ια. Ὕπνος | 11. Гипнос
12 ноября 2025 г., 11:20
Труднее всего было найти приличную конюшню. Для жителей полиса, где почти в каждом хозяйстве держали кобылу или мерина, фтийцы редко пристраивали конюшни, и ещё реже эти конюшни оказывались хорошими. Глупо всерьёз надеяться на полы под наклоном, вымощенные камнями размером с лошадиное копыто. Но держать караковых в узких стойлах Патрокл опасался: то, что они перестали бросаться на людей, ещё не значит, что им нужно меньше движения. Таких коней стеснять нельзя.
Отец потратил целое лето, чтобы найти дом с пристойной конюшней. Над ними будто сжалились боги: пусть сам дом меньше их опунтского, но конюшня при нём рассчитана на два десятка лошадей в денниках, и внутренность её сделана из крепкого дуба. И к воротам дом куда ближе, чем царский. Конечно, стоила такая благость недёшево. Но не больше, чем не могла покрыть добыча из Орминия. Переезжали налегке. Самой тяжёлой вещью, которую пришлось переносить из дома в дом, оказался ящик Ахиллеса с наборной крышкой.
— Зачем мы его вообще тащим? — и не было человека, который бы ненавидел этот ящик сильнее, чем его хозяин. — Всё равно я из этого тряпья давно вырос, мне больше не семь…
— Вдруг продашь, — просто сказал отец.
— …я не хочу знать, что будет делать мать, если я продам её подарок, — после возвращения с Пелиона, стоило речи зайти про Фетиду, Ахиллес всегда понижал голос и опускал плечи, словно пытался стать незаметным.
— Можем его поставить в кладовую, — предложил Патрокл: что бы ни случилось между ним и матерью, вряд ли Ахиллесу пойдут на пользу напоминания о ней. — В комнате он только зря займёт место.
Ключница, нанятая отцом, уже ждала в доме. Это оказалась сухая женщина с косматыми бровями, делавшими её взгляд тяжёлым и угрюмым, и крупной родинкой возле рта. Она представилась Аркой. Поздоровалась она коротко и сухо, и не успели они начать разгружать вещи с телеги, как она обрушилась на прошлых хозяев:
— …над очагом столько копоти, сколько под алтарями Гестии не бывает. Второй этаж и приёмную мы с девочками вычистили, как могли, но в кухне как свиней держали! И кладовку точно надо серой окурить. Коя насчитала там дюжину мышей.
— Вряд ли одна сера их выгонит. Можно смешать овёс с болиголовом и разбросать по кладовой, — сказал Патрокл.
— Можно-то можно, но кто этим заниматься будет? Мы и так с ног сбиваемся. Всё бы ничего, но упёрся же этот пир!..
— Я. Давно не охотился, — фыркнул Ахиллес.
— Твой младший? — спросила Арка, повернувшись к отцу. — Вообще не признала бы…
Отец не удержался и издал короткий смешок, прикрыв рот кулаком. Патрокл не сдержал улыбки. Сам Ахиллес задумчиво нахмурил брови, так, что между ними пролегла складка, которую почему-то захотелось разгладить пальцами — просто Патрокл не привык, чтобы на похожем на статую лице Ахиллеса были какие-то складки. Ахиллес никогда не казался ему младшим братом. Он совсем не похож на них с отцом, но это Патроклу и нравилось. Он не искал в тех, кто ему близок, своих подобий.
— Это мой друг. Ахиллес, — представил его Патрокл.
— …ладно, хватит разговоров, сама не люблю пустой болтовни, — Арка подняла руки. — Овёс, говоришь? Скажу Никандре, чтобы она, как на агору пойдёт, захватила.
Арка привела с собой двух дочерей: Никандру и Кою. Первой им встретилась Коя. Она даже в помещении накидывала на голову край пеплоса. Поздоровалась тихо, проглатывая слова, так и не заставила себя посмотреть Патроклу в глаза и, сказав про копоть над очагом, ускорила шаг и скрылась за стеной. Вторую, Никандру, они увидели, когда та, встав на подоконник, мыла наружную раму окна второго этажа, выходившего на улицу. Вроде бы она стояла крепко. Но было в изгибах её позы что-то такое текучее и неустойчивое, что Патрокл подступил ближе, чтобы мочь схватить за локоть.
— Думаю, вряд ли снаружи кто-то станет разглядывать рамы, — сказал Патрокл.
— Матери это скажи!.. — Никандра соскользнула с подоконника, бросила мокрую тряпицу в небольшой сосуд с одной ручкой — вторая, похоже, давно откололась, — и отряхнула руки. — Считай это подарком на новоселье. Второй раз заниматься такой ерундой не заставите.
Лицо её не назвали бы красивым, но оно было выразительным; запоминалось гораздо прочнее, чем одинаковые изваяния нимф близ святилищ. Горбатый нос напоминал клюв хищной птицы, и чёрные, как вороновы перья, волосы собраны в пышный, уже немного сбитый узел на затылке. В уголках губ прятались ямочки, ставшие видными, когда она усмехнулась. В отличие от сестры, она носила один только хитон, обрезанный выше лодыжек и открывавший руки. Хитон был чёрным. Когда она повернула голову, Патрокл заметил, что с правого бока между затылком и ухом отстрижена прядь: топорщились волосы, ещё недостаточно длинные, чтобы собираться в узел и, должно быть, щекочущие шею.
— Мы… — Патрокл осёкся; Ахиллес — его гость, и он не собирался заставлять гостя работать. — Я могу чем-то помочь?
— Внизу, чтобы полы вымыть, надо мебель переставить. И до копоти над очагом Коя не дотянется… в общем, иди вниз. Здесь я сама управлюсь.
Два дня прошли в суматохе. От отца ждали, что он даст пир, и к этому пиру пришлось готовиться так, как, по словам отца, он не готовился к их с матерью свадьбе. Больше всего Патрокл завидовал Ахиллесу. Одно утро он пытался помочь, таская для Арки воду и пытаясь вытянуть из Кои, что именно ей не нравится в кладовой, если всех отравленных мышей они уже вынесли. Но он сдался, не дотянув до полудня, и, впервые не позвав Ксанфа и Балия, но взяв формингу, повёл коней на пастбище. Отец приводил в порядок сад, Патрокл с женщинами вычищал первый этаж. На следующий день стены в приёмной мыли только они с Никандрой: Арка и Коя готовили на вечер.
Патрокл вспомнил их бывшую ключницу Ксению и подумал, что не знал человека более терпеливого: она одна справлялась с домом больше того, который теперь вычищали впятером… но, справедливости ради, ей никогда не приходилось готовить дом к приёму царя, а бабушка перед визитами всегда посылала пару служанок вперёд.
К вечеру Патрокл чувствовал себя не человеком, а выжатой тряпкой. Плечи и шея ныли от потуги, и больше всего он хотел просто пойти к себе и лечь. Но не мог: если не Пелей, то его приближённые точно не простят. Пришло их, к счастью, немного: сам Пелей, Менесфий, не отходящий от него ни на шаг Евдор, баюкающий какой-то свёрток Эпигей и старик, чьи руки унизаны перстнями. Кажется, Филас.
