Ревность богов

Иногда Ахиллес предлагал отцу написать, а не просто передать пару слов с купцами, но Патрокл не видел смысла. Во-первых, ни он сам, ни отец читать не умели – и если у Патрокла под боком есть Ахиллес, то отцу придётся обременять себя поиском того, кто сможет разобрать, что они там напишут. А во-вторых, кроме «я жив и обратно не собираюсь, пусть мне это и не по нраву», говорить нечего. В правильном настроении воспоминания о Ретии почти что забавляли. Не тем, что там случилось, конечно – даже Патроклу, которого после Клитонима трудно удивить, ещё месяца полтора снилось тогдашнее зарево, бессмысленное и оттого такое страшное… но то, с каким поразительным единодушием цари, упоённо грызущиеся за последний треножник, двинулись дальше. Люди вроде Агамемнона и Одиссея быстро вошли во вкус, а остальные – из страха ли мести, как Паламед и Ахиллес, из усталости ли, как Нестор и Менелай – не решались говорить против. Сгорел Ретий. Сгорели несколько городков в Херсонесе Фракийском – и теперь пошлину за проход через Дарданеллы брали они, а не троянцы, но как же дурно пахнут такие деньги!.. даром, что мирмидонцы их почти не видят. Сгорело что-то ещё. Патрокл перестал считать. Это странно, что перестал – ведь он был в них всех, в первых рядах, потому что так поступают поверенные, а Ахиллес, даже если и оставлял большую часть мирмидонцев в лагере под присмотром Феникса, не пропускал ни одной битвы. Ахиллес что-то рассказывал про «колонизацию», про то, как полисы побогаче или поотчаяннее осваивали чужие берега… рассказывал с такой неохотой, что и Патрокл едва заставлял себя слушать. Разговор этот нужен только затем, чтобы объяснить, почему некоторые города в Троаде называются так же, как на другом берегу. Например, почему тут оказался второй Скирос. – Знаешь, а ведь похож… – Ахиллес потёр подбородок, такой же юношески-гладкий, как и годы назад. Они, стоя на змеящейся по склону холма дороге, по которой войско спускалось в долину, смотрели на этот Скирос. Грязно-песочный город – на этом берегу стены не белила даже знать – карабкался на прибрежные скалы. Даром, что сам город был больше, а скалы – ниже… – Чем-то похож, – не стал спорить Патрокл. – Надеюсь, местный царь не стал строиться на горе. – Даже жаль, что это не тот Скирос, – Ахиллес сдвинул шлем на лицо, оставив от себя только нечеловеческие глаза и с пугающей лёгкостью скалящийся рот. – Я бы отплатил Ликомеду за «гостеприимство»… Под Скиросом они простояли две недели. После Ретия троянцы одно время посылали союзникам свои силы для укрепления, но в последних, кажется, двух городах Патрокл никого не видел. В Скиросе – ни в поле, ни на стенах, ни теперь в самом городе – троянцев тоже не видно, только ликийцы с похожими на месяц щитами. Они, вместе с ещё сохранявшими боевой дух скиросцами, заняли область близ порта и надеялись продержаться, пока не снарядят в спешке корабли. Одному из таких кораблей подожгли стрелами парус. Патрокл ничуть не удивится, если узнает, что это младший Теламонид бахвалится мастерством. Патрокл мог бы обвинить Ахиллеса, что он опять лезет в пекло и тянет за собой остальных, но это было бы лукавством: на этот раз с ними был Одиссей. Пусть прямого приказа тот не давал, но – перед Идоменеем, двумя фиванскими воеводами, Нестором со старшим сыном и самим Ахиллесом – сказал, мол, «тяжелейшее бремя должно оставлять самым верным, и только верность стоит награды». После этого выбора не оставалось. К тому же, выходка Тевкра сломила даже тех, кто до этого как-то держался. Грязная работа. И опасная – никогда не знаешь, из какого окна в тебя прилетит стрела или даже кувшин: людям терять уже нечего, и все хотят напоследок укусить побольнее. Большая часть защитников города засели в здании, где, судя по статуям Посейдона и Гермеса, раньше была портовая биржа. Ахиллес и Пизандр, остановившись за углом, чтобы не попасть под лучников, обсуждали, как выкурить из неё противников. – Патрокл, – Ахиллес взял его за локоть и, осторожно выглянув из-за угла, указал на особняк, примыкающий к бирже. – Возьми людей и займи второй этаж. Окна близко, и кто-то попробует перепрыгнуть. – Понял, – кивнул Патрокл. С собой он брал тех, кто был слишком утомлён или смятён прошлой битвой, чтобы снова лезть в бой. Хорошей охраны можно не ждать – двери выбиты и вся утварь перевёрнута, словно кто-то тут уже побывал. Несколько ратников в льняных панцирях, спрятавшихся, видимо, в первом попавшемся доме, попытались напасть на них, но не сумели ранить. У лестницы в гинекей лежали две мёртвые женщины. Плащи на груди пропитаны кровью – и, судя по перекошенным ужасом лицам, не похоже, чтобы они сами сбежали от ахейцев в объятия Танатоса… Совсем рядом мужской голос, уже хрипящий от крика, вопил: «Ведьма!» – Я проверю, – бросил Патрокл своим. В полутёмной зале воин в скироских доспехах боролся с женщиной, явно пытаясь её задушить, пока она яростно пинала его по коленям. Меч валялся рядом со входом – похоже, сумела выбить его из рук нападавшего… Патрокл перехватил свой меч и вонзил его в основание шеи, над доспехом. Воин захрипел и обмяк, выпустив женщину. Она свалилась на пол и хватала ртом воздух, будто захлёбывалась. Патрокл отбросил тело и опустился на одно колено. Кожа светлая, и оттого синяки на её теле в полумраке казались чёрными провалами. Пепельно-русые волосы растрепались, и сшитый на плечах хитон из грубой некрашеной шерсти порван, обнажая часть торса. Патрокл бегло её осмотрел. Под правой грудью синяк выглядел особенно страшно и, кажется, кожа вспухла… – Он тебе рёбра сломал? – спросил Патрокл и, когда женщина отдышалась, помог ей сесть. – Ещё вчера. Ещё вчера… – её тонкие губы тронула слабая усмешка, и она со странной нежностью – словно на давно ожидаемое знамение – посмотрела на Патрокла. – Тебя послала мне Геката. А я уже думала, что зря не нашла олова… – Как скажешь… – похоже, надо будет ей не только рёбра перевязать, но ещё и осмотреть голову. – Как тебя зовут? – Как было угодно этому трупу, – она хотела двинуть плечами, но поморщилась. Патрокл никогда не привыкнет к тому, что на юге рабам меняют имена. Для него в этом было что-то дикое: давать имя человеку, которого привёл в мир не ты. – Так вот, – Патрокл встал и протянул ей руку. – Здесь может стать опасно, так что пока спрячься где-нибудь, на первом этаже больше никого не осталось. Как закончим, я перевяжу тебя. – Значит, меня зовут, как угодно тебе, – сказала женщина ровно и тихо, будто не её пару мгновений назад душили… – …какое первое имя ты помнишь? – спросил Патрокл. – Ифиса. – Оно тебе нравится? «Ифиса» задумчиво прикусила губу. Патрокл заметил, что у неё красивый нос – прямой и ровный, как стрела. – Я не против него. – Значит, Ифиса, – улыбнулся Патрокл. – Меня зовут Патрокл. Береги себя. Ахиллес оказался прав: несколько отчаянных голов и впрямь попытались перелезть из биржи в особняк и напоролось на мирмидонские копья… всё лучше, чем если бы они проскользнули незамеченными и ударили в спину. Оставшиеся мирмидонцы спустились. Патрокл уже был готов кликать Ифису, но это не понадобилось: она, сидя на коленях перед двумя женщинами, держала ладони на их лбах и тихо, бормоча себе под нос, молилась подземным богам. – Мы закончили, – Патрокл опустился с ней… не то чтобы рядом, но