Ревность богов

У Ореста сломана рука, глубоко рассечён лоб и ушиблена нога. Он метался, тупо озирался по сторонам и иногда кричал среди ночи. Ахиллес из-за этих криков заворачивал голову в овечью шкуру и завидовал коновалам из Фтии, у которых всегда оставалась возможность развести руками и сказать: «Тут только добивать, чтобы дальше не мучить».        Порез на лице пришлось зашивать. Для того, чтобы Орест не дёргался, Ахиллес — конечно, Ахиллес; Хирон и пальцем не шевелил, только указания раздавал, которые только отвлекали — влил ему в губы макового настоя. Кривую медную иглу он прокалил на огне, а вместо нитей использовал высохшие жилы. Это оказалось легче, чем думал Ахиллес. Помогало, что он уже работал со шкурами и кожами. После того, как шов был закончен, Хирон велел раз в день промывать его кипячённой водой и потом оставлять сверху чистую тряпицу, смоченную в отваре из ромашки и мяты.        Серебряный сосуд с ромашкой и мятой вообще не покидал медленно горящей жаровни: перед сном Ахиллес кидал туда свежие травы, а утром, переставив её на разожжённый очаг, бросал туда бинты и мешал их не меньше четверти часа. Потом их приходилось распрямить, насколько это можно сделать палками, чтобы они быстрее остыли. После этого Ахиллес менял бинты на ноге, которым перемотан ушиб Ореста, на свежие и пропитанные. Те, которые снимали, приходилось каждый день стирать с золой и щёлочью, от которой ело руки.        Больше всего Ахиллес ненавидел менять перевязь перелома. Хирон не трудился показать, как это нужно делать, а на слух понимать его «у локтя сжимай сильнее, ослабь на запястье, бинт для фиксации лучевой кости строго по углублению ладони» было ещё сложнее, чем голыми руками задушить льва. К тому же, их приходилось менять, следуя за тем, как отекает рука…        Первую неделю Орест не приходил в себя, даже если казалось, что он бодрствует. Хирон велел поить его козьим молоком, якобы облегчающим срастание костей, в котором разведены мёд, чтобы поддерживать силы, и немного настоя полыни, чтобы его не рвало. Орест не выглядел как кто-то, кто мучается животом, но Хирон сказал, что у него сотрясение головы, и оно может вызывать рвоту.        Кажется, это был первый раз в жизни, когда Ахиллес был искренне благодарен матери. Даже не ей, а её крови. Он в детстве часто неудачно падал и получал по голове от Менесфия, но ничего похожего на «сотрясение» за собой не замечал.        Орест по-настоящему пришёл в себя только через неделю. Со столов его сняли, когда Ахиллес наложил первую повязку на руку и компресс на ногу, и перенесли на оленью шкуру близ ахиллесова закутка. Ореста тут же потянуло трогать шов на лице. К счастью, Ахиллес был рядом, и быстрее, чем кентавр потянулся своими широкими ладонями, заросшими жёсткими русыми волосами с тыльной стороны, шлёпнул его по руке.        — Я тебе уже промывал сегодня порез, — предупредил Ахиллес. — Второй раз делать не буду.        — …а где Алкафой? — Орест замотал головой. — Офиофонт?        — Твои дружки?        У Ореста лошадиные уши — они вырастали из мест, к которым крепятся людские раковины, и двигались так же свободно, как у коней. Наверное, из-за этих ушей у него густые и жёсткие бакенбарды, хотя борода откровенно жидкая, а усов вовсе нет. Глаза у него больше человечьих, и радужка в них затапливала белок почти целиком. Он отличался от Хирона, лицо которого такое же, как у людей. Или, вернее, это Хирон отличался от нормальных кентавров…        — Можно и так сказать, — Орест посмотрел на свою руку, перехваченную компрессом. — Сильно же мне досталось от этих людишек… мы хоть победили?        — Понятия не имею, — Ахиллес подпёр кулаком щёку. — Всё, что я знаю — тебя притащили без сознания. У тебя сломана рука, останется шрам на всё лицо и ушиблена нога. Руку не напрягай, а то кости сместишь. И не вздумай бегать даже рысью, если не хочешь охрометь.        — Как скажешь, Асклепий!.. — Орест обнажил жёлтые зубы в улыбке, но слишком напряг разрезанную щёку и зашипел. — А где я, собственно?..        Высокая фигура Хирона появилась в проходе, загородив свет. Орест посмотрел на него удивлённо, даже уши поджал. Хирон подошёл к жаровне, на которой томился успокаивающий отвар, сдвинул через плотную тряпицу крышку и, вытащив из сумки охапку ромашек, стал срывать цветки со стеблей и бросать их в сосуд.        — Старики говорили, что ты отошёл от дел, — сказал Орест, выставив одно ухо. — Что изменилось, Кронид?        — Тебе не солгали, — Хирон даже не посмотрел на Ореста. Приятно видеть, что ему плевать не только на Ахиллеса. Хотя бы лицемером он не был. — Тобой занимается мой ученик.        Ахиллес натянуто улыбнулся. Орест посмотрел на него с подобием благодарности.        — Как тебя зовут?        — Ахиллес.        — Ну, губы у тебя вроде как есть. Тонковаты, конечно, но очень даже хорошенькие… — Орест фыркнул почти как лошадь.        Ах, да. За годы на Пелионе, разговаривая только с Каллиопой, Филирой и Хироном, он и забыл, что каждый встречный просто мечтает пошутить про его имя.        — Ещё одна такая шутка — и ты точно охромеешь, — пообещал Ахиллес.        Из-за Ореста у Ахиллеса не оставалось времени на охоту, и этим пришлось заняться Хирону. Приятно видеть, что старик наконец-то что-то делал своими руками, но Оресту от вида его синяков, полученных от самой попытки натянуть тетиву лука, становилось дурно. Это почти заставило Ахиллеса устыдиться своего злорадства. Почти — а потом он увидел, что Хирон, не найдя ничего лучше, притащил на крупе совсем молодую львицу, почти котёнка. И подумал, что нет. Звери, может, глупы и слишком скоры на гнев… но гниль они всегда чуют.        