— Божьей милостью, меня снова выбрали следить за городскими землями, так что я для вас — не последний союзник!.. — Филас смеялся.
Патрокл невольно заметил, что не было на свете людей более разных, чем он и его внук. У Филаса жёсткие волосы, доходящая до пояса борода, наполовину седая и наполовину тёмно-русая. Он высок и сух, и лицо его изрыто глубокими складками, как кора старого дуба. Но Евдор роста среднего, округлый и мягкий, и не отрастил бороды. Золотисто-рыжие волосы тонкие и, будто чепец, плотно обнимали голову.
Евдор, не отрываясь, смотрел на Никандру, которой в одиночку выпало разносить вино. Чёрный хитон она не сменила, но, чтобы выглядеть подобающе, надела сверху сборчатый зелёный плащ на одно плечо. Патрокл смотрел… ни на что. Он дежурно поприветствовал Пелея с внуком, сказал что-то про то, как ему посчастливилось быть его соучеником, и теперь пил вино, подперев рукой голову, и всё косился на входную дверь. Отец, Пелей и Филас говорили про что-то. Менесфий стучал по столу отросшими ногтями и смотрел в потолок — с которого пятно от копоти до конца не стёрлось — со скучающим видом.
— Не умеете вы пиры давать, вот что, — когда ему надоел потолок, он придвинулся к Патроклу, будто приятель, а не наследник их царя. — Ты бы хоть послал весточку, что не нашёл флейтисток. Мы бы Фебодора взяли.
— Если тебе не хватает музыки — мог бы взять с собой лиру и оказать нам честь, — Патрокл чуть отстранился от Менесфия.
— У дядюшки была форминга, разве нет?
— Когда ты оказываешься рядом с вещами Ахиллеса — хорошо это не кончается… — Патрокл вздохнул и пригубил вино.
Дверь открылась. Ахиллес в коротком рабочем хитоне, пёстром от травы и почвы, замер на пороге. Пару мгновений он стоял и не двигался, словно зверёк, увидевший змею. Затем — захлопнул дверь с такой силой, что она грохнула об косяк, и, не сказав ни слова, пошёл к лестнице на второй этаж.
— А мальчишка, похоже, в конец одичал, — заметил Филас.
— Совсем нет. Каким был — таким и остался, — улыбнулся ему Менесфий.
— Мальчик в одиночку пас восемь самых злобных лошадей в мире. И это в шестнадцать-то лет, — твёрдо ответил отец. — Тут кто угодно озвереет…
Патрокл выждал ещё немного — снова они начали говорить про землю, пастбища и сколько брать с отца, когда тот станет продавать приплод — и, откланявшись, пошёл к лестнице. Эпигей, до того весь вечер молчащий, выхватил у Никандры кувшин с разведённым вином и побрёл за ним.
— Этих стариков слушать — себя не любить, — заворчал он.
На втором этаже были жилые комнаты. Ту, что ближе всех к лестнице, должны занимать женщины, но спала там одна Никандра: Арка попросила постель в закутке у очага, чтобы спать у тепла, а Коя, хоть ей и исполнилось восемнадцать, старалась не отходить от матери. В самой дальней расположился отец. Патрокл и Ахиллес заняли небольшую комнатушку, выходящую на улицу, и поставили постели напротив друг друг. Где чья, правда, ещё не решили: вчера Ахиллес спал на левой, но, когда они с Эпигеем поднялись, он лежал, свернувшись, на правой.
— Вставать не буду, — сразу сказал он, даже не потрудившись подняв голову.
— Никто и не просит, — заверил его Патрокл. — Ты присаживайся, не стесняйся. Ахиллес, поднимись ненадолго…
Эпигей плеснул себе в чашку вина, поставил кувшин на подоконник и сел. Ахиллес заворчал, но сделал, как его просили. Патрокл сел на постель и, взяв его за плечи, потянул его вниз, чтобы тот лёг к нему на колени.
— Вот все и устроились, — усмехнулся Патрокл.
— Неплохой дом, — Эпигей постучал кулаком по стене — она издала глухой невнятный звук, как всякая стена без лишних полостей. — Как спится?
— Пока дел столько, что ты и на голой земле заснёшь. Но мне здесь нравится. Комната похожа на ту, в которой я жил в Опунте. Да и всё своё лучше…
— Удивительно, что Пелей дал Менетию записать дом на себя, — Эпигей почесал бороду — она у него завивалась мелкими кольцами. — В Будеоне пришлось бы искать гражданина, готового взять на себя волокиту… и молиться, чтобы он не увёл землю. Я даже успел пару таких судов провести…
— И… что ты решил?
— А что я мог решить? Только граждане владеют землёй. Под домом всё равно земля. Всё, что я мог — заставить уплатить цену имущества за обман, да и то за этим никто, кроме меня, не следил…
Патрокл вздохнул и вплёл пальцы в волосы Ахиллеса. Это — не Опунт. Пусть Фтия и благосклоннее к чужеземцам, чем, кажется, все иные места, но истины это не меняет: никто не обязан о них заботиться. Для местных законов они с отцом существуют ровно настолько, насколько существуют для власть имущих… интересно, дадут ли Патроклу унаследовать дом. Или сын Менесфия — вряд ли сам Менесфий; ему незачем, да и до откровенной подлости он ещё не опускался — затребует вернуть дом обратно городу?..
Какая разница. Это случится не сегодня, не завтра и даже не через десяток лет. И, может, у отца — или у самого Патрокла, но в это он, не дружный ни с кем из царей, верил меньше — выйдет добиться гражданских прав… судя по тому, что пришельцы с Эгины не отличаются от коренных фтийцев ничем, кроме названия, во Фтии и такую просьбу могут исполнить.
— Вообще я не за этим, — сжалился Эпигей; он положил свёрток к себе на колени и начал разворачивать ткань. — Колесница-то ладно, совсем негодную во Фтии не найдёшь… но вот плохую сбрую твои чудища порвут, стоит их только в галоп послать. Так что вот, — он показал сбрую из тёмной блестящей кожи с, кажется, железными креплениями. — Критская. Такой можно и льва в колеснице удержать! Для кобыл, правда, будет тяжеловата… но ты вроде собирался жеребцов выхолостить, и вот им подойдёт.
— Сколько же она стоила… — вполголоса пробормотал Патрокл.
— Не дороже вашей конюшни, — фыркнул Эпигей.
— Спасибо. Ты меня избавил от жуткой головной боли… — улыбнулся Патрокл. — Я бы тебя расцеловал, но… сам видишь, что немного занят.