достаточно близко. – Покажешь, где у вас хранилась одежда? Один из хитонов Патрокл порвал на бинты, чтобы перевязать рёбра и правую руку – ей пока не стоит двигать, чтобы обломки не сместить. Пока Патрокл всё это делал – Ифиса не двигалась. Причём это был не тот страх, который прячется в костях и заставляет деревенеть тело – так до сих пор замирает Эдона, стоит подойти к ней со спины. Ифиса просто… сидела. Спина расслаблена, насколько это возможно при таком переломе. Плечи развёрнуты. Как будто она даже и не думала его опасаться. Когда с перевязью было покончено, она не возражала, когда Патрокл помог ей переодеться. И, когда они шли по улицам, спокойно опиралась на его руку. Хоть Патрокл и не хотел выпускать из виду Ифису – неизвестно, что там у неё с рёбрами, да и голову он ей так и не ощупал, – но с обычаями он спорить не мог. А обычай велел, чтобы пленные ждали раздела отдельно. В этот раз их устроили рядом с ранеными, а раненых – в трапезной зале особняка, который уже занял Ахиллес и все, кто мог поместиться: мирмидонцы не любили разбредаться. К моменту, как до остальных добрался Патрокл с отрядом, кто-то уже притащил Ахиллесу воду. Он занял небольшую комнату у лестницы второго этажа: всё равно будут дёргать, так хотя бы далеко не спускаться. Патрокл скинул доспехи и едва не застонал, поняв, как же после от их тяжести тянет плечи… по-хорошему, надо бы отдохнуть. Но на этой войне не бывает ничего «по-хорошему»… Пока Патрокл пытался, насколько мог, омыть хотя бы голову, плечи и руки, его обняли со спины. Патрокл с облегчённым выдохом перехватил ладонь Ахиллеса и прижал её к своим губам. – Чего ты так долго? – спросил он. – Ты не ранен? – Не ранен. Перевязывал женщину. Ей недавно сломали ребро, а сегодня хозяин хотел прирезать… думаю, он и собственную семью убил, – Патрокл вздохнул. – О… – он почувствовал, как Ахиллес ткнулся ему лбом в основание шеи. – Страх всех превращает в зверей. – Жутко представить, что творилось у него в голове перед тем, как всё дошло до… такого… – Патрокл вздохнув и, быстро растерев предплечья тряпицей, повернулся к Ахиллесу. – Ты-то сам как? – Никак, – вздохнул Ахиллес. – Всё бы ничего, но идти на поклон к этой собаке!.. да и ладно, как будто первый раз… сам справлюсь. А ты отдохни. Как следует. Лёжа. Патрокл горько усмехнулся и покачал головой. Если его не ранили и бой оставлял хоть какие-то силы – он себе места не мог найти. Ему только и оставалось, что забивать себе голову делами, пока он не свалится с ног и перестанет даже думать. – Я могу тебе приказать, – с притворной – не была бы строгость притворной, не обнимал бы за талию – строгостью сказал Ахиллес. – Я повинюсь, что не смог, и ты меня простишь, – Патрокл обнял лицо Ахиллеса и поцеловал его в лоб. – Ну же, Ахиллес. Ты просто Одиссея видеть не хочешь. Разберись с ним и возвращайся, я буду ждать. Он хотя бы болтает меньше Агамемнона, разве нет? – Да, но… – Ахиллес вздохнул. – Как вспомню – сразу кровь вскипает… – Думай о нас, а о не о ней, – Патрокл прижался щекой к его макушке. – Ифигении уже не сделать хуже. А вот если нашу долю сократят прямо перед зимой – мы точно взвоем… – Я понял… ну, ради тебя и не к такой собаке в пасть полезешь… всё, хватит. Я иду. Ахиллес не удержался от того, чтобы клюнуть его быстрым поцелуем в щёку и, взяв копьё – опасно брать на встречу с Одиссеем оружие, но скипетр, как южные цари, Ахиллес заводить отказывался, – вышел из комнаты. Загрохотали шаги по лестнице. Патрокл какое-то время провожал его взглядом. Затем он закрыл лицо ладонями, позволил себе тяжёлый выдох и, спросив у Эпигея свою сумку с лекарскими