Из пещеры Ахиллес отлучался только к расколотому алтарю: Каллиопа рассказывала последнее, что казалось ей важным. Она предупредила, что в какой-то момент он найдёт здесь её сестру. И в один из дней там появилась Клио — муза с глазами холодными, как озерцо под статуей зимой. Она сидела прямо, как будто копьё проглотила, и хлопала себя по колену узкой ладонью. Тёмный фиалковый плащ она застёгивала под горлом, и от соседства с такой тьмой её лицо казалось белым, как мрамор.        — От тебя несёт кровью, — вместо приветствия сказала Клио.        В её голосе Ахиллес слышал металлические нотки, с какими меч бьётся о меч.        — Ну, извините, — он сел перед ней, скрестив ноги. — Делаю, что велят. Ваша сестра же этого хотела, верно?..        — Каллиопа — такая же невольница своей области, как все остальные боги, — Клио скривила губы в жёсткой усмешке. — Я не забочусь о должном. Пока Каллиопа поёт о славе, я подсчитываю, кто и чем за эту славу платит. Урок Каллиопы — это ремень. Ты можешь сделать его уздой, которой будешь править своей жизнью… а можешь подождать, пока его затянут тебе на шее.        — Так уж и править, — Ахиллес с прищуром поглядел на Клио: слишком сладкую ложь она предлагала. — Люди могут править землёй, зверями и варварами… но жизнью людей всегда правят боги.        — В это и должно верить, — кивнула Клио. — Но я не занимаюсь вопросами веры. Фетида уже сказала, что тебе предложен выбор. Зная её и Пелея, каждый из них будет тянуть себя в свою сторону, и эти стороны они меняют каждый миг… если ты будешь хорошим учеником — ты будешь выбирать не вслепую.        И они стали разговаривать. Ахиллес засиживался с Клио намного дольше, чем с Каллиопой, пусть она и не занималась музыкой. Отчасти — потому что не хотел возвращаться к припаркам и перевязкам. Он не имел ничего против Ореста, но забота о нём изводила. Отчасти — потому что с Клио просто приятно говорить. Не так, как с Патроклом — он больше слушал, и его голос всегда был теплее. Но после Хирона… после Хирона что угодно будет отдушиной.        На первый взгляд казалось, что Клио рассказывает всё то же, что Каллиопа. Но, как она и обещала, вопрос «кто поступил в соответствии с буквой обычая» больше не возникал. И Клио не боялась говорить про своих божественных родичей неприятную правду: что их, так же, как людей, много где ведёт похоть и жажда признания.        Именно поэтому, говорила Клио, Зевс заявляет права на смертных женщин из знатных родов, не останавливаясь ни перед кровным родством, ни перед нежеланием женщины. И поэтому Гера, своими гонениями якобы хранящая «святость брака», смотрит сквозь пальцы на дочерей Зевса и их матерей — ведь те даже мечтать не могут стать ей, матери двух его сыновей, ровней. Афина для женщин — не защитница, а тюремщица, держащая их в оковах обычаев так же, как попирает право первородства Аполлона и Ареса. А Афродиту «богиней любви» называют только поэты: на деле ей далеко не всегда интересно, есть ли меж теми, кого она сводит на ложе, любовь и согласие…        Так думали все люди — все, кроме самых безумных, приносят жертвы из почтения и страха в равных долях. Но слышать всё это приятно. Всё это кормило ахиллесова зверя, которого «нежная матерь», как должно петь в песнях, притащила на Пелион всё равно что в путах. Человеческая история, правда, отличалась не столь сильно, как представлял Ахиллес. Клио не стеснялась подробностей, которые опускала Каллиопа — например, что Геракл свои первые убийства совершал в трезвом уме, и что его первая жена с детьми была далеко не первой, на кого он поднял руку без права, — но последовательность событий от этого не менялась.        Они обсуждали династии. По словам Клио, огромная часть полисов оказалась в руках Персеидов, но их затмевали богатством Атриды — они захватили Микены и Спарту настолько удачно, что «Пелопидами» их называть перестали, выбрав имя поближе. Но Клио сказала, что запомнят как лучших воинов не их.        — …что ты вообще знаешь про свою семью? — вдруг спросила Клио и посмотрела в глаза Ахиллесу так пристально, будто пыталась прозреть его душу.        Ахиллес вздохнул. Стал барабанить пальцами по колену. Фебодор, кажется, говорил что-то, но он не слушал. Конечно, он не слушал — отца и так постоянно хвалят, а если часто-часто произносить одно и то же, то слова теряют всякий смысл…        — Ну, отец правит Фтией. Мать всё время пытается делать вид, будто правит она, хотя появляется дома раз в несколько месяцев… своих тёток я никогда не видел, но почему-то Псамафе приносят жертвы на всех праздниках. Ещё у отца есть брат Теламон, но он на острове близ Аттики осел. Отец был женат на Антигоне, дочке прошлого царя, но они с тем царём как-то быстро умерли. Осталась Полидора, завела роман со Сперхием, родила Менесфия, и вот его отец прочит в цари после себя… — Ахиллес цыкнул; он не думал о Менесфии долгие годы, но его надменное лицо всплыло перед глазами с такой яркостью, что кулаки зачесались. — Это не «семья», богиня. Это собачья свора, которую согнали в один денник.        — Ты их ненавидишь, — заключила Клио.        Ахиллес никогда об этом не думал. Когда ты ребёнок, тебе всё кажется таким, каким и должно быть. Конечно, он видел, что с ним обращаются не так, как с Менесфием, но… он ведь зверь, как все полубоги. Отец, в отличие от Хирона, не говорил об этом вслух, но понимал не хуже него. Матери всегда было стыдно за его драки, слёзы и полудикое простодушие. Полидора делала вид, что он — очередной сын прислуги, а не её брат. Менесфия любили все, кроме Ахиллеса, и Ахиллес завидовал ему так сильно, что бил при всяком удобном случае…        Конечно, будь он во Фтии — он никогда бы себе в этом не признался. Но шесть лет на Пелионе сделали его таким же жёстким и пустым, как шкура льва, которую он носит. К тому же, он ведь зверь. И если звери хоть в чём-то лучше богов и людей — так это в том, что они не умеют лгать ни себе, ни другим. И видят в мире только то, чем он является.        — Да нет, — вздохнул Ахиллес. — Завидую. Злюсь. Но… не знаю. Хирон ведь прав. Со мной… многое не так. А они оба не глупцы… они всегда это видели.        — Хирон болен, — возразила Клио. — Он видит то, что хочет видеть, пусть я и не знаю, отчего именно тебя он так ненавидит… то, что я буду говорить, тебе вряд ли понравится. Если в твоей голове начнут появляться мысли причинить своему отцу вред, или ты увидишь подобное во сне — не стыдись говорить об этом. Душевные порывы, даже самые ужасные, имеют под собой основание. Обещаешь?        — …что, всё настолько плохо? — Ахиллес усмехнулся, но вышла натужно.        — Тебя бережёт иллюзия справедливости такого обращения. Я её разрушу. Каллиопа просила именно этого и не делать, но я не собираюсь оскорблять своего ученика недоверием. И не хочу, чтобы из-за моего самоуправства ты стал вторым Эдипом.        — Хорошо. Я обещаю, — сказал Ахиллес. — Довольны?        Клио, впрочем, начала издалека — с деда Ахиллеса, про которого во Фтии подозрительно мало говорили, хотя Каллиопа приписывала ему чуть ли не единоличное создание всех ритуалов, кроме брачного и похорон, и храмового строительства. Клио говорила, что Эак — сын Зевса и Эгины, дочери речного бога и нимфы. Это значило, что Эгина сама была бессмертной. И раз с ней лёг Зевс, отец бессмертных, то…        — Разве Эак не должен быть богом? — спросил Ахиллес, сложив два и два. — В нём нет смертной крови. Почему его считают смертным?        — Из-за Эгины. Как, думаешь, она себя чувствовала, когда её похитили, надругались и бросили на скалистом острове беременной? И тот, кто с ней всё это сделал, едва не убил её отца за попытку её отыскать… — Клио говорила чуть резче, чем обычно; трудно, должно быть, рассказывать про преступления собственного отца и царя. — Эгина ненавидела Зевса. Она избавилась бы от плода, но Зевс этого не позволил. Тогда она прокляла Эака, чтобы её позор длился не вечно, и бросила его там же, где он появился на свет. Его счастье, что его нашли женщины, шедшие стирать к ручью.        — И Эгина… никогда не пыталась его найти? — Ахиллес почему-то ощутил, как горло сдавило.        Его ведь тоже бросили. Особенно злые языки говорили, будто мать пыталась его утопить, и его счастье, что Пелей — в тот единственный раз — решил ему помочь. Но Ахиллес в это не верил: мать никогда не была жестокой. А эти «языки» тонули в Сперхии, как мухи в жару…        — Нет. Эак в молодости молился ей, как богине. Назвал остров, на котором остался, в её честь. Эгина, даже если и слышала, не отвечала. Ответила только Гера. Эпидемия, посланная ей, уничтожила всех людей на острове, кроме одного полубога… отец принял жертву Эака и превратил население ближайшего муравейника в новое население острова. Эак вообще отлично умел две вещи: молиться и строить. Он начертил план первого храма, который, конечно, посвятил Зевсу. На самой Эгине он выстроил храмы Аполлона и Афины-Артемиды… Аполлон даже взял его с собой, когда они с Посейдоном, попав в рабство к троянскому царю, строили для него стены города.        — Похоже, он был царём получше отца, — фыркнул Ахиллес.        — Он и сейчас жив, хотя дни его скоро кончатся. Я бы даже сказала, что он — пока что самый успешный царь на моей памяти. Благодаря своему благочестию и славе храмового строителя он приобрёл влияние, сравнимое с Агамемноном, но не потерял ни одного подданного из-за войн. Но благочестие сыграло с ним злую шутку, когда его призвали разрешать спор двух мегарских царевичей. Эак выбрал царствовать Ниса, но Скирон убедил его, что из-за его решения он не сможет найти достойного мужа для своей дочери… и Эак взял её в жёны. Ты ведь помнишь, где находятся Мегары?        — Недалеко от Афин?        — Верно. Потеря матери сделала его слишком податливым для женщин, и мегарянка Эндеида, приученная скрываться от мужчин и действовать исподволь, для него так и осталась незнакомкой. От неё он получил двух сыновей — старшего Теламона и среднего Пелея. Матерью его младшего сына, Фока, была нереида Псамафа. Когда Фок был жив, Псамафа жила на два дома: часть года она проводила со своим законным мужем Протеем, часть — с Эаком и своим смертным ребёнком…        Смертным ребёнком, смертным ребёнком… Патрокл говорил Ахиллесу, что знал от отца, будто Пелея изгнали за какое-то убийство, но никто не говорил, какое. И жертвы приносят именно Псамафе… и именно о Псамафе мать говорит так, будто Пелей ей задолжал столько жертв, сколько не выплатят и десяток городов, подобных Фтие…        Он сжал пальцы на черепе с такой силой, что острый край кости впился в ладонь до крови. Кровь бросилась в лицо. И этому человеку дают рассуждать о добродетели? И этот человек обвинял Ахиллеса в том, что он недостоин… да просто недостоин?        — Вижу, ты уже догадался, — кивнула Клио.        — Отец… — нет; раз Ахиллесу позволено выбирать, то он не будет звать братоубийцу «отцом»… — …Пелей убил Фока?        — И Пелей, и Теламон. Убивать должен был Теламон, но он испугался, и ударил Пелей.        — Почему… — голос дрожал, и Ахиллесу пришлось силой взять себя в руки. — Зачем?        — Для Теламона это был страх — Фок был мудрее него, а Эак, несмотря на надежды Эндеиды, передал бы Эгину достойнейшему. Для Пелея — зависть. Фок всегда был лучше него в состязаниях, и мирмидоняне любили Фока больше, чем сыновей Эндеиды. Псамафа требовала их смерти, но Эак так и не заставил себя пролить кровь собственных детей. Он изгнал твоего отца и его брата.        — Но… но почему за ними кто-то пошёл? — Ахиллес не понимал; будь он мирмидонцем в толпе на суде — он бы сам убил этих двоих, и плевать, что его-то ничто не помешает казнить. — За братоубийцами… плевать на скверну, но это же… это кем надо быть, чтобы… я не понимаю.        — Это произошло не из любви к твоему отцу, хотя он, если сравнивать с Теламоном, и был меньшим из зол. Эак едва не потерял рассудок от горя. Он решил уничтожить своё царство, раз спор за наследство привёл к гибели Фока. Он постановил, что после его гибели Эгина достанется не царю, но народному собранию. Такие перемены напугали некоторых достаточно, чтобы они последовали в изгнание за преступниками.        — Трусы, — выплюнул Ахиллес. — Проклятые трусы…        Когда он возвращался от Клио, голова гудела. Ахиллес никак не мог избавиться от дрожи в руках. Особенно заметной она стала, когда он снова менял повязки на руке Ореста — отёк уже спал, и боли он не испытывал, значит, срастается правильно. Но Ахиллес всё перехватывал петли и никак не мог сделать это так, чтобы Хирон наконец-то отстал от него…        — Может, сходишь подышишь, и потом продолжим? — предложил ему Орест. — Тебе явно надо передохнуть…        — Он будет делать до тех пор, пока не сделает, — отрезал Хирон.        Тот самый Хирон, который, по словам от… Пелея, укрыл его от кентавров и снабдил копьём. Ахиллес рыкнул. Повернулся к Хирону, ослабив этот проклятый бинт.        — Ты вообще знаешь, что укрывал братоубийцу? — бросил ему Ахиллес: будь, что будет; он не собирался быть трусом и присоединяться к чужой гнили из страха за себя.        — …значит, Клио тебе сказала, — выдохнул Хирон и, бросив быстрый взгляд на Ореста, продолжил: — Пелею нужна была помощь, и я ему помог. Тогда это было правильным поступком. Никто не должен судить человека, попавшего в опасность…        — Так ты знал или нет? — оборвал его Ахиллес: не станет он слушать нравоучения того, кто готов был оставить безвинного — он очень хотел верить, что Орест преступником не был — умирать.        — Не знал.        Ахиллес прищурился. «Не знал», да? Легко ему было выбирать вслепую.        — А если бы знал, то что сделал?        Хирон стегнул хвостом по задним ногам. Он отвернул помрачневшее лицо и, взяв лук, направился к выходу из пещеры.        — …продолжай перевязку, — велел он.        Спал Ахиллес паршиво, и то, что Орест храпел, было лишь частью проблемы. Чем сильнее он пытался выкинуть Пелея из головы, тем настойчивее всплывали образы Фтии. Пелея ведь, кажется, уважали. Менетий так точно, и человеком всегда казался честным. Менетий точно не знал, потому что не знал Патрокл — и тот бы, знай, что рядом с его сыном ходит братоубийца, не стал бы скрывать правду. Но знал ли Феникс, проведший во Фтии куда больше лет и с Пелеем знавшийся куда ближе? Насчёт Феникса Ахиллес не был уверен…        Или Пелей сумел обмануть целый город. Его счастье, что старый царь унёс тайну в могилу, и, когда Пелей заявлял права на царство, некому было спорить…        Клио говорила и о старом царе:        — Евритион был… неамбициозен. В то время Сперхий давал несравнимо больше урожаев и город не знал голода, а иное Евритиона не интересовало. Он видел, что колесничные войска Фтии могут поставить на колени половину Фессалии, но войне он предпочитал пиры. Даже устройством удачного брака он не озаботился. Дочь ему подарила женщина, что расшивала ему плащи, и он сделал её своей наследницей. Он был хорошим человеком и не запомнился неудачами. Во Фтии его бы продолжали вспоминать с ностальгией три-четыре поколения, а другие полисы не упомянули бы вовсе…        — …но произошёл Пелей, — Ахиллес цыкнул.        Он оскалился, как лев, кончивший душить жертву и предвкушавший первый глоток её крови. Отвращение в нём мешалось с больным любопытством. Ахиллес хотел узнать не Пелея. Ахиллес хотел узнать, можно ли пасть ещё ниже.        — Не так, как ты думаешь, — продолжила Клио. — В отличие от Теламона, Пелей не отрицал своей вины. Изгнание сбило с него спесь, но не избавило его от жажды быть лучшим. Евритион не желал быть лучшим, но не отказался бы разделить чужую славу. Он принял Пелея и позволил ему свободно видеться со своей дочерью. Они влюбились друг в друга и вступили в брак. Их дочь ты знаешь. Через несколько лет Пелей присоединился к походу Ясона, и ещё через несколько лет — поучаствовал в Калидонской охоте. На неё он убедил пойти Евритиона. Полагаю, Каллиопа довольно подробно описала тебе её ход.        — Что-то про драки Мелеагра с его дядьями и Аталанту, которой никто не верил, что она нанесла зверю первый удар, — отмахнулся Ахиллес. — Пелей этого вепря даже не задел.        — Он задел кое-кого другого.        Ахиллес замер. Что-то булькающее закипело в его груди, и он, запрокинув голову и закрыв лицо ладонями, не сдержал задыхающегося хохота. Так смеются над тем, что стоит страха большего, чем тот, на который ты способен. Подумать только. Подумать только…        — …не только братоубийца, но ещё и отцеубийца! Почти… кто ещё остался, сыноубийца? Мне пора переживать за свою шкуру?        — Ни в одном из жребиев ты не будешь убит мирмидонцем, — Клио его шутку не оценила. — И, веришь или нет, копьё Пелея попало в Евритиона по злой случайности.        — А вам откуда знать? Царь так удачно умер, а для него уже место жена нагрела!..        — Я знаю, — спокойно повторила Клио.        Ах, ну да. Ахиллес почувствовал себя дураком. Конечно, кому, как не музе истории, судить об истории…        — Извини. Я забылся. Это было… недостойно.        — Все живущие иногда делают недостойное, — Клио сделала неопределённый жест рукой, будто желала оставить всё это позади. — Пелей был вынужден искать очищения на стороне. Он направился в Иолк, которым правил его сосед по веслу Акаст. Акаст очистил Пелея и принял его радушно. Его супруга, Астидамия, тоже предложила Пелею своё радушие, но тот его отверг.        — Знакомая история, — фыркнул Ахиллес. — Не удивлюсь, если это Пелей её преследовал…        — Почти всегда так и происходит. Но, опять же, в этот раз это было правдой. Астидамия добивалась связи с ним и, получив отказ, сказала Акасту, что Пелей её домогался. Акаст поверил жене. Он не хотел идти против обычая гостеприимства, убивая гостя и подзащитного, поэтому взял Пелея на охоту в землях кентавров и, когда тот заснул на привале, оставил его посреди чащи безоружным.        — Хирон его нашёл, принял у себя, выстрогал ему копьё из ясеня… я знаю. Во Фтии про это рассказывают чаще, чем про любовниц Зевса.        — И даже не лгут. Пелей вернулся во Фтию, но шёл он медленнее, чем новости из Иолка. Антигона поверила истории, которую рассказывала Астидамия. Не думаю, что она одна её сломила… но помни, что перед этим она потеряла отца от руки мужа, который проявил к ней такое неуважение. Она повесилась. Пелей нашёл только её могилу и осиротевшую дочь.        На мгновение Ахиллес ощутил подобие сочувствия. Не то чтобы мужские измены были необычны для Фтии… но в их землях жены спрашивали с мужей строже, чем в Арголиде или в Аттике, и требовали хотя бы ясности. К тому же, Пелей не мог быть настолько глуп, чтобы изменять женщине, брак с которой обеспечивал и ему, и его людям место у власти и положение столь же свободное, сколь и у коренных граждан Фтии. Антигона вряд ли была так глупа, чтобы не понимать этого. И какое же горе на неё навалилось, если она поверила в то, что в иное время заставило бы её только рассмеяться…        — Пелей стал собирать войска. Он послал весть бывшим аргонавтам. Откликнулись Ясон с небольшим корпусом коринфской тяжёлой пехоты и Диоскуры. Акаст оказался достаточно мудр, чтобы приготовиться к осаде, но Ясон провёл Диоскуров, Пелея и одного копейщика… кажется, Пизандра в город ночью. Они отперли ворота своему войску, и Пелей заставил их, не распыляясь на грабежи, всей силой ударить по акрополю. К рассвету Акаст был мёртв. Его жену Пелей пронзил копьём в грудь и повесил нагой на росшем в саду царского дома платане. Там она оставалась дюжину дней, которые Пелей держал город.        Ахиллес даже не удивился. Если предположить, что Пелей и правда любил Антигону, то… об этом Ахиллес знать не мог. Но Пелей терпеть не мог терять то, что считал своим. И его зверю чудился в этом призрак справедливости. Око за око. Вздёрнутая царица за наложившую на себя руки царевну. Проигравших не щадят.        — Пелей передал Иолк двоюродному брату Акаста, Адмету, за неплохой выкуп и обещание дани, которую Иолк соблюдает до сих пор. Конечно, Диоскуры и Ясон, которым не дали разграбить город, остались недовольны, но напасть на бывшего товарища не решились. Я бы даже признала его милосердным правителем, но вывел Пелей армию по кускам расчленённого тела Астидамии…        — …что, он настолько успокоиться не мог?        — Антигона была для него больше, чем ключом к царству. Антигона полюбила его так, как на Эгине любили Фока. Когда она ушла, Пелей потерял человека, который видел в нём лучшее.        Ахиллес вздохнул. Пальцы скользнули на собачий череп, который он всё хранил, надеясь когда-нибудь подарить…        — Пелей не приносил публичных клятв, но было очевидно, что он не станет вступать во второй брак. К тому же, фтийцы ценят свой род. Все молчаливо согласились на том, что следующим царём станет внук Антигоны. Твоя сестра родила сына от Сперхия. Этот вопрос считали решённым.        — Только он почему-то женился на матери.        — …не думала, что скажу это, но эта часть истории мне неизвестна. Гера очень хочет, чтобы обстоятельства этого брака остались тайной, — вздохнула Клио. — Она так старалась, чтобы все запомнили эту свадьбу как «образцовую»… я помню, как мы сидели на лугу перед пещерой Хирона в строгом порядке. Жених и невеста были покрыты. Невеста по обычаю, жених — чтобы прямой взгляд на богов не нанёс ущерба его смертной природе… или какое там оправдание придумала Гера, даже я не вспомню каждую её ложь. Аполлон пел скучные вещи, но как только все достаточно напились — ускользнул к пасшейся под ясенем Гиппе. Гефест суетился вокруг приёмной матери, словно её задобрить пытался. Зевс каждую чашу произносил тост за то, чтобы дом новобрачных не посещала Эрида… и Эрида подкинула яблоко, за которое начали спорить Гера, Афродита и Афина. Славное было бы развлечение, не спровадь их почти сразу на Иду.        — И кто выиграл в споре? — спросил Ахиллес.        — Афродита. Ценой одной полубогини, — Клио пожала плечами. — Меня больше удивило, что за яблоко схватилась Афина. Ей одной «прекрасной» быть незачем… печальное зрелище. Ещё более печальное, чем когда Гармонию за Кадма отдавали. Там хоть Арес чуть не задушил Гефеста ожерельем, которое он и Гера невесте дарили… об остальном спрашивай Хирона.        — Обязательно, — Ахиллес стал барабанить пальцами по лбу черепа. — Как только этот кентавр отсюда уйдёт…        Кости срослись за месяц, но, так как лошади за свои ноги сильнее всего боятся, Орест попросил ставить ему компрессы ещё неделю. Ахиллес хотел его вытолкать — и так достаточно сил потратил, его от запахов ромашки и мяты будет тошнить всю оставшуюся жизнь, — но почему-то не смог. Покорно менял эти компрессы, правда, теперь только замачивая в остатках отвара бинты, не кипятя их. Впрочем, мог бы и не беспокоиться. Орест ходил, как обычная лошадь. Даже порезвее Гиппы, которая, если её не тянула Филира, только бродила вокруг пещеры, не бегая и не валяясь в траве.        Рана на лице Ореста затянулась, оставив тёмный шрам. Ахиллес, когда он захотел помыться перед дорогой, повёл его к озеру. Орест зашёл в воду — его конское тело, покрытое светло-рыжей шерстью, становившейся густо-красной на спине и крупе и чёрной на ногах, скрылось почти полностью. Орест согнул шею и стал разглядывать своё отражение в озере.        — …вот так и должен выглядеть мужчина, — заключил он с видимым довольством. — Все кобылки теперь мои!        Ахиллес шумно выдохнул через ноздри. Он сидел под статуей и наглаживал череп у себя на поясе. Может, Орест и прав. Ахиллес сомневался, что его прославит проигранная драка с охотниками, которые едва его не убили… но то, что он заставил пошевелиться Хирона, чего-то да стоит. Или, может, кентавры честнее людей. Они видят мир более ясно. И понимают, что не Орест особенный, но его случай — а случай превозносить незачем.        Орест умылся — лицо его не показывало боли, даже когда он тёр свою рану. Он всполоснул тело, насколько мог, но, даже если прогибался в человечьей спине, до всех мест конской части не доставал. Потом он вышел и затрясся всем телом, разбрасывая влагу. — Закончил? — спросил Ахиллес, едва подавив желание зевнуть. — Пошли. Филира хотела собрать тебе еды. Могу отдать своё старое копьё.        — Да, было бы неплохо. Моё-то людям досталось…        Никаких проводов не было. Ахиллес, как и обещал, отдал ему копьё. Хирон позволил сменить его только потому что Ахиллес его перерос, а в руках Ореста оно и вовсе казалось дротиком. Сам Хирон не пришёл. Филира отдала Оресту мех с вином и сумку с лепёшками и потрепала его по щеке, прежде чем выйти из пещеры. Ахиллес помахал ему на прощание.        — Слушай, — Орест повернулся к нему. — Когда старик тебя отпустит — найди меня. Наше поселение в нескольких часах пути отсюда на запад… хотя для тебя это, наверное, целый день будет…        — Ты меня недооцениваешь.        — В общем, лучше найди меня. После Геракла даже ученикам Хирона доверять перестали, так что… ну, зачем тебе лишние драки? Никто не обрадуется. И ты, вроде, человек хороший. Зачем тебе лишний раз руки пачкать.        Ахиллес криво улыбнулся. Считал бы Орест его хорошим человеком, если бы знал, что он — кровь братоубийцы и осквернителя тел? Считал бы Орест его человеком, если бы не ранами мучился, а посмотрел на него прямым взглядом и увидел, что каждое утро он рвёт зубами сырое мясо?        — Спасибо, — кивнул Ахиллес, подавив эту горечь — Орест ведь не спрашивал его ни о чём.        Хирона пришлось ждать до самого вечера, когда насекомые на лугу начали тянуть ночные песни. Ахиллес всё это время сидел под ясенем и точил копьё, просто чтобы занять чем-то руки. Он не был уверен, что хочет знать остальную часть истории. Но жить в незнании — судьба много худшая. Он не будет трусом и не оставит себя на милость чужой лжи. Он не позволит себя обманывать. Он будет видеть мир таким, какой он есть.        Хирон, снова шедший медленно, будто хромоту Ореста взял на себя, остановился, глядя Ахиллесу в глаза. Лицо у него было бледным и усталым. Хирон не был дураком. Он понимал, что Ахиллес скажет.        — Как видишь, Орест встал на ноги.        — Даже не дашь старику отдышаться?        — Ты дышал достаточно, — Ахиллес спрыгнул на луг и коснулся кончиком копья поясных сумок. — Ты не охотился, и трав у тебя не прибавилось. Силы поговорить у тебя должны остаться.        — …следуй за мной, — сдался Хирон.        Идти пришлось долго — Хирон свернул прочь с луга и, спускаясь по скалистой тропе, змеившейся по крутому склону, шёл ниже и ниже. Остановился он на небольшой площадке, поросшей дикими кипарисами, над небольшим заливом, окружённым скалами. В одной из скал зиял чёрный зёв грота. Солнце почти село, и его закрыла исполинская тень. В ней грот казался входом в подземный мир, и от него веяло холодом.        Ахиллес поёжился. Он захотел отойти от края, лишь бы этого не видеть, но Хирон почти до боли сжал его плечо и развернул к этому гроту.        — Видишь эту пещеру? — спросил он тихим свистящим голосом. — Смотри. Смотри внимательно. Там началось твоё существование.        — Здесь? Правда? — Ахиллес криво ухмыльнулся; от вида этого грота у него вставали волосы дыбом на затылке. — И кто из них такое место выбрал?        — Никто, — ледяным голосом ответил Хирон.        Ахиллес замер, где стоял. «Никто», — отзывалось в голове эхом. Он сжал руку на копье так, чтобы та заболела от усилия.        — Никто, — повторил Ахиллес. — И тогда… зачем?        — А ты как думаешь?        Ахиллес на мгновение задумался. Мать уходила из дома на месяцы и возвращалась только тогда, когда хотела кому-то что-то доказать. Отец никогда не говорил о ней. Даже не называл её «женой». Хотелось бы верить, что этот холод между ними — уголья мгновенной страсти, не выдержавшей проверки браком.        Но отец убил племянника матери. А мать не похожа на влюбчивую женщину, для которой чувство могло бы перевесить настолько весомый повод для ненависти.        — …шесть лет ты меня об этом не спрашивал, — Ахиллес вспомнил, с кем разговаривает. — Не делай вид, что тебе вдруг стало интересно сейчас.        — Ты прав. Неинтересно, — Хирон покачал головой; Ахиллес заметил, что седых волос в его бороде и гриве прибавилось. — Фетиде было предсказано, что её сын превзойдёт своего отца. Зевс узнал об этом, когда сам едва не стал этим «отцом». И от этого сына, если он хочет продолжать править, надо избавиться раз и навсегда. На Пелея легко надавить. И ему не впервой совершать преступление над женщиной.        — …хочешь сказать… — нет. Нет. Нет. — Мать — богиня. Он — человек. Она бы его на куски разорвала. На куски…        — Не притворяйся, что Каллиопа тебя плохо учила. Геракл связал Нерея, а Фетида, хоть и не слабее отца, всё-таки не сильнее.        — Ему нимфы Эридана сказали… — Ахиллес закрыл лоб рукой. — Но кто… но зачем?..        — Я.        Наконечник копья оказался у шеи Хирона раньше, чем он дёрнул рукой, чтобы начать закрываться. Острая медь едва коснулась кожи, но этого оказалось достаточно, чтобы по его шее потекла капля густой, тёмной, насквозь гнилой крови. Ахиллес делал мелкие быстрые вздохи, как взбешённый зверь.        — Назови хоть одну… — грудь жгло изнутри, и руки дрожали от желания вогнать наконечник поглубже, и увидеть, как вся эта кровь выльется наземь. — Хоть одну проклятую причину… не прикончить тебя сейчас!        — Думаешь, я не пытался? — Хирон смотрел на него пустым взглядом, и это злило Ахиллеса только сильнее. — С того дня, как Геракл одарил меня отравленной стрелой, я только об этом и мечтаю… но я ведь бог. Я не могу умереть. Зевс дал мне клятву, что мне позволят уйти в Аид… если сын Фетиды будет смертным, и я подготовлю его к войне.        — Ну конечно! — выплюнул Ахиллес. — Своя шкура ближе к телу! А что пострадает какая-то нереида — так какое тебе дело! Всегда есть сорок девять других, на ней свет клином не сошёлся!..        — Не смей так говорить о Фетиде!..        Как это оказалось легко — пронзить человеческую шею так, чтобы наконечник полностью исчез из виду, и со стороны бьющего видно только древко. Кровь залила грудь, стекла на впалый живот. Ахиллес резким движением вытянул копьё. Хирон отшатнулся и, зажимая горло руками, согнувшись, как горбач, стал отхаркивать кровь. Ахиллес не шевелился. Он просто смотрел.        Будь на месте Хирона человек — он был бы мёртв. Будь в мире справедливость — он был бы мёртв.        — …я любил её, — голос свистел и заставлял разлетаться капли крови из раны. — Как родную дочь любил…        — Заткнись уже, — велел Ахиллес. — Если вздумаешь меня преследовать — пробью тебе все ноги. Хватит с меня твоей учёбы.        Его не догоняли. Он поднимался по тропе, опираясь на конец древка, словно на посох. Кровь с наконечника стекла вниз, и копьё скользило в ладони. Он вышел на проклятый луг и, даже не посмотрев на пещеру, повернул от неё на запад. Все внутренности скрутило в тугой узел, и Ахиллес чувствовал привкус желчи на языке, который никак не мог сглотнуть. Он шёл и шёл, слепо уставившись перед собой, не прислушиваясь к ночным хищникам. Может, какая-то его часть хотела быть сожранной. Он не был уверен. В голове пусто. Так пусто, что даже тот мир, что показывали ей глаза, она считала ненастоящей, плоской и мутной картинкой, какая бывает, если нырнуть и открыть глаза под водой.        Он не знал, сколько шёл. Кончился лес, ему пришлось забраться на какой-то холм. Нога зацепилась за лежащий на тропке камень, и он полетел в разнотравье вместе с копьём. Он не чувствовал себя усталым. Он не чувствовал вообще ничего. Он повернулся на спину и краем глаза заметил, что на востоке брезжил рассвет. Он шёл целую ночь.        Вставать не хотелось. Хотелось разве что самому провалиться в Аид, лишь бы… лишь бы всё было не так. Но что это изменит? Даже окажись он в Аиде — это не перепишет историю. Это уже случилось. Теперь он знал, почему двери в комнаты матери обиты железом, словно это ворота крепости. Теперь он знал, почему она ненавидит, когда он её трогает. Теперь он знал, почему она никогда не улыбалась ему. Теперь он знал…        Когда он проснулся — его знобило. Он видел, как солнце пробивалось через ветки молодых деревьев, делая их листья полупрозрачными. Похоже, спал он недолго. Он встал, опершись на копьё — кровь высохла и навсегда въелась в древко, сделав его часть чёрной, — и снова пошёл на запад. Ему хотелось просто убраться отсюда — раз и навсегда, и не вспоминать больше. Ему хотелось домой. Ему хотелось в пустую комнату, слишком большую для двух мальчишек, которые стащили постели вместе. Ему хотелось к Патроклу. Патрокл — хороший человек, и звери его любят. Он скажет, что Ахиллесу с собой делать.        До поселения кентавров Ахиллес добрался только к вечеру. Да и сложно назвать «поселением» опушку, в центре которой сложен грубый очаг, а на ветках деревьев развешаны куски ткани, под которыми они спали стоя, как лошади. У костра, помешивая похлёбку, лежали двое кентавров — Орест и один из тех, кто его волок к пещере. Один жеребёнок носился под ногами женщин, что разглядывали отрез пёстрой ткани и спорили между собой, оставить ли его себе или продать тем немногим людям, которых кентавры считали достойными хоть капли доверия. Какой-то старик очинял стрелы.        Когда Ахиллес вышел из-за дерева, этот старик в мгновенье ока схватил лежавший рядом лук и наложил стрелу, над которой работал. Ахиллес остановился. Он видел конец заострённой палки, смотрящий ему в горло. На руках старика вздувались мышцы, которых было вполне достаточно, чтобы загнать эту стрелу в шею на половину длины. Умом он понимал, что если он не позовёт Ореста, то ляжет мёртвым через пару ударов сердца. Но почему-то оставался бездвижным. И говорить казалось напрасной тратой усилий.        