Ахиллес, словно подтверждая это, стал ластиться к нему, подставляться под прикосновения. Эпигей поглядел на них странным взглядом, но ничего не сказал. Он свернул сбрую в ткань и положил её рядом с постелью. Сегодня ничего делать не хотелось, но завтра надо будет вывесить её в пристройке у конюшни… и, если они собрались их разводить, то подыскивать косячных жеребцов… да и их жеребцов ещё один-два месяца, как оводы пропадут, надо будет холостить…
Патрокл не тяготился живыми существами. Но, если верить его детским воспоминаниям, ячмень был куда менее капризным.
Снова заскрипела лестница. На этот раз в комнату поднялась Никандра с чашкой в руке. Она заглянула в кувшин, налила себе и, поставив его на пол, встала к окну, бёдрами опершись на подоконник.
— Они уже разошлись? — спросил Патрокл.
— Какой там… мать подменить согласилась, а то этот рыжий скоро в Приапа превратится! — Никандра фыркнула от собственной шутки, едва не расплескав вино. — Он миленький. Но мне нравятся мужчины, которые выглядят, как мужчины. А не как безбородые мальчики…
Никандра потёрла свой подбородок, смотря на Патрокла. Патрокл неосознанно повторил этот жест и понял, что за всей этой суматохой с переездом забыл подстричь бороду. Торчит теперь, должно быть, как клубок плохо прочёсанной шерсти…
— Сколько ему вообще лет? Пятнадцать?
— Двадцать, — поправил Патрокл. — Они с Менесфием в один год волосы сжигали.
— Что ж тогда бороду не отпустил?
— Так он сын Гермеса, — Ахиллес зевнул и потянулся, не вставая с коленей Патрокла. — Может, для полубогов всё решает, есть ли у родителя борода… у Алкима лицо тоже гладкое, хотя ему уже двадцать два.
— Вот не повезло-то, — Никандра залпом допила чашку и налила себе ещё. — Всю жизнь с детским лицом проходить…
— Чего стоишь? — Эпигей подвинулся. — Садись. Не весь же вечер на ногах быть.
— Я, знаешь, лучше лягу, — Никандра потянулась и, взявшись за дверную ручку, посмотрела на Патрокла. — Если что понадобится — заходи. Не стесняйся.
— Благодарю за заботу, но не стоит. У меня свои руки есть, — Патрокл покачал головой. — Ты и без того очень много для нас с отцом сделала.
Никандра закрыла дверь Эпигей проводил её пристальным взглядом, затем — посмотрел в Патроклу глаза, насмешливо скривил губы, но промолчал.
* * *
Патрокл всегда сам находил свою работу. Он выходил на агору и бродил между торговцами лошадиной утвари и их посетителями, пока не надоест. Если бывало настроение — болтал о том, как лучше чистить копыта или какие овощи стоит специально давать лошадям. Всё просто: ты идёшь там, где тебя могут искать, и ждёшь, пока тебе не предложат работу. Так поступали почти все коновалы — и недавние ученики, и ремесленники средних лет. Чтобы приходили к тебе на дом — надо быть величиной вроде Гиппарха. А ей Патрокл стать в ближайшие тридцать лет не сможет и, положа руку на сердце, не стремится. Да и работы Патрокл выполнял несложные: чистил копыта, если в них появлялись трещины или камешки попадали, принимал жеребят у первородок и холостил жеребцов. Обыкновенные вещи. Самым тяжёлым, что он делал, было холощение их караковых. Не потому что с ними было что-то не так, но потому что они брыкались, как проклятые, и даже Ахиллес с отцом их едва удерживали. Но эта работа сугубо домашняя, и рассказать о ней некому… В общем, Патрокл очень удивился, когда одним утром Пизандр, такой мрачный, каким Патрокл его никогда не видел, пришёл к нему на дом, отказался от предложенной Аркой чашки кикеона и попросил срочно позвать его. — Ну, здравствуй, — Пизандр сидел перед очагом, как гость, но уличного плаща не снял и нетерпеливо, как норовистый конь, стучал носком сандалии по полу. — Рад тебя видеть, — Патрокл сел напротив и дружелюбно улыбнулся наставнику. — Хотел бы предложить тебе остаться на обед, но ты, похоже, торопишься. — Да, дело и правда срочное… — Пизандр почесал голову. — Бронта… кобыла захворала. С ногой что-то… — О… — Патрокл вздохнул. — Не знаешь, что именно? Но врать не буду: когда дело доходит до ног, надежды всегда мало. — Да без понятия, я не фтиец, чтобы в конях разбираться!.. — фыркнул Пизандр. Двигался он слишком размашисто и резко. Патроклу чудилось, будто он и себе боится признаться, насколько состояние Бронты его гнетёт. — На ипподроме все говорят, что она сломана, но Алкимедон говорит, что это ушиб… вот. Посмотри её хотя бы. Если можно — вылечи, мы в обиде не оставим. Если нет, то… хоть будем уверены, что ничего нельзя было сделать. С ногами всегда тяжелее всего. Гиппарх всегда говорил, что если лошадь охромеет — её только Аиду отдавать. Исключал он только тех, по кому можно чётко сказать, что это — не перелом, а ушиб… и чей хозяин мог поставить лошадь в стойло, чтобы она не станет напрягать ногу лишней ходьбой. Таких немного. Тогда выход один: забить животное, чтобы не мучилось. Но Патрокл уверен, что у Алкимедона точно есть возможность обеспечить своей кобыле всё необходимое, даже если придётся раскошелиться… — Почему к Гиппарху не пошли? — спросил Патрокл. — Он гораздо больше лошадей видел. — Думаешь, кто меня к тебе отправил? — Пизандр криво улыбнулся, но эта улыбка тут же исчезла. — Он сказал, чтобы я о ерунде не просил. Вот и всё, что твой Гиппарх сделал… — М-да, похоже на него… — Патрокл почесал бок носа. — Пока что я не могу ничего обещать, но… кобылу я точно посмотрю. И сделаю, что сумею. До дома Пизандра и Аклимедона идти чуть ближе, чем до царского. Пизандр провёл его через знакомый по тренировкам двор прямо к конюшне. Держали здесь шестерых лошадей — Алкимедон использовал их только для гонок, а тренировочные кобылки жили при ипподроме. Нужную Патроклу Бронту — потрясающей красоты кобылу с лебединой шеей, нежно-песочной шерстью и белыми, как молоко, гривой и хвостом — уже привязали в отдельном стойле так, чтобы стенки не давали ей ходить, а привязь — вставать на дыбы. Алкимедон, весь бледный, держал в ладонях её морду. Судя по его виду, он стоял здесь с самого утра — или и того дольше… — Какая из ног пострадала? — спросил Патрокл. Вместо ответа Алкимедон открыл стойло. Кобыла держала согнутой переднюю левую, и на пясти невооружённым взглядом виден крупный, налитой такой отёк… неудивительно, что стоял вопрос между переломом и ушибом. Ушибы обычно отекают меньше… — Я могу её потрогать? — Патрокл повернулся к Алкимедону. — Рискни, — только и сказал он, тут же