принадлежностями, пошёл в залу к раненым. Это уже начало входить в привычку. Цари и богатые воины всегда могли обратиться к Асклепиадам, зажиточные – к их ученикам в белых хитонах. Но остальные могли рассчитывать только на местных коновалов или, если везло, на захваченных в плен травниц и повитух – а те, Патрокл подозревал, далеко не всегда рассказывают о своём ремесле. Поэтому Патрокл и пара других коновалов, способных ещё держаться на ногах, делали, что могли – как и всегда. В какой-то момент он увидел, что в дальнем конце залы стоит женская фигурка с примотанной к торсу правой рукой. Патрокл подошёл ближе. Ифиса держала левую руку на обмякшей кисти Леонида, дышащего с жутким, заставляющем покрываться мурашками хрипом. На подбородке у него была кровь. – Что ты здесь делаешь? – спросил Патрокл. – Держу его за руку, – просто ответила Ифиса. – У него пробито лёгкое. Он отойдёт через час. – Через… – Патрокл бросил быстрый взгляд на рану – она уже не кровоточила толком, – …да, похоже, ты права. Ты была при повитухе? – При святилище Персефоны. Туда ходили те, кому нечего дать Аполлону. – И тот… воин был жрецом? – Нет. С тех пор, как дела у святилища пошли плохо, меня перепродали… э… – Ифиса опустила взгляд на правую кисть и стала загибать на ней пальцы. – Раза три? Четыре?.. не считала. – Вот как, – Патрокла пробрал холодок: не то чтобы на севере не держали рабов… но разницу между горшком и живым человеком видели все. – Оставайся, если хочешь. Только руку щади и резких движений не делай. Да и я на твоём месте отдохнул бы. Завтра будет тяжёлый день. – Будете бить? – спросила Ифиса и совершенно невинно заглянул ему в глаза. Патрокл заметил, что они, во мраке того особняка казавшиеся ему серыми и тёмными, на самом деле серо-голубые. Ясные, как холодные утра фтийской зимы. – Нет… – пробормотал Патрокл: он не мог отвечать за всех, но и пугать её не хотел. – У мирмидонцев – нет… у нас так не принято. Но, скорее всего, тебя отправят куда-то на Лесбос… – Я недавно оттуда. Милый город. Вода вкуснее, чем здесь. – …я имею ввиду остров, – поправил Патрокл. – Или в другое место… зато подальше от войны. И если придут родственники, то мы всегда сторгуемся… Ифиса молча выгнула бровь. Патрокл понял, какую глупость сказал. Вряд ли она оказалась при святилище страшной богини с благословения родственников. – …в общем, ты не обязана здесь помогать, – закончил мысль Патрокл. – Наберись лучше сил. – Не обязана. Да и не очень-то хочу, – кивнула Ифиса. – Но никто не должен умирать одиноким. Даже ахеец. Они разошлись: Патрокл безмолвно делал своё дело – вытаскивал стрелы, промывал раны, перевязывал тех, кого можно спасти, Ифиса – говорила с теми, кого спасти нельзя. Впрочем, много ли слов требуется человеку на грани смерти? Только чтобы кто-то напомнил, что его любили здесь и есть, кому ждать там, и выслушал напоследок. Затем, когда солнце село, и от усталости стало сложно даже двигать пальцами, Патрокл поблагодарил ещё раз Ифису – голову так и не проверил, но никаких признаков тошноты и нетвёрдой походки она не показывала, значит, вряд ли тот ретиец устроил ей сотрясение – и поднялся по лестнице, и лёг на постель, кинув поддоспешный хитон прямо на пол. Всё равно его только выкидывать… Ахиллес пришёл немного погодя. Он принёс Патроклу еды – печёное мясо с местными овощами; только за них Патрокл и терпел всё, что делается с городами «по воле Афины» – и, пока Патрокл ел, чистил свою броню. – Мог бы на Автомедона скинуть, – хмыкнул Патрокл, заметив, как Ахиллес хмурится, проводя тряпицей по одному и тому же кальмару пятый раз. – Ими только наказывать, – цыкнул Ахиллес и, отложив