Ревность богов

Никандра вышла за своего белобрысого любовника не дожидаясь зимы. Ахиллес не хотел, чтобы Патрокл ходил на свадьбу — но кто его спрашивал? В тот день он остался в доме один, не считая коней и табунщика, которого нанял Менетий. И дом ему впервые показался огромным. Почти таким же, каким в детстве — дом Пелея. Ахиллес взял несколько фиг и ел их прямо в постели, смотря в окно на белые серёжки разросшейся соседской акации. И провёл время гораздо лучше, чем Патрокл — он вернулся усталый и тихий, и, даже толком не поприветствовав, сразу лёг спать.        Глядя на него, свернувшегося под тонким одеялом едва ли не вдвое, Ахиллес думал, что своё право жениться использовать точно не станет. Слишком много от женщин мороки. Да и Ахиллес, в отличие от других «героев», не считал себя лучше, чем был на самом деле. С ним могут играть, но его не выберут. Если уж Патрокла не выбрали, то ему точно не на что рассчитывать…        Но этих «прав» ждать ещё полгода. Прав и проклятого участка, который придётся возделывать, а то заберут обратно в собственность города — хоть Клио и говорила, что так почти не поступают, но для Ахиллеса Пелей точно исключение сделает… можно, конечно, сдать в аренду пастухам или кому-то, кто растит сразу на продажу. Но думать о таких вещах, как пастухи и аренда, было для Ахиллеса столь чуждо, что от таких мыслей ломало виски. Звери не знают аренды, продажи, гражданских прав. Полубоги не знают спокойной, предсказуемой, надёжной жизни.        Может, боги изменили решение. Может, война, которую обещала Клио, так и не наступит: что бы не хотела Афродита сделать с той полубогиней, не в её силах спасти её от старости, чумы или когтей хищников… да и зачем думать про эту войну, о которой он не знает ничего, кроме того, что она случится? Только потому что она предсказана в день, когда его зачли? Тогда думать тем более бессмысленно. Это — дар, такой же паршивый, каким была вся та свадьба. О дарах не думают. Их принимают. Или отвергают, если хватит сил…        Всё началось в душную ночь.        Ахиллес редко видел сны: видимо, Гипнос и его сыновья не дерзали морочить голову игрушке олимпийцев. Но в тот раз увидел. Странно, что не проснулся в момент, когда понял, что всё нереально, как это обычно бывает. Он понимал, что спит. Он лежал на своей постели, но весь пол зарос гиацинтами, и вместо стен — плотные плетения лавровых ветвей. Напротив он видел постель Патрокла, что, кажется, завернулся с головой в одеяло. Из-под золотистого покрова выглядывали только его волосы — кудри цвета орехового дерева, снова спутавшиеся во сне.        Там, где под покровом должен быть висок, виднелось пятно тёмной, старой уже крови.        — Пат?.. — Ахиллес, вскочив резко и едва не упав в гиацинты, взял его за плечо и затряс, и почувствовал, как в груди поднимается что-то холодное, изнутри давящее. — Что… кто и зачем мне это показывает?        — Прости за это, — чьи-то руки, холёные и тёплые, как нагретый солнцем камень, перехватили запястья Ахиллеса. — Твой друг ни при чём. Он напомнил мне о прошлом, но с нашим будущим оно не связано.        Мир вокруг поменялся — ещё резче, чем когда мать уносила его на Пелион. Теперь Ахиллес видел перед собой тот же расколотый мраморный алтарь, что на горе, но вместо Каллиопы и Клио на нём устроился Мусогет. Каллиопа была права: блестящие солнечным светом кудри придерживал лавровый венок, за который воткнуты несколько соцветий гиацинтов.        — Вот так лучше, — Аполлон развёл руками; сборчатые рукава его белого, как перья лебедей, хитона последовали за плечами. — Здравствуй, Ахиллес. Ты выглядишь на удивление прелестно, учитывая обстоятельства твоего… появления.        — Не отцовыми усилиями, — фыркнул Ахиллес и, так же как на Пелионе, сел на землю. Во сне она не была холодной. Во сне он даже не чувствовал толком, что сидит.        — Не его усилиями, — кивнул Аполлон.        Аполлон. Собственной персоной. Ахиллес со слов Каллиопы знал, что боги иногда дают прямые указания героям, но обычно это была Афина, и она вела за руку детей Зевса. Ему казалось, что с ним такого не будет: не за тем Мойры давали ему выбор, чтобы кто-то приходил и говорил, какая судьба его ждёт.        — Не сочти за грубость, но… зачем я тебе? — спросил Ахиллес, почесав затылок — из волос посыпались лепестки гиацинтов, хотя он никуда не ложился.        — Ты знаешь, что ты — особый случай? — вместо ответа начал Аполлон, глядя ему прямо в душу. — Зевс не простит, если я буду вдаваться в подробности, но, в отличие от других полубогов, даже я не знаю точно твою судьбу. Мойры держат для тебя две возможности. Ты можешь или стать воином, прославиться и умереть до того, как тебе исполнится тридцать…        — …или остаться во Фтии, дожить до седин, но быть забытым, — Ахиллес подпёр щёку кулаком. — Я знаю. Мать говорила.        — Видимо, дрессура Геры оказалась сильнее… — вполголоса пробормотал Аполлон. — Даже не знаю, радоваться за тебя или сочувствовать.        — Зачем ты пришёл? — повторил вопрос Ахиллес. — Не только же затем, чтобы сообщить волю Мойр.        — Если ты настаиваешь, то перейдём сразу к делу, — Аполлон сцепил руки в замок и закинул ногу на ногу. — Фетида явно не уточняла, что воином ты будешь на протяжении только одной войны. Безумно долгой, грязной и безвкусной… и так уж вышло, что война эта будет против дорогих мне полисов. Я бы хотел, чтобы они процветали, а не тонули в крови, как о том грезят дорогой дядюшка и полусестра. Твоё участие в войне несовместимо с их процветанием. Не в моих силах заставить тебя остаться во Фтии, но я был бы признателен.        Ахиллес цыкнул и посмотрел на свою руку, всю покрытую лепестками. «Остаться во Фтии». Проживать год за годом, пока волосы не поседеют, глаза не ослепнут и конечности не одеревенеют. Видеть весну за весной, возделывать землю, петь для себя одного — и, может быть, для Патрокла, если он будет рядом, чтобы услышать. И тихо уйти в зимнюю ночь, и быть похороненным без надгробия — ведь это тоже своего рода «слава»: оставить после себя хоть что-то, о чём захочется говорить людям.        Этого ли он хочет? Уйти бесславно, уйти тихо, уйти как самый обычный человек — и своего рода счастливый, ведь для тех, кого боги хотят видеть только в краткие мгновения жертвы, отсутствие беды уже считается благом? Запереть своего зверя в клетке и позволить ему издохнуть, утешаясь тем, что он не предаст ни одного друга, не заставит плакать ни одну женщину и не преступит ни одного закона?        О таком не говорят. О таком не поют. Но люди всегда выбирают дурное — тому свидетели все чтимые герои и женщина, выбравшая не Патрокла… может ли это значить, что то, о чём не говорят, будет для него лучше?        — А… что будет с Патроклом? — спросил Ахиллес; от воспоминания о теле под саваном с его волосами стало дурно. — Если я уйду… и если я останусь?        — Я очень редко говорю это… но я не знаю, — Аполлон опустил плечи: всеведующему, должно быть, неприятно признаваться в незнании. — Он — всего лишь человек. У Мойр на таких нет времени, и у богов нет ни одной причины выделять его из прочих. С определением судьбы таких, как он, справляются сами люди.        Ахиллес цыкнул и потёр переносицу. Кому Патрокл нужен во Фтии, если подумать? Пелей платил за него только из надежды, что он станет цепным псом Менесфия. Не стал. С Менетием его связывает дружба и закон гостеприимства, но уйдёт Пелей — и что тогда? Кто будет отстаивать их интересы? Гражданам этими вопросами задаваться не надо: они представляют сами себя. Но чтобы стать гражданином не по рождению — за тебя должны вступиться…        Если Ахиллес станет таким славным, как ему обещают, у него будет власть, с которой придётся считаться даже Менесфию. Люди будут петь о его деяниях, сплетничать о его интрижках, забавляться его печалями… но когда он велит — встанут на его сторону. Поставят его выше царя, выше себя, выше обычая… если он получит славу — он сможет заставить их признать Патрокла гражданином. Он сможет завещать ему добычу, которая сделает его богатейшим человеком во Фтии. Он сможет запечатлеть его в истории — и Патроклу будут подчиняться, как подчинялись ему, и никто в здравом уме не станет идти против его детей…        Всего-то надо замарать руки. Но Хирон об этом уже позаботился. Он хотел, чтобы он запомнил вкус крови — но он вылакал её слишком много, чтобы отличать её от воды.        — Я понимаю, что тебя ведёт желание помочь. Я это уважаю, — мягко увещевал Аполлон так, словно слышал его мысли. — Но такое… самопожертвование принесёт больше вреда, чем пользы. Ты ещё не знаешь, как больно жалят потери. Никакая добыча не заполнит дыру в сердце тем, кто тебя любит и обречён потерять.        Ахиллес криво улыбнулся. «Любит», да… как будто можно его любить, как человека. Он ведь зверь. Сколько плачут по зверям, даже самым любимым? Пару дней?        — …а если тебя не любят, то и такой жертвы они не стоят, — выдохнул Аполлон. — Ты можешь помочь, не принося себя в жертву. Никакая помощь не должна вредить — в первую очередь тому, кто её оказывает.        — Говоришь прямо как Хирон, — фыркнул Ахиллес.        — Как Хирон. Но не та агонизирующая оболочка, с которой тебе пришлось столкнуться… решай, Ахиллес. Пока что у тебя есть время. И, ради Мойр, не доверяй Фетиде…        Спросить, почему именно матери нельзя доверять, Ахиллес не успел. Он проснулся, хватая воздух открытым ртом, как выброшенная на берег рыба. Сердце почему-то колотилось, как проклятое, и он, сжимая пальцы, поднёс ладонь к груди. Он посмотрел на Патрокла — тот, зевнув, приподнялся на локтях. Волосы растрепались, как во сне. Но крови не было. Хотя во сне он лежал другим боком, и это ни о чём не говорит…        Ахиллес выдохнул. Отнял руку от груди — всё равно в таком состоянии, даже если что-то с сердцем случилось, ничего он не прощупает. И сбивчиво заговорил: про Аполлона, про города, про кровь и гиацинты…        — …тебе точно нужен день отдыха, — заключил Патрокл, когда у Ахиллеса в груди кончился последний воздух. — Не подумай, что я тебе не верю… но судя по тому, что ты говорил, пугаться там нечего. А вид у тебя очень испуганный.        — Там был ты. Под саваном. И кровь на голове…        — Ты же сказал, что это кто-то из аполлоновых, — Патрокл пожал плечами. — Мало ли людей с таким цветом волос, как у меня?        — Он мог соврать, — всё настаивал Ахиллес. — Чтобы я подумал, что ты там умрёшь, и остался трястись во Фтии…        — Тебе не приходило в голову сначала меня спросить? — Патрокл подошёл к нему, присел перед ахиллесовой постелью и, улыбаясь, погладил по щеке. — Ох, Ахиллес… я прямо перед тобой, живой и умирать не собираюсь. Просто… просто дыши, хорошо?        