросил, — заметил Ахиллес.        — Нет, — Каллиопа покачала головой. — Гиакинфа добивался Зефир, но тот предпочёл ему Аполлона. И в день, когда Аполлон и Гиакинф соревновались в метании диска, западный ветер направил бросок Аполлона в голову Гиакинфу… ты уже знаешь, что в таких случаях скверну убийства принимают оба. Но кого ты считаешь более виновным?        — Аполлона, — ответил Ахиллес, не раздумывая.        Каллиопа удивлённо подняла брови.        — Гиакинф же был человеком, да? — продолжил Ахиллес, почесав волосы — боги, как же у него путались волосы, Феникса бы удар хватил… — Он ведь ничего не мог сделать против Зефира. И если Зефир — божок, происходящий от младших титанов, то Аполлон, как олимпиец, мог бы ему приказать оставить Гиакинфа в покое. Или пригрозить ему снять шкуру, как Марсию… Аполлон должен был его защитить. Или хотя бы не соревноваться с ним. Зачем им вообще соревноваться? Хоть бы диск по прямой кидал. И, когда увидел, что он возвращается, закрыл Гиакинфа собой. Аполлон ведь бог. У него бы даже шрамов не осталось…        Каллиопа слушала его со странным лицом. Её руки с проступившими костяшками комкали складки блестящих одежд, и плечи ссутулились, как будто на них навалилась тяжесть. Ахиллес осёкся. Он ещё не видел, чтобы Каллиопа была такой, даже если он нёс откровенную чушь…        — …извини, — Ахиллес повинился. — Я говорю недостойные глупости. И не хотел ругать твоего друга.        — Нет, нет… я рада, что ты говоришь открыто, — Каллиопа махнула рукой. — Пусть ты и не прав. Если смотреть на вещи трезво, то более опасен тот, кто имел намерение убить, и именно он должен быть сильнее наказан.        — А… — Ахиллес прикусил щёку.        — Знаешь, что меня удивило? — Каллиопа вздохнула и сцепила руки в замок. — Ты рассуждаешь точно так же, как Аполлон. Сколько лет прошло, а он каждый год возвращается в день его смерти на гору в полном одиночестве. И носит гиацинты в волосах… иногда мне кажется, что Аполлон будет ненавидеть себя до скончания вечности. Страшная судьба для бога, не находишь?        — Зато ненависть не даст ему забыть, — сказал Ахиллес, почувствовав, как сердце почему-то сжалось. — И, пока он помнит, он не даст забыть остальным. Раз уж убил Гиакинфа — пусть хоть прославит его, а не делает вид, будто ничего не было.        Не то чтобы Ахиллесу было дело до Аполлона и его мёртвого любовника. У него другие заботы. В тот день он впервые загнал оленя и притащил в пещеру, чтобы Филира его мясо для похлёбки брала, а он сам подстелил под постель шкуру побольше. Когда он так уставал, Ахиллес обычно валился и засыпал без снов. Но на этот раз он почему-то ворочился, и удушливый запах гнили от Хирона не помогал.        Ахиллес трогал собачий череп, который берёг для Патрокла, и думал: а как он там? Годы идут, пока Ахиллес торчит на этой проклятой горе. У Патрокла, должно быть, уже борода расти начала. Да и увидятся ли они вообще? Вдруг отец его и Менетия выгонит, когда Патрокл скажет, что не хочет всю жизнь прислуживать Менесфию? Или они уйдут сами куда-нибудь на север, где поля невспаханы и люди не ищут милости богов? Или случится поветрие, или за ним придут из Опунта родичи этого проклятого Клитонима…        Ахиллес выбрался из-под шкур. Он схватил металлическую чашку, стенки которой сделаны волнами, словно ракушки, и, тихо пройдя мимо Хирона — он спал у входа в прохладные глубины пещеры; говорил, что холод замедляет действие ядов, — скользнул за перегородки. Вино хранили закупоренным в амфорах, но часть, чтобы быстро подавать к столу, лили в меха, которые подвешивали у стен. Ахиллес откупорил мех, плеснул в чашу и, наощупь его закрыв, пошёл к выходу из пещеры. В передней стоя спала Гиппа.        Ночь сегодня была тёмная: луна не появилась, и на небе остались только звёзды, которые на Пелионе казались такими близкими, будто их можно сбить рукою. Ахиллес вскарабкался к ясеню и, найдя звезду Киносуры, встал к ней спиной и чуть-чуть, совсем немного, вправо. Вроде бы отсюда до Парнаса надо идти на юго-запад. Но Ахиллес не был уверен, что нашёл нужную звезду. Это как с травами — общее ещё можно запомнить, но на детали ему терпения не хватало.        — О Аполлон, сын многопрославленной Лето! — начал Ахиллес, протянув к звёздам чашу — руки дрожали то ли от пронизывающего холодного ветра, то ли ещё от чего-то. — Ты, сладко поющий, зришь сквозь плетение Мойр! Мне нечего тебе больше дать, кроме кислого, как чёрная желчь, вина…        «Вино как чёрная желчь». Надо будет это запомнить. Из этого можно сделать что-то интересное…        — Пусть Хирон решит, что устал от меня. Дай мне вернуться домой, — попросил Ахиллес, представляя комнату со стащенными друг к другу перинами с окном, выходящим в сад. — И застать Патрокла в добром здоровье. Пожалуйста. Пожалуйста…        Ахиллес с отрывистым вздохом опрокинул вино на землю. Он повернулся. За его плечом стояла Гиппа, бессмысленным взглядом глядящая на тёмное пятно на траве. Глаза у неё не чёрные, как обычно у лошадей вороной масти, а серо-голубые. Может, дело в неверном свете звёзд, но сейчас они казались Ахиллесу не лошадиными, а людскими.