панцирь, взялся за наручи. – А сегодня ему и так пришлось чистить Ксанфа... он, кажется, кому-то голову пытался откусить… – Вот как, – Патрокл иногда забывал, что, в отличие от обычных коней, эти на опасность бросаются так же, как люди – и даже хуже, зная, что никакая рана для них не будет смертельной. – Боюсь представить, как это отмывать с белой шкуры… – Вот поэтому Ксанф и обожает пачкаться. Чтобы над нами посмеяться, – хмыкнул Ахиллес. – Фиванцы хотят, чтобы мы простояли тут три дня. Одиссей думает захватить корабли в Лесбосе и уйти на них вверх по берегу… да пусть проваливает. Хоть на обратном пути его рожу не видеть. – Но я бы на твоём месте выторговал корабль для раненых. Чем больше мы будем испытывать и так слабых людей – тем вернее их лишимся… – Патрокл вздохнул, вспомнив про Ифису. – И… у меня личная просьба. Если позволишь. – Что значит «если позволишь»? Я хоть раз тебе что-то запрещал? – Ахиллес потёрся виском о его плечо. – Рассказывай. – Я в том особняке нашёл Ифису… рабыню, по всей видимости. Её едва не убил собственный хозяин, – Ахиллес на это нахмурился. – Я перевязал её и привёл к остальным. Она сказала, что когда-то была при святилище Персефоны и лечила умирающих… – Думаешь, соврала? – Вряд ли, – Патрокл покачал головой. – Она довольно точно описала рану Леонида и не боится умирающих. Может, смогла бы помочь и с перевязкой, но я сам же ей правую руку примотал к телу… в общем, я не хочу её продавать. Ифиса могла бы помогать мне с больными. Да и нам всем будет проще держать хозяйство, если будут свободные руки… нельзя же всё скидывать на одних Автомедона и Эдону. – Ну, если это тебе на пользу… – Ахиллес, похоже, не слишком-то радовался новому человеку в хозяйстве – но и глупо было бы этого ждать; он всегда пытался обходиться только силами себя и Патрокла. – Завтра учту. – Спасибо, – Патрокл поцеловал его в висок. – О большем я и просить не смею. Будь дело «в поле» – после какой-нибудь деревеньки или заставы, – мирмидонцы бы прождали пару дней и уже потом кинули жребий на пленных. Но сейчас ждать бесполезно: все ретийские мужчины обречены смерти, и, даже если у этих людей – в основном женщин, но жрецов оставлял в живых даже Одиссей, боясь ссоры с богами – есть родственники, идти им придётся уже в лагерь. Так что лучше покончить с этим быстрее. Кто-то плакал. Кто-то стоял молча, глядя на «ахейцев» – на этом берегу не делали различий так же, как они сами не отличают дарданцев от киконов, клеймя всех «троянцами» – с озлобленной гордостью. Ифиса всё пыталась двигать правой рукой, но перевязь держала крепко. Надо будет её через пару дней ослабить, чтобы не повредить руке… Как обычно, жребий кидал Ахиллес, советуясь вполголоса с Евдором. Раньше на него из-за этого косо смотрели. Теперь же, когда с Паламедом и прочими торговцами стал договариваться Евдор – принимали как должное. Добычу разносили именно евдоровы люди. Пленных распределяли уже после всего. Когда очередь дошла до Ифисы – она помахала Патроклу, – Ахиллес, стоя с жеребьёвочными костями в руке, замер. – …во сколько её оценишь? – спросил он у Евдора, кивнув на Ифису. – Во сколько… – Евдор потёр подбородок. – Тебе только на вид, или расспросить сначала, что умеет? – Да как хочешь. К счастью, разговаривать Евдор не хотел. – Вот не знаю, как хочу. Хитон неподшит, и выглядят эти синяки не очень хорошо… но это просто синяки… два мерина – и хватит. Или кобылы. Или даже коней нехолощёных, тут не попривередничаешь. – Ага, – кивнул Ахиллес. – Значит, даю каракового мерина и серую кобылу со звездой, которую я неделю назад угнал. Хватит? – Вполне, – кивнул Евдор. – На этих двоих тоже