Всем будет лучше, если он и впрямь ляжет мёртвым…        — Эй, Навплий! — Орест вскочил на ноги. — Старый! Ты что, белку увидал?        — Ага. Двуногую, — ответил старик скрипучим голосом.        Орест повернулся к нему. Чертыхнулся и встал на пути стрелы. Ахиллес почувствовал странное разочарование, когда понял, что сегодня обойдётся без стрел.        — Так это Ахиллес! Ну, парень, который меня выходил, я же рассказывал… да не стой там! Иди сюда, — Орест поманил его рукой. — Похлёбка как раз поспела.        Ему дали миску похлёбки и место у огня. Ахиллес ел, но не чувствовал вкуса. С расспросами, к счастью, не приставали. Орест не настаивал, а остальные Ахиллеса разве что терпели. Только старик спросил, указав на копьё:        — Кого ты им продырявить успел?        — Зверя, — коротко ответил Ахиллес: если все полубоги — звери, то боги вдвое хуже них.        На следующее утро женщины собрали Оресту нехитрых закусок. Старик отдал часть сделанных им стрел и строго прикрикнул, когда тот потянулся за данным ему Ахиллесом копьём. Орест спросил, куда ему надо. Про Фтию он никогда не слышал, и пришлось ограничиться туманным «на запад, чтобы выйти к дорогам на юг».        Кентавров им почти не встречалось, а те, на которых они натыкались, сворачивали с пути, услышав, что Ахиллес вылечил Ореста. В такие моменты Ахиллес чувствовал не гордость, а стыд — ведь «лечил» он из подчинения и животного эгоизма. Расстались они на дороге близ полиса, который Орест назвал Орминием. Ахиллес вспомнил, что это родина Феникса. Он попытался вспомнить лицо Феникса, но в голове всплыли только кислый запах, вечно перебирающие что-то пальцы и свалявшаяся рыжая борода.        Дорога, шедшая на юго-запад от Орминия, покрыта свежими следами — словно тут недавно проходило войско. Ахиллесу это не понравилось, но и отходить от дороги тоже не хотелось. Он для себя решил, что если наткнётся — представится паломником, шедшим с горы, на которой поклонялся Зевсу. Конечно, их обеспокоит, что он одет в звериные шкуры вместо шерсти. Но Каллиопа, когда рассказывала про оракулы, говорила, что в эпирской Додоне и жрецы ходят без сандалий и спят на голой земле… что уж говорить про тех, кто их кормит.        Нагнал это войско Ахиллес скоро. Даже слишком скоро — прошёл один ночной привал, и перед полуднем он уже наступал арьергарду на пятки. Они явно возвращались с войны — для тех, кто туда идёт, они шагали слишком медленно и растянулись слишком беспечно. Похоже, они остановились на обеденный привал. Ахиллес не знал, пытаться ли что-то выпросить или нет. Такая толпа распугает всех животных в округе. К тому же, Ахиллеса уже тошнило от мяса.        Ахиллес сделал несколько глубоких вдохов, стащил с головы морду льва и набросил край шкуры на череп, чтобы не показаться совсем дикарём, и направился к лагерю. Мужчины стояли на повозках и брали с них утварь для приготовления пищи. Кто-то гнал коней, которые Ахиллесу, шесть лет видевшему перед собой Гиппу, казались совсем уж низкими. Один из мужчин, кончив снимать с повозки мешки с провизией, сел на её край и свесил ногу.        — Эй, фракиец! — позвал он Ахиллеса. — Что в Фессалии-то забыл?        — Я молосс, из Додоны, — сказал Ахиллес заготовленную ложь. Он не любил притворяться, но узнай они, кто он, его могли бы попытаться взять заложником или продать: Клио говорила, что битвы разжигают корысть, а царевичи стоят дорого. — Ходил на Пелион, чтобы Зевсу обряд совершить.        — Как тебя зовут-то?        — …Патрокл, — выпалил Ахиллес первое, что пришло в голову.        Мужчина и тот, кому он передавал припасы, рассмеялись. Ахиллес стиснул зубы. Почему-то этот смех задел даже сильнее, чем если бы он назвал настоящее имя и кто-то помянул его губы.        — Вот развелось Патроклов-то, — наконец, сказал сидевший на телеге.        — Патрокл? — сердце пропустило удар. — Патрокл Менетид? Он здесь?        — Должен быть неподалёку, он Меланиду кобылу с выбитым глазом пользует… ты его знаешь? Эй, куда пошёл! Я с тобой разговариваю!        Ахиллес уже не слышал. Он пошёл вперёд, едва не срываясь на бег, и ворочал головой по сторонам, как почуявшая хозяина собака. Что-то в груди сжалось, когда Ахиллес понял, что не видел его шесть лет. Целая жизнь. Он теперь взрослый мужчина…        Между незнакомыми, безликими людьми Ахиллес увидел, что высокий — должно быть, выше его на голову — мужчина держит морду серой кобылы и свёрнутым куском бинта вытирает зияющую рану на месте глаза. У него были кудрявые волосы цвета орехового дерева, которые он лентой собрал в хвост на затылке. Его лицо украшала — обычно Ахиллесу не нравились бороды, но тут это слово было кстати — коротко подстриженная борода. Он немного повернул лицо, и Ахиллес увидел, что у него нос горбатый. Похожий на менетиев, но не такой тяжёлый.        — Ну-ну… — ласково ворковал он тёплым голосом; он стал ниже и глубже, но Ахиллес знал — это всё тот же голос. — Будь хорошей девочкой и потерпи ещё немного, всё совсем скоро срастётся… вот и закончили.        Патрокл отбросил бинт и погладил кобылу по морде. Её повод держал другой мужчина. Ахиллес не смотрел на него, потому что это неважно. Сейчас всё неважно.        — Сколько я тебе должен? — спросил он.        — Нисколько, — ответил Патрокл. — Тут дел-то на пару минут.        Кобыла, почувствовав чужого, начала фырчать и дёргаться. Патрокл повернулся. Ахиллес воткнул копьё в землю. Патрокл смотрел широко распахнутыми глазами, поднёс неосознанно руку к губам. Словно мертвеца увидел.        — Ахиллес?