* * *

       — Да нам плевать, чего ты хочешь! — Ахиллеса разбудил грубый незнакомый окрик.        У Хирона почти не бывало посетителей. На Пелионе жили кентавры, и местные нимфы не прятались от чужих взглядов, но все они как будто сговорились избегать Хирона. Ахиллес натыкался на других обитателей горы только во время охоты на львов — Ахиллес тратил несколько дней, чтобы выследить добычу и вернуться обратно. Так что любопытство пересилило желание выспаться. Ахиллес накинул львиную шкуру, чтобы не одеваться, и высунулся из своего закутка.        К счастью, Хирон не задвинул за собой ширмы. Двое кентавров поддерживали третьего, который выглядел так, будто его избили толпой. Хирон сцепил руки за спиной и напряг жилы так, что на них, скорее всего, останутся синяки.        — Слушай, старик, — похоже, уважать Хирона на этой горе должен только Ахиллес. — Знали бы, к кому ещё идти, не тащились бы к тебе. Ты не поможешь — он умрёт. Можешь лежать и скулить хоть до скончания веков, нам плевать. Но если гераклова отрава оставила в тебе хоть каплю чести, Ореста ты вылечишь.        Хирон вздохнул. Посмотрел через плечо и заметил Ахиллеса раньше, чем тот бросился обратно на свою лежанку. Не хотелось, чтобы его в это втягивали. Но чем ближе боги — тем больше всем плевать, чего ты хочешь…        — Я — нет. Мой ученик — возможно. Ахиллес! — как скотину звал, ей богу. — Иди сюда.        — Можно я оденусь?! — рыкнул Ахиллес, пытаясь найти что-нибудь полегче: близилось лето, и днём в его «одеяниях» будет душно, как в гефестовой кузнице…        — Нет. Иди сюда сейчас же!        Ахиллес про себя проклял Хирона и, подвязав под грудью бывшие лапы, вышел в переднюю. Бедняге — Оресту, кажется — и правда досталось. Он стоял, поджав под себя переднюю правую ногу, и левая рука как-то нехорошо болталась, словно там сломана кость. Глаза залиты кровью из рассечённого лба.        — Освободи стол от инструментов и пододвинь узкой стороной к левому краю этого, — Хирон постучал костяшкой пальца по столу с желобами.        Ахиллес свернул ткань с инструментами и свалил их на крышку одного из ящиков. Он сдвинул столы так, чтобы они стали напоминать заглавную «гамму». Кентавры взвалили раненного товарища на них, стараясь не трогать больную ногу.        — Я отпущу его, когда ему станет лучше, — сказал Хирон кентаврам и кивнул на выход; те, одарив его хмурыми взглядами, убрались. — А ты — принеси неразбавленного вина, чтобы промыть раны.        — Может, хоть раз сам что-то сделаешь? — огрызнулся Ахиллес: он не собирался никого лечить. Звери не лечат. — Руки отрава тебе не отняла!        — Я должен был заставить тебя ухаживать за собой ещё четыре года назад, — Хирон разжигал жаровню и говорил, даже не смотря на него. — Благодари богов, что я тебя пощадил.        — Чем так жить, лучше уж к Аиду сбежать, — с вызовом сказал Ахиллес.        Хирон вдруг рассмеялся — хрипло и лающе. Рёбра вздымались и опускались. Он смеялся слишком долго, слишком громко, слишком… да просто слишком. Ахиллес отступил на шаг, на второй. Подумал, не сошёл ли Хирон с ума… но очевидно, что сошёл: Ахиллес понял это ещё не первой охоте. Вопрос только в том, насколько сильно.        — А зачем, ты думаешь, я согласился учить ещё одного неблагодарного зверёныша? — Хирон успокоился; в уголках его запавших, красных от лопнувших сосудов глаз стояли слёзы. — Думаешь, я соскучился по Гераклу, Ясону… всем этим гордецам, по которым Тартар плачет? Ты и есть мой побег в Аид…        — Что ты несёшь? — глухо спросил Ахиллес.        — Давай заключим сделку. Если ты поставишь Ореста на ноги — я расскажу. Если нет — унесу эту тайну в могилу, как и должен…        Ахиллес тряхнул головой, подошёл к Хирону и протянул руку.        — Давай, — согласился он. — Поклянись, что ничего не утаишь. Даже если это тебя обесславит.        — Смеешь требовать клятв от наставника?        — Из-за того, что ты от меня скрываешь, твоя жена от тебя ушла. Твои друзья от тебя отвернулись. Твоя мать тебя терпит, но уже не любит, — Ахиллес понимал, что говорил жестокие вещи, но ему было всё равно: звери могут быть друзьями богам и людям, но Хирон не пытался его приручить. — Слава — это всё, что у тебя осталось. И ты не откажешься от неё только из-за незнакомого кентавра.        Хирон скривил лицо в муке, не в силах скрыть, что его задело за живое. И сжал руку Ахиллеса, закрепив клятву.