кинь жребий, – Ахиллес отдал кости Евдору и, взяв Ифису за запястье правой руки, подвёл её к Патроклу. Мирмидонцы на отлучку царя даже не повернулись – кони занимали их сильнее всего, и за них уже начали торговаться. – Патрокл сказал, что тебя зовут Ифиса… это же правда? – Ифиса кивнула. – Вот и хорошо… в общем, теперь ты остаёшься у нас. Патрокл сам тебе всё объяснит. Я Ахиллес. Правлю мирмидонцами, пока мы в походе. – Я знаю, – сказала Ифиса. – Тебя все знают. – Ещё бы не знали… – цыкнул Ахиллес и вручил её руку Патроклу. – В общем, у меня ещё дела. Сам её устраивай. Патрокл не успел даже поблагодарить, как Ахиллес нырнул обратно в толпу – к своим костям и к решениям споров. Патрокл проводил его взглядом и повернулся к Ифисе. – Вот мы и встретились, – словно невзначай бросила Ифиса. – …да, – Патрокл улыбнулся ей, но почему-то быстро отвёл взгляд – обычно за собой он такого не замечал. – Я просил за тебя. Проще будет следить за твоими рёбрами. – Тебя так беспокоят мои рёбра? – Не люблю, когда людям больно, – уклончиво ответил Патрокл. – И всё-таки… – Ифиса вздохнула; промелькнувшая было на её лице тяжесть сменилась легкомысленным безразличием. – Кому-то всегда больно. – Ну… да, ты права, – выдохнул Патрокл. – Просто… не под моим присмотром, хорошо? Пойдём. Я познакомлю тебя с остальными… да и поесть тебе не мешало бы. * * * Лесбос пронёсся перед глазами вспышкой. Патрокл и не запомнил бы его, как не запоминал и херсонесские города – даром, что они на обратном пути попали в такой шторм, что потеряли не меньше трёх кораблей, – если бы не раздел добычи после. На нём Ахиллесу выпала женщина. Смуглая и желтоватая, как телячья кожа, с огненно-рыжими волосами, она была явно не младше тридцати. Пленение своё она, представившаяся Диомедой, приняла с какой-то мрачной иронией. Но важно даже не это. Важно, что они с Ифисой обменялись взглядами узнавания – как будто встречались раньше, ещё до «ахейцев». И что Ифиса поклонилась ей, и сказала, лукаво прищурясь: – Теперь мы живём одну жизнь, госпожа. Это было не слишком хорошим знаком. На всём обратном пути из Лесбоса до лагеря Патрокл старался не оставлять женщин одних – с конями прекрасно справлялся Эпигей, а вот с ними… к счастью, за исключением того первого разговора, Ифиса и Диомеда почти не разговаривали. Когда на одном из привалов Патрокл спросил Ифису, что это было, она ответила: – Она – торговка рабами. Продала меня Клеону… но это неважно. Теперь мы и правда живём одну жизнь. И принадлежим вам обоим, разве нет? Патрокл замялся. Патроклу – в чьём доме, да и домах его друзей, никогда не было рабов – до сих пор сложно представить, что один человек может владеть другим, как владеют вещью. Умом он понимал. Но сердцем? Сердцем – нет. Ифису с работой старались не трогать: неправильно приложенным усилием слишком просто усугубить перелом. Да и работы не то чтобы много. В лагерь всегда старались вернуться как можно быстрее: рядом с любым городом находились взгорья и рощи, а там – обездоленные люди, готовые на всё, чтобы отомстить сожжённые дома и загубленных родичей. Было бы лучше отправить её с другими раненными по морю, но никого из мирмидонцев на корабли не приняли – никто не захотел разбредаться, да и Одиссей, как говорил Ахиллес, навстречу не пошёл… В плохие дни приходилось ночевать прямо в поле. В хорошие удавалось укрыться в деревнях или городках. На всё воинство зданий никогда не хватало, но с любых стен проще обороняться. На обратном пути из Лесбоса они остановились в такой вот деревне. Кони обдирали растущие на широких – в отличие от городов, загнанных в раковины стен, в деревнях дома строили