крепче обняв её морду и приблизив к ней лицо. Судя по крепким мышцам, эта кобыла использовалась для скачек, так что команды хозяина для неё святы. Патрокл присел на корточки и, стараясь не давить, одними подушечками пальцев коснулся отекающей ноги. Она была тёплой, но не более, чем обычная живая конечность. — …хорошо, что это не перелом. Но ушиб серьёзный, и за меньше, чем месяц, точно не уйдёт, — Патрокл, как бы ему не хотелось обнадёживать людей, взял себе за правило не утаивать правды. — И если не поставить кобылу на обе ноги быстро, то второе копыто воспалится, и всё будет кончено… — Так ты берёшься или нет? — оборвал его Алкимедон. — Берусь, — ответил Патрокл единственное, что было можно ответить. — Но не ждите чудес. Случай не безнадёжный, но очень тяжёлый. — Нужно будет что-то купить — заплатим мы, — пообещал Алкимедон. — Пока что ей нужно только не двигаться, чтобы не стало хуже, но вы это и без меня поняли. Воспаление можно будет снять, но отвар будет только завтра, и подействует он не быстро. Вот и всё, что я могу пока сказать… завтра вернусь. — Давай-давай, — Пизандр похлопал ему плечом. — Будем молиться за тебя и за нашу Бронту. Патрокл даже не знал, повезло ему или нет. С одной стороны, подобное увечье ни при каких обстоятельствах не назвать везением. С другой — Ахиллес говорил, что видел такое же, так что Патроклу есть на что опереться. Одно его беспокоило: пусть Ахиллес и рассказал ему всё так, как делал, но Патрокл не знал, что из этого считать действительно частью лечения, а что — насмешкой Хирона. Он не понимал, почему накладываемые на ушиб бинты, до того вымытые с щёлоком, нужно кипятить прямо перед накладыванием. Там ведь нет открытой раны, через которую могла бы проникнуть грязь, да и даже для раны такая забота зачастую излишня… В общем, Патрокл собирался сделать то, что казалось ему разумным, и не больше. Не потому что не хотел работать, но потому что не хотел, чтобы Пизандр и Алкимедон считали себя обязанными. Да и полезного мог он немного: обезболить ногу достаточно, чтобы кобыла смогла на неё опираться, ускорить снятие воспаления и молиться, чтобы она не успела навредить себе больше, чем уже навредил ушиб. Противовоспалительный отвар он помнил: мята, ромашка, вываривать на тихом огне как можно дольше. Но вот про обезболивание Ахиллес ему не говорил. Мяту и ромашку он купил на агоре у травницы, и на первое время их должно хватить. От необходимости готовить отвар самому его избавила Никандра: пообещала, что сделает всё, как он скажет, и Патрокл ей верил. Дело только за обезболиванием, и вот это можно узнать только у Ахиллеса. Который, конечно же, пас коней. Близилась зима, и скоро их придётся запереть в конюшне до самой весны… К счастью, Ксанф и Балий быстро привыкли находить менетиев табун, даже если не ходили вместе с ним из дома. И сегодня они были вместе, так что Патрокл, не боясь последствий, попросил Ахиллеса поискать вместе нужные травы. Тот, пусть и скривил лицо — ему не нравилось целительство, и Патрокл вдвойне благодарен, что он отставлял свою нелюбовь в сторону, — всё-таки согласился пройтись с ним. — Что именно тебе нужно? — спросил Ахиллес, присев перед небольшим кустом ромашки и, пользуясь старым патрокловым ножом, который тот ему давал на время выпаса, срезал его у самой земли. — Что-нибудь, чтобы снять боль с ноги. — С одной ноги не получится. Всё равно придётся что-то внутрь давать… мандрагору можно попробовать. Кобыле сколько лет? — Не меньше десятка. — Значит, давать немного… или много, лошади же больше людей… — Ахиллес задумчиво нахмурился. — Разве ты не снимал тому кентавру боль? — уточнил Патрокл. — Не помнишь, чем это делал? — Ну слушай, у него и так сотрясение было. А травы, которые боль снимают, обычно по мозгам бьют. Только хуже бы сделали. Патрокл кивнул. Мандрагора так мандрагора. Повезёт, если они наткнутся на неё сами. Если не повезёт — придётся покупать… не то чтобы она редкая, но за неё, любимицу Афродиты, цену всегда заламывали. Они шли, свернув от Сперхия в поросшие молодой рощицей холмы, и срезали всё, что могло пригодиться. Остановился Ахиллес перед высоким кустом фиолетово-синих цветков, чьи вислые колокообразные головки клонились к земле. Он потрогал один из цветков, и на его фоне пальцы Ахиллеса, так и не загоревшие, показались слегка синеватыми. — Думаешь, этот цветок чем-то поможет? — Патрокл опустился с ним рядом. — Тебе, а не кобыле, — Ахиллес приподнял цветок и оторвал от его середины небольшой плотный мешочек. — Это водосбор. Семена, если просушить, можно долго хранить. Если дать женщине через день-два после… ну… — он запнулся; это было на него не похоже. — …то никаких детей. Есть ещё сильфий, болотная мята и полынь… но с водосбором проще. — …кто тебе это сказал? — Кляча. Конечно, Ахиллес не мог вечно оставаться ребёнком — и нет ничего странного в том, что Хирон рассказывал ему и про эту часть жизни. Но во Фтии — и в Опунте, и, кажется, во всех местах севернее Беотии — считалось, что мужчине не следует лезть в деторождение и всё, что с ним связано. Только следить за тем, чтобы у жены было всё необходимое, и Гере жертвы приносить, если так хочется стать отцом. А что именно творится в родильном покое — не его дело. Может, в Патрокле говорила его бабка — кому, как не жрицам Деметры, знать, что мужское вмешательство в женскую жизнь не к добру. Так что Патроклу странно было слышать, что Хирон рассказал Ахиллесу об этом. Зачем? Вряд ли даже Ахиллес знает. — Чего застыл? Собирай, — Ахиллес положил ему в ладонь несколько водосборовых многолистовок. — Не ты, так Никандра спасибо скажет. — …причём тут она? — Притом, — отрезал Ахиллес и тут же отвернулся, словно даже говорить об этом ему неприятно. Так что Патрокл стал собирать многолистовки, как тот хотел, и перевёл тему: — Вообще, я бы хотел стать отцом. Не прямо сейчас, но лет через пять, как на ноги прочно встанем, отложим достаточно и можно будет не так много работать… жаль только, что дело такое ненадёжное. Одно неудачное поветрие — и весь доход на могильник. — Потомки богов не болеют. — То, что их дарил Арес, ещё не значит, что сами кони были божествами. Да и от тех диомедовых их отделяют два поколения, не меньше… земля нужна, вот что, — Патрокл вздохнул. — Будь у нас хоть клочок своей земли — было бы намного спокойнее. — Пристал ты к этой земле, — махнул рукой