Ахиллес хотел спросить, почему Патрокл вдруг состроил сочувствующее лицо и стал говорить всё это. И только затем понял, что плачет.        В общем, в тот день Ахиллес так и не пошёл на пастбище. Что ещё делать — он не знал: разве что к Алкиму завалиться, но Алкиму отец тоже рассказал, и он захочет об этом поговорить, и Ахиллес не уверен, что не заплачет из-за какой-нибудь ерунды прямо у него на глазах… в общем, он пошёл с Патроклом на агору. Патрокл купил несколько инжиров. Во Фтии они даже к осени не вызревали достаточно сладкими, но всё равно их есть приятно, особенно когда семечки на зубах хрустят. Патрокл неспешно ходил близ здания совета старейшин, где продавали всё нужное для коней, и с кем-то здоровался, с кем-то перебрасывался словами… Ахиллес завидовал ему умению говорить непринуждённо, а не обдумывать каждое слово.        Из всех людей, с которыми заговаривал Патрокл, Ахиллес знал в лицо только Эпигея. Тот явно не прогуливался. Он, завидев Патрокла — это было нетрудно: Патрокл на полголовы выше большинства фтийцев, — направился прямо к нему, раздвигая встречных локтями. Когда подошёл — вместо приветствия схватил Патрокла за плечо и повернул на себя, даже не заметив, что того под другую руку держал Ахиллес.        — Вчера появились спартанцы на взмыленных конях, — сказал Эпигей, состроив такое многозначительное лицо, что Ахиллесу стало смешно на него глядеть. — О чём они говорили с Пелеем. Уж не знаю, что там решили… но я бы на твоём месте доспех броннику отдал, и отдал срочно.        — Граждане и гражданки Фтии! — раздался зычный крик. — Почтите вниманием вашего царя и иноземных гостей!..        — Быстро же они, — цыкнул Эпигей и потянул их с Патроклом сквозь толпу. — Я думал, пропьют неделю…        — Спартанцы столько не пьют, — фыркнул Ахиллес, а сам похолодел: неужели это оно?        Эпигей каким-то чудом, поругавшись при этом с половиной толпы, всё-таки вытащил их вперёд. Объявления давали на пятачке возле входа в здание собраний: там стояла платформа, с которой делались объявления, а позади начинались мощёные дороги к храмам и святилищам. Сейчас возле платформы стояли Пелей с копьём, Менесфий, опоясанный мечом, и двое незнакомых мужчин в длинных красных хитонах должностных лиц. Третий поднялся на камень.        Толпа галдела. Никто не понимал, кто они и откуда. Пелею пришлось грохнуть копьём об брусчатку и потребовать тишины. Тогда посол развернул пергаментный свиток, который держал в руках, и начал читать:        — В дни, когда наш царь Менелай Атрид отбыл на похороны деда, царевич Парис и его вероломные подельники из Трои, пользовавшиеся его гостеприимством, похитили царицу Елену и большую часть имущества и её, и супруга. Царь Менелай, надеясь на благоразумие царя Трои Приама, ходатайствовал о преступлениях Париса, но не снискал успеха. Царь Менелай вынужден идти на Трою войной. К походу присоединятся все мужи, клявшиеся защищать брак царицы Елены, а именно: Диомед Тидид из Аргоса, Идоменей Девкалионид с Крита, Менестей Петеоид из Афин, Аякс Теламонид с Саламина, Одиссей Лаэртид с Итаки, Протесилай Ификлид из Фарсала, Евмел Адметид из Иолка, Аякс Оилид из Опунта, Подалирий Асклепиад из Эпидавра, Тлеполем Гераклид с Родоса, Элефенор Халкодонтид из Коринфа и Леит Спартос из Фив Беотийских. Также свою помощь обещали Агамемнон Атрид из Микен, брат царя Менелая и зять царицы Елены, царь Пилоса Нестор Нелеид со старшими сыновьями и Паламед Навплид с Эвбеи. Каждый, кто присоединится к царю Менелаю в его стремлении вызволить супругу и отомстить Трое за попрание законов гостеприимства, не только докажет свои доблесть и благонравие, но и вправе рассчитывать на богатую добычу. Тем царям, чьи народы не имеют собственных кораблей, царь Микен Агамемнон обещает ссудить корабли на безвозмездных условиях.        Ахиллес перестал слушать где-то на списке женихов. Ахиллесу и не надо слушать: про всех них — кроме, пожалуй, Паламеда — он слышал. Теперь понимал, почему Каллиопа столько объясняла ему карту Пелопоннеса — едва ли не половина имён оттуда… Когда посол закончил читать, поднялся гомон. Пелей снова грохнул копьём об брусчатку и встал на платформу сам.        — Тише, фтийцы! Обсуждение ещё предстоит! — сказал он, передав копьё Менесфию и подняв руки над головой. — Вы знаете, что для меня нет ничего более святого, чем честь жены… — Ахиллес понимал, что он говорит про Антигону, но не мог сдержать калечной усмешки — а в груди всё сжалось так, словно ему внутрь зашили холодный змеиный клубок. — Если послы говорят правду, то этот Парис, какого бы рода он ни был, заслуживает самого тяжёлого осуждения! Я стар и не вынесу долгого похода. Ничто не печалит меня так, как невозможность восстановить справедливость своими руками. Но я утешаюсь тем, что, если вы решите помочь Спарте, я отдам вас в надёжные руки моего любимого внука, мужчины Фтии, и ещё могу остаться щитом вашим старикам-родителям, жёнам и детям. И я в сей же момент начинаю народное собрание и передаю место всякому мужчине старше восемнадцати, кому есть, что сказать народу!        Больше здесь делать нечего: Ахиллесу не проголосовать до следующего Гермайоса, а Эпигей и Патрокл — чужаки. Эпигей потянул их вперёд. Они остановились у святилища Нереид и сели на каменную скамью близ женской статуи. Ахиллес надеялся, что она изображала Псамафу, а не мать.        