Ахиллес. — Не даст она ничего. Псамафа так и будет бить урожаи, пока Пелей не подохнет. «Подохнет». Это слово насторожило Патрокла. До Пелиона Ахиллес, хоть и держался особняком от отца, не говорил о нём с такой ненавистью. Что между ними случились? Или Ахиллес узнал от Хирона что-то такое, что бросило тень на Пелея?.. — Просто знать, что у тебя есть, на что опереться и что оставить после себя — уже большое облегчение. — Если мне дадут землю — передам тебе, — сказал Ахиллес таким безразличным тоном, будто говорил о паре камней. Но Патрокл знал, что Ахиллес не разбрасывается предложениями. Он говорил так не потому что бросал фразу в пустоту, а потому что и правда сделал бы это. И ему всё равно, в какое положение он ставит себя… — …мне, конечно, приятно это слышать… но подумай о себе, хорошо? — попросил Патрокл. — Мы с отцом справимся. Мы и ремеслом прокормимся. А ты откажешься не просто от… битых урожаев, но и от места в собрании, от возможности занимать должности, быть выбранным в жрецы… и твои дети всего этого не увидят тоже. Тебе нечего будет оставить после себя. — Какие дети… всё равно Пелей меня выдавит, как гнойник, — цыкнул Ахиллес. — И я не собираюсь никому ничего оставлять. Мандрагору они всё-таки нашли, и Никандра, готовить не любившая, сделала сносный отвар. Котелок с ним Патрокл на следующий день отнёс в дом Алкимедона и там же принялся готовить обезболивающее, предупредив слуг, чтобы они эти сосуды не трогали: мандрагору нельзя пить бездумно, и отвар будет обидно растратить. Даже когда обезболивающее было готово, Патрокл не рисковал, давая Бронте много. Мандрагора слишком горька, чтобы кобыла приняла её просто так, так что приходилось мешать её с кормом. Чтобы ей не напрягать ноги, в стойло подстелили некрашеную шерсть. Патрокл не завидовал конюху, который её меняет, но выбора не оставалось. На то, чтобы кобыла встала на обе ноги, понадобилось три дня. На то, чтобы спал отёк — неделя. После этого срока Патрокл перестал давать ей мандрагору и попросил Алкимедона, чтобы он вывел кобылу по двору. Она, пусть и припадала на ушибленную ногу, не падала и подчинялась командам безропотно. Значит, боль не настолько сильна, чтобы кобыла перестала слушаться. Вопрос времени, когда всё пройдёт. «Время» наступило через две недели. Бронта, уставшая от долгого стояния, уверенно переходила на рысь и признаков хромоты не показывала. Второе переднее копыто не несло признаков болезни: Патрокл не увидел на нём ни смещений, ни трещин. — Я бы не советовал участвовать на ней в гонках, и теперь эту ногу всегда надо будет беречь, — предупредил Алкимедона Патрокл, когда, вернув Бронту в её родной денник, стал собирать утварь. — Но в остальном она настолько здорова, насколько возможно. После такого-то увечья. Алкимедон смотрел на него влажными глазами. Он всегда представлялся Патроклу самой суровостью, и он представить не мог, чтобы Алкимедона было возможно довести до, пусть и едва заметного, подобия слёз. — Сколько мы тебе должны? — спросил Алкимедон, с шумом сглотнув, чтобы скрыть дрожь в голосе. — …а вот это сложный вопрос. Если бы не ты — Гиппарх на меня даже бы не посмотрел… думаю, теперь мы в расчёте. — В расчёте!.. — цыкнул Алкимедон. — Ты так не заработаешь никогда. — Хотел бы одних денег — остался бы у Пелея нахлебником, — пожал плечами Патрокл. Когда Патрокл вышел с кухни — Пизандр тряс ему руку, как дорогому другу. Он тоже спросил про плату, и Патрокл ответил ему то же самое, что и Алкимедону. — М-да, нет у тебя торговой жилки… от подарков-то хоть отказываться не будешь? — Отказом обижать не стану, — Патрокл неловко улыбнулся. — Только попрошу ещё что-нибудь для Ахиллеса захватить. Если бы не он — пришлось бы придумывать на ходу, и кобыла бы пострадала намного больше. — Да, Алкимедону это точно на пользу не пошло бы… — вздохнул Пизандр, посмотрев куда-то сквозь Патрокла. Ему стоило откланяться и уйти. Но вид Алкимедона — копья, а не человека, — который держал в руках кобылью морду и не отходил от неё ни на шаг, так и остался перед внутренним взором Патрокла. Во Фтии многие любили своих лошадей, но подобного внимания Патрокл ещё не видел. — Что такого в Бронте? — всё-таки спросил Патрокл: любопытство пересилило. — Алкимедон, похоже, очень привязан к ней… — Ну, во-первых, он на ней пять лет подряд выигрывал гонки на празднике Посейдона. А во-вторых, я её подарил, когда мы… ну… — Пизандр почесал бок носа и поглядел в сторону, — …окончательно съехались, скажем так. — О, — Патрокл кивнул. — Я понимаю. В таком случае… долгих лет жизни и Бронте, и вам обоим. Если понадобится помощь — я всегда здесь. Когда Патрокл вернулся домой, он первым делом вернул утварь на кухню. На кухне, сидя на низком табурете, лениво помешивая похлёбку, сидела Никандра. Одной рукой она подпирала щёку, на которой остался след от недавней дрёмы. Волосы она собрала лентой в хвост вместо узла, и они крупными волнами лежали на спине. — Ну как? — спросила она, но пока говорила — не сдержала зевка. Зевнула она в открытую, обнажив светлые зубы. — Помог хоть тот отвар? — Вполне. Удивительно, что немолодая кобыла так хорошо встала на ноги, — ответил Патрокл. — Спасибо, что помогла. Один бы я с ног сбился. — Хватит уже играть в скромника, — Никандра улыбнулась, и на её щеках появились ямочки. — Тебе не идёт. Они завораживали Патрокла так же, как завораживала складка, появлявшаяся между бровей Ахиллеса, когда тот задумывался. Это — знаки жизни. Того, что вокруг люди, а не идеальные статуи, делающие только то, что должно, как в доме Пелея. В одних этих ямочках Патроклу виделось красоты больше, чем в полумёртвом лице их царицы, которое так старательно превозносил Фебодор на всяком пире, где появлялась Фетида… Патрокл понял, что смотрит на эти ямочки слишком пристально, и отвёл взгляд. Через пару дней, под вечер, Алкимедон и Пизандр снова появились на пороге. Алкимедон в поводу держал двух крупных жеребцов, с дымчато-серым волосом на теле, темнеющем к ногам и морде. Он говорил отцу, что эти двое — самые спокойные, кого он знал, так что, если кобылы с ними свяжутся, то потомство должно быть куда более покладистым. Патроклу Пизандр подарил статуэтку из блестящей бронзы, изображающую крылатого коня. — Ахиллес ещё на пастбище, верно? — спросил он, и Патрокл кивнул. — Ладно… если не застанем — будь добр, передай ему этот меч. На его ладонь приличных рукоятей почти нет, но этот должен прийтись по руке. Конечно, отец не отпустил их без угощения. Сидели не слишком долго — всё случилось внезапно, и потому предложить особенно нечего. Ахиллес вернулся, принял меч у Пизандра и даже посидел с ними, но недолго: сборища, даже самые небольшие, его утомляли. После того, как все разошлись, Никандра осталась убирать со стола, Патрокл — ей помогать. Работать не хотелось обоим. Не для того вино пьётся, чтобы потом работать… — Так чего ты тут остался? — усмехнулась Никандра, что тёрла третий раз одно и то же место. — Мне хоть за это платят. — Не могу же я оставить прекрасную деву одну с этими чудищами, — Патрокл поначалу собрал посуду в одну «башню», но побоялся разбить её, и поэтому поставил её обратно и снял с неё половину. — Нашёл тут «деву»! — Никандра слабо, в одну только шутку ударила его по плечу мокрой тряпкой. — С тем, что тебя назвали прекрасной, ты не споришь? — спросил Патрокл, улыбаясь. — Пока нет, — Никандра, отбросив несчастную тряпку, коснулась его подбородка — другой рукой, горячей от кровотока. — Но ты ещё не видел достаточно, чтобы судить… или как ты там говоришь обычно, когда у тебя всякую ерунду спрашивают. Как поднимемся наверх — могу показать. — …почту за честь, — ответил Патрокл, и она засмеялась. Становилось прохладно, и потому жаться к тёплому телу казалось чем-то естественным. Вот они и жались друг к другу, пока поднимались по лестнице. Никандра за руку тянула его в сторону его комнаты, но Патрокл остановил её, взяв её запястье в обе ладони. Туда идти бесполезно. Там они не будут одни. Никандра поняла его без слов. Она открыла дверь к себе. От того, что постель здесь одна, комната казалась просторнее, чем на самом деле. Патрокл закрыл за ними. За окном горел закат, и его свет вспыхивал на кудрях Никандры, как огненные жилки на ещё не до конца потухших углях. — Что ты так смотришь? — спросила она и мазнула губами по его щеке. — Только не говори, что я у тебя первая… — К моему счастью, первая, — Патрокл положил ладони на её плечи, словно надеясь замедлить её. — Вот как, — по усмешке Никандры не понять — считала ли она его признание забавным притворством или просто забавным. — Тогда ты в надёжных руках!.. Перестань меня держать. Я никуда не собираюсь. Патрокл сделал, как она велела — без её кожи ладоням стало холодно. Он сел на постель. Краем сознания он понимал, что хорошо бы ему сделать хоть что-то, но он просто смотрел. И не мог ни наглядеться на неё, ни справиться с собственным жаром, который ещё не знал, как показать так, чтобы не обжечь ни себя, ни её… Поправимо. Никандра — не из тех, кто будет терпеть хоть призрак неудовольствия. Патрокл едва гнущимися пальцами стал расстёгивать свой хитон. Никандра выскользнула из своего легко, как змея из ставшей тесной кожи. Её тело — сильные плечи, небольшие груди, трогательный шрам под коленом — открылось взгляду Патрокла. — Что скажешь теперь? — Никандра собрала волосы рукой и подняла голову; её тёмные глаза смотрели сверху вниз спокойно и твёрдо — она уже знала, что на её вопрос может быть только один ответ. — Уверен, что я красивая? — …так, как не был уверен ни в чём. Патрокл протянул руку и коснулся шрама под коленом, слегка грубого на ощупь. Никандра этому только улыбнулась. Она шагнула вперёд, села к нему на колени и прежде, чем Патрокл успел что-то сказать, взяла его ладонь и положила на свою грудь.* * *
Иногда Патрокл представлял, как могло бы выглядеть их с Никандрой дитя. Будь это девочка — хорошо, если бы пошла в мать и лицом, и характером. Никандра красива и достаточно «себе на уме», чтобы быть за неё спокойным — такая не станет почём зря угождать незнакомцам и прятать от близких трудности, боясь осуждения. Будь это мальчик… Патрокл не представлял, что будет с мальчиком. Будет ли сын похожим на него? Или Менетия? Или на кого-то из семьи Никандры, кого он никогда не видел? Вопрос про детей Патрокл для себя не считал глупым — хотя и невозможным: недостаточно твёрдо он стоит на ногах, чтобы становиться опорой кому-то ещё, — но знал, что Никандре он не понравится. Потому и не задавал: незачем её расстраивать из-за отдалённого будущего, которое может и не наступить. Никандре больше всего нравилось, когда спрашивали про неё, особенно когда она ложилась на плечо и лежала там, пока оно не затечёт. Патрокл на затекающее плечо не жаловался. Вот она — его маленькая нелепая жертва Эроту… — Коя хочет заплатить кому-нибудь из святилища Нереид, чтобы её играть и петь научили, — тепло её щеки грело руку и в самые промозглые ночи. — Мать, конечно, опять заартачилась… но когда-нибудь согласится. — Не думаю, что там возьмут дорого, — сказал Патрокл. — Может, без платы возьмут, если Коя пообещает прослужить год-другой. — Уж лучше деньгами… — Никандра подавила зевок. — От службы Нереидам никто во Фтии добра не видел. — От них самих — может быть. Но подарки жрицам всегда оставляли. — Ну, мой папаша тоже принял какой-то подарок. И утонул на следующий день. Видимо, не то принял, — фыркнула Никандра. — И… давно это было? — Давно, конечно. Мужчин в жрецы Нереид не выбирают уже лет двадцать… и я-то его почти не помню, а Коя вообще только родилась… в общем, ты понял. Понимал Патрокл и то, что Никандра не любила говорить про семью. Она явно была замужем и явно мужа потеряла. Но когда, при каких обстоятельствах и почему вернулась к матери, а не осталась в доме свёкра названной дочерью — никто не знал. Может, расскажет в своё время. Может быть, нет — она не обязана. — Коя может попросить Ахиллеса, — вместо этого сказал Патрокл. — Ну нет. Он ей не нравится, — отмахнулась Никандра. — Почему? — спросил Патрокл. — Я не видел, чтобы он кому-то досаждал. — Чтобы досадить — надо с кем-то заговорить, а у него с этим проблемы… — усмехнулась Никандра. — Кое кажется, что у него глаза злые, и выглядит он как утопленник. Сам понимаешь, какая она впечатлительная. Или проницательная… — Одно может следовать из другого, — примирительно сказал Патрокл. — Я только предложил. Но я знаю его с лучшей стороны, да и сам Ахиллес хвалил её голос, так что вряд ли откажет. — С лучшей стороны — это с задней? Патрокл положил ей палец на губы, чтобы не наговорила ещё ерунды, но Никандру это рассмешило только сильнее. Иногда Патрокл думал, не сделать ли ей предложение. Просто сделать, подойдя