Эпигей закинул ногу на ногу и начал хрустеть пальцами так громко, что хотелось его остановить.        — Чего-то такого я и ждал, — сказал он. — Правда, не думал, что они будут начинать войну из-за женщины… откуда нам знать, может, на том берегу ей мужчины показались красивее…        — Богов ради, не говори ерунды, — Патрокл положил ему ладонь на руки, и он наконец-то перестал хрустеть. — Какая царица в здравом уме согласится променять родное царство на чужбину? Ещё и зная, что из-за старой клятвы это точно кончится войной?        — На юге царица — это просто жена царя.        — Точно не Елена, — встрял Ахиллес. — Она приёмная дочь Тиндарея из Спарты, так что у них Менелай не царь, а муж царицы… похоже, об этом Клио и говорила…        — Я думал, что про «приёмную» — просто байка, — пожал плечами Эпигей. — На Пелопоннесе так часто меняются цари, что каждый пытается привязаться к Зевсу.        — Похоже, эта байка слишком опасна, чтобы она сама её выбрала, — заметил Патрокл.

* * *

       Конечно, все проголосовали за поход. Будто могло быть иначе… Ахиллес не наивен. Елена с её похищением — уже вторым, если верить Клио — волновала всех в последнюю очередь: с чего бы Фтие вступаться за чужую царицу? Но вот что обещали часть добычи из, наверное, самого богатого города в мире — это уже интересно.        Ахиллес не знал, что делать. Неделю они с Патроклом — с тех пор, как начались толки про войну, он старался поменьше появляться на агоре — ходили за конями так, будто ничего не случилось. Словно пастбище, поросшее дикими травами, могло их укрыть. Но оно ни на что не годилось. Оно не могло защитить от настойчивых людей — таких, как Эпигей. Он, заложив руки за спину, всё вглядывался в коней. Светлые жеребцы, почувствовав чужака, задирали головы, рыли копытами землю и оттесняли его от кобыл. Мерины смотрели безразлично и жевали траву. Если их не трогать — они не трогали в ответ.        — Ты ещё не решил, каких коней поставишь в колесницу? — спросил Эпигей у Патрокла.        — Я ещё не решил, пойду ли туда, — Патрокл, лежащий на земле, прикрыл глаза рукой то ли от солнца, то ли от Эпигея.        — Так далеко плыть до следующей весны не станут. За это время ты три раза передумать успеешь, а коней тренировать надо сейчас. Ты-то хоть определился, Пелид?        Патрокл искоса поглядел на Ахиллеса. Ахиллес понял, что сжал руку в кулак — а ведь если он согласится, то каждая собака его так и будет называть: своего имени у него не будет, и останется только отцово — и заставил себя расслабиться. Не хватало только драку устроить из-за одного непонравившегося ему слова.        — Назовёшь меня так ещё раз — зуб выбью, — всё-таки пообещал Ахиллес.        — Ты так и не ответил.        — Мне нечего ответить.        — По мне так всё очевидно. Для Патрокла так точно, — Эпигей сложил руки на груди и впился взглядом в коней. — Если спартанцы не набивают себе цену, то с ними будет наследник Опунта. Проявишь себя хорошо перед ним — он забудет про твою детскую драку, ещё и, может, сам подкинет земель за доблесть… или подашь на гражданство во Фтии.        — Если выживу, — вставил Патрокл.        — Ты-то выживешь, в этом я уверен.        — Но что с этой войны тебе? Ты вроде не собирался возвращаться в Будеон.        — Зато я смогу улизнуть от Пелея и надеяться, что его приберёт Танатос до того, как мы вернёмся. И убедить Менесфия, что вот эта овчинка выделки не стоит… а ты? — Эпигей повернул голову к Ахиллесу. — Тебя-то что держит?        Заплатить собой, чтобы то, о чём Эпигей говорит как о возможном, стало обещанным. Заплатить своей славой, чтобы дожить свою жизнь тихо и свободно от взгляда богов. Что будет лучшим для тех, кто может рассчитывать на него одного? Что будет лучшим для всех, кого он оставит на кровавой земле?..        — Эпигей, тебе что, заняться нечем? — прошипел Ахиллес. — Хватит уже. Голова от твоих расспросов болит.        — Всё, молчу, — Эпигей отступил на шаг.        — Спокойно, спокойно… — Патрокл сжал его плечо. — Никто не заставит тебя идти, если ты не хочешь… Эпигей, бери любых двух меринов. Жеребцов тащить бесполезно, а кобыл оставим отцу.        Ахиллес издал странный булькающий звук. «Не заставит», конечно… его никогда не заставляли, если так подумать. Менесфий не заставлял его пускать все детские насмешки под кожу. Хирон не заставлял пожирать сырое мясо. Пелей не заставлял скрываться с его глаз. Но разве это что-то меняет? «Не заставит». Есть много способов умнее, чем просто заставить.        На следующий день Ахиллес пошёл к Алкиму. Он, как Ахиллес и думал, плюнул на красильные чаны и, держа эбеновое копьё, избивал вкопанный в землю сада обтёсаный ствол дерева, весь в страшных зазубринах. Его отец сидел у стены на раскладном стуле и молча смотрел. Идии не видно. Похоже, работала.        — Эакид, — кивнул ему Арес.        — Ты здесь, — Алким швырнул ему второе копьё, но Ахиллес упёр его древком в землю: пока что он не собирался драться.        — Ты был на собрании… э… — Ахиллес запнулся; он никогда не умел считать дни. — В общем, когда там были послы из Спарты?        — Я что, похож на гражданина? — фыркнул Алким и, воткнув копьё наконечником в землю, опёрся спиной на столб.        — Не вздумай так делать с боевым, — предупредил его Арес и повернулся к Ахиллесу. — К тебе приходил Аполлон, верно?        — …вы на одной стороне?        — Я на стороне Афродиты, — усмехнулся Арес. — Фебу повезло, что он там же.        — Если тебе нужен возница — ты не того просишь, — сказал Алким. — Я не дам тебе себя удержать и с тобой того же делать не стану.        — Только ты не начинай!.. — Ахиллес резко выдохнул через нос. — Я ещё не решил ничего, хорошо? Почему я вообще должен идти? Чтобы Пелею было проще от меня избавиться? Не буду я ему подачек делать.        — Разве вся эта война — не подарок тебе? — спокойно спросил Алким.        — Откуда ты?..        Алким не мог знать. Точно не от него. Он ведь даже Патроклу не рассказывал. А с Патроклом их связывало гораздо больше, чем просто упражнения на копьях…        — Я сказал, — Арес хмуро посмотрел на Ахиллеса. — Если хочешь успокоения — ищи у кого-нибудь ещё. По мне так подземные боги, за исключением их царя, стоят уважения большего, чем олимпийцы. Предать себя в их руки не так уж плохо. А теперь или бери копьё, или оставь нас с сыном. Я не собираюсь отпускать его без подготовки.        Ахиллес скрипнул зубами и схватил копьё. Кажется, в тот раз они с Алкимом впервые бились до крови — при достаточном усилии даже затупленным оружием можно рассечь кожу, и это не пугало, но заставляло напирать ещё сильнее, пока кровь горела огнём, а голову занимала только одна мысль: сколько ещё нужно для победы? Домой он пошёл не сразу — хотел сначала подышать и омыться у какого-нибудь источника, чтобы Патрокла зря не волновать. Ближайший источник был у святилища Нереид — даже странно, что пресный, а не солёный. До него Ахиллес добирался мимо палестры.        У входа толпились мужчины. Во второй половине дня, когда кончались занятия для мальчишек, они там всегда толпились. Но сегодня — особенно много.        — Эй, ты! — позвал один мужчина с куцей бородой и налитым синяком на скуле. — Тебя кто так отделал?        — Тот, кого я отделал хуже, — ответил Ахиллес.        Он хотел пройти мимо. Кто они ему? Кто он им? Никто, и разговаривать им не о чем. Но любопытство взяло верх: почему столько мужчин после объявления будущей войны не запасаются и не сбывают товар, пока половина покупателей не ушла, а торчат у палестры?..        — Что вы тут забыли? — спросил Ахиллес, неосознанно подняв голову. Зачем? Выше он всё равно не станет…        — Царь приплачивает наставникам, чтобы они каждому желающими помогли вспомнить, как оружие держать. Позвали бы тебя, но ты маловат для войны.        — Ошибаешься. Мне на Гермайос будет восемнадцать, — огрызнулся Ахиллес.        Он всё-таки дошёл до источника и затем вернулся домой. Судя по лицу Патрокла, купание не помогло. После ужина, когда они сидели в комнате, Ахиллес рассказал ему про палестру.        — Правильно делают, — одобрил Патрокл. — Мужчины средних лет давно закончили учиться. Лучше уж вспомнить сейчас, чем растеряться в бою… но не представляю, как Пизандр и другие это выдерживают. И бессловесных коней иногда трудно заставить работать, что уж про людей говорить…        — Думаешь, им пригодилась бы помощь? — спросил Ахиллес.        — А ты… хочешь помочь? — Патрокл посмотрел на него, склонив голову.        — Даже Арес говорил, что мне есть чему научить Алкима. Которого сначала Пизандр до идеала дотянул, а потом он сам. Может, кому-то пригодится, что я умею. Пиазндру будет полегче, и кто-нибудь вспомнит, чему я учил, и не даст себя убить себя… только я буду паршивым наставником, — вздохнул Ахиллес.        — Меня всё более чем устраивает, — улыбнулся Патрокл. — Ты слишком строг к себе.        — Ты — это ты, — цыкнул Ахиллес. — Ты меня знаешь лучше, чем я себя. А вот с другими я… я даже разговор начать толком не могу. То есть, могу, я ведь не скудоумный, но… ты понял.        — Я… думаю, что ты себя недооцениваешь, — ответил Патрокл. — Я могу иногда ходить с тобой, если тебе будет легче. Но точно не каждый день, тут уж прости.        — Деньгами сорят?        — Хотят привести коней в форму, хотя это надо было начинать месяца три назад!.. — усмехнулся Патрокл. — Но я не жалуюсь. Если хватит сил — я и заработаю за эти три месяца. Ну так что? Идём завтра?        Может, об этом Аполлон и говорил, когда предлагал помочь, не принося себя в жертву. Но к чему думать об этом сейчас? Может, скажут, что он не нужен. Или, что куда вероятнее — что нужен не он.        На самом деле Ахиллес не любил ходить в палестру. Знал, что это считается развлечением, и что нет ничего зазорного выставлять тело напоказ, но… всё-таки ему не нравилось. Становилось до крайности неуютно. Хорошо, что для того, чтобы поговорить с Пизандром, раздеваться не нужно. Патрокл просто попросил его позвать, и они ждали у входа. Ахиллес смотрел на пустую стойку с учебным оружием. Думал, сколько же людей ухватились за эту возможность. Ничего удивительного, конечно. Но что бы они сделали, если бы узнали, что дело не в Елене, не в Менелае и даже не в Трое, а в нём?..        — Смотрю, у тебя работы через край, — кивнул Патрокл на мужчин, бьющих палками либо друг друга, либо обитые сеном колонны.        — Даже не спрашивай… как спартанцы сказали про Трою — все с цепи сорвались, — Пизандр утомлённо растёр лоб. — Пелей, конечно, правильно поступил… но нам от этого не легче.        — Похоже, Ахиллес был прав, — Патрокл положил ему ладонь на спину, видимо, надеясь, что он будет говорить сам за себя… но при виде всего этого народа своя затея показалась Ахиллесу такой глупой, что во рту пересохло. — Он подумал, что вам понадобилась помощь. Я тоже был бы рад поучаствовать… но у меня ремесло такое, что каждый день появляться не выйдет.        — Помочь, значит… — Пизандр потёр бороду, с прищуром на них посмотрев. — Пелиду я готов довериться, при его дрессуре ерунду он не покажет. Но вот к тебе есть вопросы… не пойми меня неправильно. Ты хорош. Но достаточно ли хорош, чтобы наставлять других — это ещё неизвестно.        — Я… понимаю, — кивнул Патрокл. — И как мне доказать обратное?        — Так же, как и всегда. Три схватки, два с щитом и копьём, одна с щитом и мечом. Упал — проиграл сразу. Два очка твоих — наймём, два моих — хоть размялся, уже не зря приходил. И без болевых, их-то любой показать может.        — …ещё не поздно уйти? — Патрокл коротко оглянулся через плечо и не сдержал смешка.        — Поздно. Не подерёшься — не выпустим, — криво улыбнулся Пизандр. — Такой уж обычай.        Патрокл разделся. Ему это давалось куда легче, чем Ахиллесу — и Ахиллес радовался, что ему повезло встать в тени под колоннадой: от вида обнажающейся спины Патрокла, от того, как играли под его медовой кожей мышцы, когда он разминал руки, кровь почему-то бросилась в лицо. Другие мужчины бросили занятия и сгрудились вокруг. Кто-то уже предлагал ставки. Ставили, конечно, на Пизандра. Это Ахиллеса почти рассмешило. Знали бы они, с кем Пизандр связался…        Они сшиблись. Из-за чужих голов Ахиллесу было едва видно, что там происходит, но ему и смотреть не нужно. Он знал, что Патрокл победит. Он не слабее Пизандра и при этом проворнее. Правда, первое очко Патрокл проиграл: очень обидно пошатнулся из-за особенно сильного удара в центр щита и, чтобы не измотать себя раньше времени, встал на одно колено, что, конечно, засчитали за проигрыш… зато потом отыгрался с лихвой. На второй схватке он парой ложных ударов запутал Пизандра достаточно, чтобы тот не успел остановить Патрокла, когда тот приставил конец копья к его шее. И на третьей, когда вместо копий взяли тупые мечи, Патрокл едва не расколол ему щит и отправил на песок подсечкой.        Мужчины заукали — кто от удивления, кто от того, что заклад оказался проигран.        — То ли я старый стал, то ли встал не с той ноги!.. — выдохнул Пизандр, едва не закашлявшийся от удара спиной о землю.        — Всё проще. У меня были великие учителя, — сказал Патрокл с улыбкой, смотря то ли на него, то ли на Ахиллеса.        Итак, им обоим доверили тренировать тех мужчин, которые хотели вспомнить, с какой стороны держаться за копьё. Патрокл этого заслуживал. Не было такой вещи, которую он бы не сумел объяснить, и человека, с которым он бы не сумел совладать. У него как-то получалось убеждать. А когда не получалось — он всегда мог сказать, что был под Орминием, и что в бою никаких оправданий не будет… у Ахиллеса так не получалось. Все ему казались либо слишком нежными, либо непробиваемо тупыми, и когда с ним принимались спорить только из-за того, что он младше всех остальных — он, хоть и знал, что так будет, всё равно терялся.        Будь это простая прихоть — он бы ушёл. Но это не было прихотью. Ахиллес напоминал себе, что, может быть, он этих людей видит последний раз в жизни. Придёт следующая весна — и все они отправятся на чужие берега, откуда нельзя будет уйти. Все они встретят врага лицом к лицу, и кто-то из них умрёт. И если Ахиллес не покажет, не объяснит, не настоит на своём — эти смерти повиснут над ним, как камень над Танталом. Он мог их спасти. Но не спас.        Поэтому Ахиллесу только и оставалось терпеть, как коню под нелюбимым возницей — покорно гнуть голову, отрешиться от кипящего в груди недовольства и двигаться дальше, утешая себя тем, что цель того стоит. И не отвлекаться ни на что вокруг, чтобы вдруг не закусить удила и не порвать вожжи. А поводы у него были. Мало того, что люди, когда не могли сделать то, на что считали себя способными «от природы», начинали втаптывать в грязь кого угодно, лишь бы себя грязью не чувствовать…        В палестру как-то раз зашёл Пелей.        Самое противное, что зашёл в день, когда Патрокла не было рядом: словно специально подгадывал. Будь рядом Патрокл — он бы заговорил с Пелеем первым и дал бы Ахиллесу время скрыться с его глаз. Будь рядом Патрокл — Ахиллес мог бы заставить себя стоять смирно, зная, что если царь будет им недоволен — попадёт и Патроклу, и этого он точно не вынесет. Но Патрокла не было. Был только плотник, который всё норовил перехватить копьё на манер топорища, и один Ахиллес.        Вот об этом Аполлон мог бы и предупредить… а не о жребии, о котором Ахиллесу талдычат всю его проклятую жизнь, и хоть бы кто объяснил, что на самом деле с ним делать…        — Сын, — Пелей сделал паузу, но, поняв, что Ахиллес не собирался ему отвечать, продолжил: — Что ты здесь делаешь?        — Не поверишь, но работаю, — бросил Ахиллес и слишком, наверное, резко переставил ладонь этому плотнику. — Прекрати пытаться размахнуться, это тебе не топор! Надо жалить. В одно место. И не со всей силы, а быстро прощупывать и возвращаться под щит, чтобы тебе руку не перешибли… напорешься на что-то мягкое — хорошо. Нет — пробуй ещё раз. Понял?        — Да?.. — плотник всё оглядывался на Пелея.        — И не разевай рот, пока в него стрела не прилетела, — шикнул Ахиллес.        Пелей всё ещё стоял за его плечом. Всё ещё смотрел. Это начинало действовать на нервы. И ещё хуже становилось от того, что Пелею — царю, конечно, кто захочет спорить с царём? — позволили пройти одетым, в то время как Ахиллес только привык к тому, что заниматься приходится голым. Пизандр говорил, что так проще понять движения. Но большинство не пыталось «понять»: на него просто смотрели украдкой, как смотрят на горшки, разрисованные «делом Афродиты»…        Интересно, похож ли он на мать без одежды?..        — Я работаю, — повторил Ахиллес с нажимом и повернулся левым боком, хоть это и не помогло — щита у него нет и волосы завязаны в узел; прикрываться нечем. — Сегодня за главного Астерос… или Астериск?.. он стойки проверял ближе к выходу.        — Ты… поступаешь достойно, передавая свои умения другим, — вдруг сказал Пелей. — Похоже, Менетид благотворно на тебя влияет.        — Только Патрокла в это не втягивай, богов ради, — вполголоса попросил его Ахиллес.        — Но я здесь ради богов. Твоя мать ждёт, что ты нанесёшь ей визит, — сказал Пелей и наконец-то развернулся.        Сначала сердце Ахиллеса обожгло злобой: неужели её драгоценная «божественность» не даёт ей навестить его сразу, без этих неловких просьб и делания из царя посыльного? Но потом он напомнил себе, в какую бездну этот «царь» отправил её честь, и заставил себя смириться. Она хочет — он придёт. И он будет ласковым ручным зверьком, и не будет показывать зубы, и спрячет пятна от крови на шкуре, и будет кивать на всё, что она скажет…        …проще сказать, чем сделать.        Похоже, часть вещей в ящике с мозаикой мать клала на вырост — хоть Ахиллес и не помнил, чтобы находил их при переезде. Он взял широкий иссиня-фиолетовый хитон, заколол его застёжками из жёлтой меди, собрал, как мог, по бокам в складки и пошёл к дому Пелея. Он не был здесь с тех пор, как Менетий купил свой дом. Под кровлей главных комнат, а не крыла для работников, не появлялся с тех пор, как мать выволокла его на Пелион. Но он не скучал. Наверное, мог бы скучать, будь тут Феникс. Но он остался в Орминии и, похоже, забыл, что Ахиллес вообще был когда-то…        Он остановился перед дверями с морскими гадами, обитыми седым железом. Попытался их толкнуть, но они, похоже, заперты на засов изнутри. Ахиллес упёр руки в бока и с ненавистью поглядел на все эти острые края, об которые резал руки ребёнком. Годы идут, ничего не меняется…        — Эй, есть там кто? — не желая больше увечить руки, Ахиллес отошёл на шаг и ударил в дверь ногой так, чтобы её касалась только подошва сандалии. — Госпожа меня звала! Она вообще здесь?..        Одна из створок отъехала медленно, и угол заскрипел по полу. Оттуда показалось бледное лицо служанки годами едва ли старше Ахиллеса. Он её не помнил. Значит, придётся объяснять, кто он такой и зачем он пришёл…        — …господин, — она согнулась в поклоне и сложила руки за спиной.        — Я не господин, — покачал головой Ахиллес.        — Она ждёт, — служанка пропустила его слова мимо ушей.        Комнаты такие же пустые, какими он их помнил, но стали будто ещё темнее. Словно это не часть жилого дома, а склеп. Мать сидела за ткацким станком такая же, как годы назад — только синий в одежде превратился в какой-то странный, змеиный тёмно-зелёный. Как и годы назад, она не повернулась на звук шагов. Но вместо того, чтобы цепляться за её хитон, Ахиллес сел на низком стуле, не слишком приближаясь, и вытянул ноги.        Должен ли он сказать, что знает? Выразить соболезнования? Или — как Пелей того и хотел — сделать вид, будто ничего не было? Зачем он вообще здесь?..        — Пел… — Ахиллес запнулся: всё, что он знал — если он не хочет отвечать на вопросы, он не должен давать для них повод. — …отец сказал, что ты хотела меня видеть.        Уток остановился. Она немного повернулась к нему. Волосы она так и не отрастила, но теперь носила на голове венец из седого железа, украшения которого, похожие на серёжки акации, лежали близ ушей и спускались на плечи.        — Ты… вырос, — и это лучшее, что она могла сказать?        Ахиллес прикусил внутреннюю сторону щеки и напряг всё тело, чтобы жгущая изнутри злоба не выплеснулась. Мать этого не заслуживала. Она не заслуживала всего, что сделали с ней за последние двадцать лет, и Ахиллес не будет добавлять ей терзаний. Не. Будет.        — Я вырос, — подтвердил Ахиллес.        — У тебя странный выбор занятий, — мать снова повернулась к станку. — Мне предсказывали, что я рожу сына для царя Фтии, а не пастуха для изгнанника из Опунта.        — Живу, как получается. Царевич у них уже есть, и им все довольны, — процедил Ахиллес.        С ним творилось что-то странное. Он обещал себе, что не будет… говорить того, что обычно, но это становилось труднее с каждым мгновением. Словно рядом с ней он был не собой теперешним, а тем вопящим мальчиком, который всё надеялся, что если проситься достаточно долго и настойчиво — мать возьмёт его на руки. И вместе с тем — зверем, к клетке которого поднесли факел, и он готов переломать все прутья и все конечности, чтобы сбежать от огня.        — Ты покинул Пелион на два года раньше, чем следовало, — продолжила мать. — Благодари Клио, что твоя дерзость осталась безнаказанной.        — …дерзость? — Ахиллес подавился собственным вдохом; он ожидал выволочки за что угодно, но не за это. — Мам, он… когда он сказал, что…        — Не продолжай, — мать подняла руку — бледную, как лунный свет.        — Он заслуживал большего. Гораздо большего!..        — Не. Продолжай, — процедила мать сквозь зубы.        Ахиллес замолчал, как пристыженный ребёнок. Мать бросила на него короткий взгляд — и он не знал, чего в нём больше: отвращения или жалости — и, как ни в чём не бывало, вернулась к станку.        — Война, о которой говорится в твоём жребии, вот-вот разразится, — продолжила мать бесстрастным голосом. — И ты уже позволил себе с ней связаться.        — Каким образом? — спросил Ахиллес резче, чем следовало. — Я ещё ничего не решил.        — Ты решил, что у тебя есть право учить других, как там выжить. Брось это дело. Все смертные обречены погибнуть. Ты только зря тратишь время и производишь ложное впечатление.        От таких слов у Ахиллеса сдавило воздух в груди. Он больше не хотел её слушать. Он хотел только свернуться в клубок в каком-нибудь пыльном, паутиной заросшем углу и лежать там, невидимый. Чтобы никто не трогал его и не говорил с ним. Не заставлял выбирать. Ладно, Патроклу можно — но он первый сказал, что Ахиллес поступает правильно, и что ему стоит гордиться своими усилиями…        Если всё, что он делает, бесполезно и не будет иметь последствий — зачем ей его предостерегать? Если он ей так противен — зачем ей его звать?..        — …я ведь тоже смертный, не забыла? — выплюнул Ахиллес: может, тогда она от него отстанет? — И тоже обречён погибнуть. И раз я всё равно зря трачу время — почему бы не потратить только десять лет, а не семьдесят?        Челнок с оторвавшейся нитью полетел на пол. Мать, ни говоря не слова, вышла из комнаты — а вот она осталась такой же высокой, какой виделась Ахиллесу в детстве… он устало растёр лицо руками. Когда в комнату заглянула служанка с несчастными глазами — заставил себя улыбнуться через силу.        — Сделай себе одолжение и найди другую работу, хорошо? — выходя, Ахиллес похлопал её по плечу. — У нас не царский род, а собачья свора.        Мать его взбесила так, что даже с Патроклом разговаривать о ней не хотелось. Обязательно ей было начинать? Почему вместо всего этого нельзя было сказать «я не хочу, чтобы ты шёл на войну»? Сразу к делу, всё ясно, и не чувствуешь себя щенком, которого пнули в живот. Скажи она так — Ахиллес послушал бы, правда послушал. Но она решила иначе. Хорошо! Тогда пусть не удивляется, если Ахиллес тоже решит иначе — или теперь только боги могут решать, что ему делать и чем ему быть?        Аполлон мог бы и не говорить этого «не доверяй Фетиде». Мать ему ни одного, ни малейшего повода для доверия не дала…        Плевать. Она сделает то же, что всегда — просто уберётся из Фтии и сделает вид, что его не существует. Он продолжит ходить в палестру, делать, что может, и… и дальше убеждать себя в том, что у него есть время подумать. А потом он решит. Что-нибудь. Может быть, угадает, как лучше. Может быть, нет. Зачем об этом переживать? Это ведь ничем не отличается от обычных людей, которые большинство решений в своей жизни принимают без оракулов и шёпота богов — и в итоге приносят миру куда больше пользы, чем все полубоги, годные разве что на то, чтобы уничтожать таких же полубогов… кроме Асклепия, разве что. Но он и не полубог больше — он бог.        И Эака, конечно. Но вот об Эаке он вспомнил зря: он за свои попытки жить, как человек, получил только мёртвого сына, жену-предательницу и пару выродков.        В общем, Ахиллес решил не думать обо всём этом. Чтобы не думать вернее — он украдкой от Арки плеснул себе в чашу неразбавленного вина перед сном. Совсем чуть-чуть. Просто чтобы опьянеть быстрее, а не отключиться совсем. И поднялся по лестнице он не упав. И Патрокл не заметил, чтобы он говорил как-то невпопад — не больше, чем обычно, по крайней мере.        Свою ошибку Ахиллес понял только под утро. Он проснулся от странного ощущения качки, какого ещё не знал. Мог бы испугаться, не вспомни, что при отравлении вином в первую очередь болит голова, но у него голова не болела. Он хотел спустить руку с постели, чтобы почувствовать пол и убедить себя, что всё в порядке, но тело отказалось слушаться. Совсем. Даже веки с глаз не поднялись.        Ему казалось, будто крабы ползут по щекам. Холодная рыбья чешуя мазала по коже, распарывая её острыми плавниками. Щупальца осьминогов давили его рёбра, словно он — не человек, а корабль; один из тех кораблей, которые бесконечно тонули на материных тканях…        «Пусть это кончится, — билась в его голове единственная мысль, пока грудь драли зубы миноги. — Боги, пусть это кончится…»        Это кончилось ударом всего тела о мелкие камни. Во рту было горько и солоно, и в груди как будто что-то застряло. Ахиллес перекатился на живот и закашлялся. Из него выходила вода, мутная от песочной взвеси…        Он сел. Под ногами были песок, смешанный с мелкими и округлыми, словно полированными камнями. Позади него шумело, насколько хватает глаз, море. Только на горизонте виднелся дымчатый призрачный край какой-то земли.        Ахиллес упал на песок, смотря в небо — оно теплее, чем во Фтии. Из груди рвался калечный, прерывистый смех.        А мать, видимо, пристрастилась отсылать его непонятно куда…