в разгар дня или в какую-нибудь ночь, без подарков и громких обещаний. Никандре бы это понравилось: она ценила прямоту что в работе, что в любви. Патрокл и сделал. Ранней весной, правда, а свадьбу бы справляли в середине следующей зимы, чтобы угодить Гере… Никандра сказала только, что подумает. И сделала это с таким… холодным лицом, какого Патрокл на ней раньше не видел. Будь он чуть более склонен к ненужным переживаниям — подумал бы невесть что. Но она не отказала. Она сказала, что подумает, и это Патрокла обнадёжило. Он пообещал себе, что станет думать об этом только тогда, когда думать закончит Никандра. Будь он чуть более склонен к переживаниям — подумал бы невесть что, когда одним весенним, когда утром ещё прохладно, но к полудню становилось жарко, днём увидев её в нарядной накидке, с вплетённой в узел пёстрой лентой, собирающейся куда-то. Лента шла к её глазам. Её подарил Патрокл после одной работы в Сперхиях, и выбирал её дольше, чем делал ту работу… — Ты куда? — спросил Патрокл, тогда возвращавшийся с агоры. — Герострат вернулся из Амфел, — сказала она, улыбаясь — не так снисходительно и смешливо, как улыбалась обычно, а с почти детской надеждой в глазах. — Который в моряки пошёл, ну, я рассказывала… — Да, я помню, — кивнул Патрокл. — Не хочешь нас представить? — А тебе работу искать не надо? Солнце ещё высоко. — Я только плащ оставить хотел, а то меня взмылит, как коня, — Патрокл снял плащ с плеч и, свернув его, положил на лавку у порога: позже заберёт. — Но ты точно важнее, чем пара камней в копытах. Никандра посмотрела на него с прищуром. Будто взвешивала и решала. — В другой раз. Мы-то с ним на одной улице выросли, и другие знакомые будут… боюсь, ты останешься за бортом и заскучаешь. — Как скажешь, — кивнул Патрокл: пусть этот отказ немного царапнул, но принял он его безропотно — то, что она делит с ним ложе, ещё не значит, что обязана делить друзей. — Тебя не встретить? — Не надо. Искать тебя по тёмным улицам я не готова… — Никандра усмехнулась и тут же поцеловала его в щёку. — Только вечером иди сразу ко мне. И не удивляйся, когда разбужу. Никандра ошиблась в одном: будить его не пришлось. И вернулась она не так уж поздно, да и Ахиллес не помог засыпать. Он, увидев, что Патрокл снова напрявляется в другую комнату, хлопнул дверью так сильно, что белая пыль полетела с потолка. Патрокл только ущипнул себя за переносицу и пообещал себе в ближайшее время сходить с ним на пастбище: там его разговорить будет проще. Никандра вернулась и, скинув праздничные одежды, но оставив в волосах подаренную ленту, села на него верхом. В том, с какой лёгкостью она раздевалась и его целовала, не было доверчивости, но была открытость. В ней нет стеснения, и она не собиралась прятать ни себя, ни свои желания. Патрокл — не заставший мать, и знавший любовь только по песням, которым зачастую нельзя верить — представлял, что всё будет не так. Но он и не спорил, когда всё случалось не так, как он представлял. Никандра — живой человек, а не строчка из песни — получала то, чего желала, и делилась удовольствием с ним. Не это ли самое важное? Но Патрокл, когда в дрёму врывались шаги и скрип лестничных досок — Ахиллес, кажется, в четвёртый раз спускался за водой, — спрашивал себя: а этого ли он хочет? Достаточно ли ему её поцелуев, жара её тела и влаги её рта? Знал ли он её по-настоящему? Не как мужчина женщину, а как человек человека? Патрокл не решался задавать все эти вопросы. В своей голове он мог их задать, и они выглядели красиво и стройно. Но на словах… надо быть Ахиллесом, чтобы говорить подобное, не превращая речь в обрывки бессвязных фраз, которыми ревнивцы прикрываются. Так что Патрокл не пытался. Он мог только ждать, когда Никандра заговорит сама, и сделать всё, чтобы не спугнуть. — Опять водосбор, да?.. — спросила она наутро, когда Патрокл, стоило ей проснуться, потянулся за мешочком с высушенными семенами. — Ты не собиралась становиться матерью, насколько я помню. — Вообще да… — Никандра сделала глубокий выдох и проглотила их, не раскусывая. — А есть какая-нибудь трава, после которой точно будет девочка? — Вряд ли, — Патрокл покачал головой. — Насколько я понимаю, это случайность. Вроде броска плоского камешка, который приземляется на две стороны. — Жаль, жаль… вот девочку я бы хотела. — Но не мальчика? — Пустая морока, — цыкнула Никандра и перекатилась на спину, заложив руки за голову. — Растишь его, терпишь его драки и сопли… чтобы потом ему пробили голову в никчёмном походе, как Кратею. Вот ты бы стал лечить лошадь, если бы знал, что её потом на мясо забьют? Думаю, нет. — …думаю, что с человеком, который ест лошадиное мясо, мне и говорить не о чем, — осторожно сказал Патрокл: съесть коня для него было такой же дикостью, как мысль о том, чтобы съесть человека. — А Кратей — это?.. — Причина, по которой я в чёрном хитоне хожу. — Соболезную, — Патрокл лёг рядом и, мягко почёсывая голову Никандры, положил её на своё плечо. — Ты скучаешь по нему? — А зачем? Я его предупреждала, что всё так и будет. Но он решил, что пара шлемов важнее меня!.. — Никандра отрывисто вздохнула. — Пусть так. Я ему никогда не мешала. — Жаль, что мы не встретились под Орминием. Может, я смог бы защитить его… — Ой, только не начинай разыгрывать плакальщика, — она упёрлась ладонью ему в грудь. — Ты Кратея не знал. Я — знала. И я больше чем уверена, что этот дурак не от копья погиб, а где-нибудь оступился и шею сломал. Сделай милость и не вспоминай о нём, хорошо? — Как скажешь, — не стал спорить Патрокл. — Но я рад, что ты поделилась. — Рад ты, да… — цыкнула Никандра и села на постели, опустив босую ногу на пол. — Впервые встречаю мужчину, которому интересно слушать про бывших своей женщины. — Я слушаю про тебя, а не про них. — Это ты себе говоришь. И вот что с ней делать, когда она в таком настроении? Хуже только с Ахиллесом. Конечно, никому в здравом уме не пришло бы скидывать весь табун на него одного: отец нанял Эсхила — человека тихого, но своё дело знающего — и настаивал, чтобы они с Ахиллесом менялись. Ахиллес всё равно пропадал: не на пастбище, так с Алкимом из красильной мастерской. Патрокл рад знать, что у Ахиллеса получилось найти знакомца кроме него. Сам Ахиллес, судя по тому, как мрачнело его лицо всякий раз, когда он в коридоре сталкивался с Никандрой, не слишком радовался за него. — Я слышал, что ты вчера ночью четырежды спускался, — начал Патрокл издалека, когда они, выведя коней, расселись невдалеке от них на овечьих шкурах; когда Ахиллес уходил один, он никаких шкур с собой не брал. — Не мог уснуть? — Уснёшь тут, — Ахиллес подпёр щёку кулаком, словно выставляя напоказ своё безразличие, и отвернул голову; не смотрел Патроклу в глаза. — У меня слух лучше многих, знаешь ли. — Если мы тебе мешаем… — Не в этом дело, — отрезал Ахиллес. — И вообще нет никакого дела. Всё нормально. Я молчу. Патрокл не удержался от того, чтобы закатить глаза. Кого Ахиллес пытался обмануть? Его? Или самому себе это повторял, как когда-то Клитоним повторял чужую ложь и набившие оскомину издёвки, лишь бы защититься от остального мира, которому плевать на него?.. — Ахиллес, — Патрокл положил ему ладонь на бок головы и мягко потянул вниз, предлагая лечь на свои колени — Ахиллесу обычно нравилось так лежать. — Может, я не прав и говорю невпопад… но то, что происходит у нас с Никандрой, никак не меняет нас с тобой. Ты — первый, кто протянул мне руку во Фтии по своей воле, и я никогда этого не забуду. То, что я забочусь и о ней тоже, никак не меняет того, что я забочусь о тебе. — Она тебя не заслуживает, — буркнул Ахиллес, когда стал поудобнее устраиваться у него на коленях. — Благо, я не судья, чтобы думать только о заслугах… — Патрокл почесал спинку носа и посмотрел Ахиллесу в глаза. На мгновение он подумал, что к глазам Ахиллеса никаких лент не подберёшь — они блестят, как солнце на волнах, и формы особенной, которой у других Патрокл не видел. Они похожи на миндаль, какими иногда рисуют глаза красавиц из далёких земель, и внешний уголок словно вверх поднят, отчего его взгляд кажется всегда тяжелее, чем на самом деле. Так люди не смотрят. Так смотрят боги. — Когда-нибудь ты тоже найдёшь кого-то, кого полюбишь, — Патрокл стал гладить Ахиллеса по волосам. — Мне никто не нужен, — повторил свою любимую присказку Ахиллес. — Это не вопрос нужды, — не стал спорить Патрокл: знал, если уж Ахиллес начинает повторять то, что говорил в детстве — бессмысленно его переубеждать. — Но это возможность испытать… близость. Такую, которую дружба не даст. — Близость, говоришь? — Ахиллес скривил губы в жестокой усмешке — на его тонких губах улыбка казалась серпом умирающей луны. — Не стану спрашивать, что вы делаете в темноте… но днём я её чаще вижу с каким-то белобрысым пижоном, чем с тобой. «Герострат», — понял Патрокл с какой-то странной обречённостью. — Может быть, она предпочтёт его мне, — со вздохом признался себе Патрокл. — Но это не отменяет всего остального. Даже если всё кончится, то… то я всё равно ей благодарен. — Зачем было начинать, если знаешь, что всё кончится? — спросил Ахиллес упрямо, но метя в сердцевину. — Если знаешь, что после этого ничего не останется? Для чего оно было? Патрокл знал только один ответ: — Ни для чего. Мы же не Мойры, чтобы видеть, куда ведёт судьба. Если я вижу, что что-то для меня хорошо, и готов заплатить цену — я это делаю. А не представляю, как буду вспоминать это в старости… Кажется, Ахиллесу этого было достаточно. По крайней мере, больше он не терял сон. Но теперь Патрокл чувствовал себя так, будто ему самому вскрыли гнойник, и вместо пьющей силу, но в общем-то безболезненной пустулы у него теперь открытая рана, требующая врачевания здесь и сейчас. Ему недостаточно поцелуев, взглядов из-под ресниц, манящей руки. Ему недостаточно удовольствия тела. Ему нужна ясность. Не такая, какая была у отца с матерью и их участком — глупо ждать, что чужбина будет с тобой считаться, — но всё-таки ясность. Поэтому в одну из ночей, когда Никандра потянулась к застёжкам его хитона, он мягко её отстранил — нельзя же ждать, что люди никогда не будут тебя расстраивать — и спросил: — Ахиллес сказал, что тебя часто видят с Геростратом. Он не стал бы лгать… но и мог понять неправильно. — Что, уже ревновать начал? — Если тебе нужен кто-то на стороне — богов ради, я не собираюсь тебя ограничивать, — Патрокл поднял руки по бокам головы. — Я только хочу понять, кто из нас двоих «сторона». — Так сразу и не ответишь, — Никандра со вздохом стала цеплять хитон обратно. — Вы похожи, знаешь? Он тоже пойти за него предлагал. — И… что ты ему ответила? — спросил Патрокл, почувствовав, как сердце камнем упало. — То же, что и тебе. К тому же… про Герострата я знаю, что я у него одна. А вот тебе тоже надо бы узнать про «стороны»… — О чём ты? — О самом красивом мальчишке во Фтии, которого ты трогаешь едва ли не больше, чем меня, — Никандра улыбнулась, смотря на него сверху вниз. — …между нами и Ахиллесом ничего нет, — сразу сказал Патрокл. — Видят боги, ему и без того тяжело. — Значит, будет. Не сегодня — так завтра. Ты не подумай, что я ревную. Будь он хоть немного в моём вкусе — давно бы позвала третьим. Но ты сначала с собой разберись, а потом уже допрашивай, хорошо? И захлопнула дверь, оставив Патрокла в одиночестве. Значит, Герострат. Выспрашивать о Герострате Патрокл не рисковал — это могло бы бросить тень и на Никандру, и кто-то подумал бы, что Патрокл готовит ему месть, а этого от чужеземца терпеть не станут… к тому же, много ли надо знать о Герострате, чтобы поставить себя на её место? Никандра могла хотеть, чего угодно, но практичности у неё не отнять. Как мать, она будет искать надёжное место. Которое станет опорой и ей, и детям. А когда дети вырастут — она захочет видеть их не только счастливыми, но и чтимыми. Чтобы мальчики занимали должности и могли защитить себя оружием, если придётся. Чтобы девочки выбирались жрицами, получая свой доход, и могли отстаивать свои права, как гражданки. Всё упиралось в одно: Герострат был гражданином. Патрокл — нет. Да и даже если Никандра решит иначе — как он будет спать по ночам, зная, что у её детей могла быть иная судьба? Зная, что им дали бы больше, чем способен дать он? Может, Никандра будет с ним счастлива. Но способен ли он обещать счастье её детям? И ей самой, если его не станет или он не сможет работать? Нет. Такой груз на себя Патрокл взять не готов. Он когда-то взял в руки чужую жизнь — и куда это их с отцом привело?.. Поэтому Патрокл мог сделать только одно. В следующий раз, когда Никандра потянула его за собой, он мягко её остановил, сказал, что благодарен ей за всё и будет молиться за её счастье, и скрылся в их с Ахиллесом комнате.