каждый, как вздумается, и между ними оставалось полно места – улочках деревья. Хозяева, хоть и скрипели зубами за спиной, не отказывали в гостеприимстве – за плату, конечно. Родственники, опять же, приходили торговаться за тех, кого ещё можно отыскать… Одним таким «родственником» был старик с грязными ногами, в дырявой соломенной шляпе – причём дырявой странным образом, как будто её дали скоту пожевать. Он стоял, опираясь на узловатый посох и недоверчиво озираясь. У ног его валялась собака – коротконогая и белая, чем-то похожая на лисичку, с блестящими влажными глазками. Она обнюхала ноги Евдора и упала на землю, подставив солнцу бока, вздувшиеся, как ваза… – Я ищу свою сноху, – сказал старик. – Низкая, полная, нос репой. Смуглая, но с белым пятном на щеке… – Как зовут-то? – оборвал его Эпигей. Патрокл, пока они говорили, присел на корточки рядом с собакой и протянул руку. Она обнюхала его и потёрлась об ладонь влажным носом. Собака подставила ему бока, и Патрокл, кинув быстрый взгляд на старика – тот слишком занят спором с Эпигеем, чтобы следить за собакой, – стал её чесать. Под мягкой тёплой шкурой что-то шевелилось… – …беременная, что ли? – пробормотал Патрокл вполголоса. – Что?.. а, да, – ответил старик. – В прошлом приплоде сколько щенков? – Три. – Чем занимаются? – Стада пасли… пока они у нас были, – старик угрюмо поджал губы. Пастушья, значит… тоже недурно. Какая разница, кого собакам пасти – овец или людей. Феникс давно говорил, что им нужна охрана надёжнее, чем у них есть сейчас. А собаки и видят дальше, и чуют неприятеля раньше, чем люди… да и за Эдону обещали собак, но так и не принесли ни их, ни зерна. – Как зовут? – спросил Патрокл. – Лалапа. – Я выкуплю твою сноху, а ты отдашь мне Лалапу. Старик исподлобья взглянул на Патрокла. Судя по его закаменевшему лицу и напрягшимся жилам на щеках – соглашаться он не собирался. Лалапа посмотрела на старика, тонко заскулила и уронила голову на лапы. – Ещё чего, – старик выпятил подбородок. – Эта собака мне как дочь. Патрокл не сдержал злой усмешки. Может, именно поэтому Афина велит делать то, что они делают… – Тогда ничем не могу помочь, – Патрокл, на прощание потрепав Лалапу между ушами, поднялся на ноги. – Удачи объяснить сыну, почему тебе собака дороже, чем его супруга. – …погоди, – старик не стал спорить. – Я согласен, ахеец. И да проклянут тебя боги, если ты меня обманешь. Евдор нехорошо нахмурился. Патрокл порадовался, что Ахиллеса с ними не было. Таких слов он не простил бы – и неважно, скажи их мирмидонцу или его рабу. Но в случае с Патроклом… да. Он бы точно натворил глупостей, о которых сам же пожалеет, как только голова прояснится. – Да смилостивятся боги над твоим дурным языком, если ты заговоришь так с кем-то ещё, – со вздохом сказал Патрокл, и поднялся на ноги, и подошёл к Евдору. Торгов особенно не вышло. По-настоящему торговались только на месте, в городах – там было, откуда взять недостающее, – или в лагере – где всё под рукой. А в дороге… в дороге каждый лишний рот только мешал. Так что они договорились на золотой браслет с лазуритом, который достался Патроклу в Скиросе. Патрокл отдал браслет Евдору, Евдор с ним пошёл искать женщину «с носом репой», а Патрокл подхватил на руки Лалапу. – Плыли бы вы на Хиос, вот что, – посоветовал он старику. – Или на Самос, или в Мизию… куда угодно. Но не оставайтесь близ Трои. – Это наша земля, ахеец. Земля наших предков, – старик говорил почти злобно. – Мы не променяем её на чужбину. – На чужбине вы будете живы. Если повезёт – даже счастливы, – сказал Патрокл, вспомнив про серёжки акации в окне отцовского дома. – А на этом берегу вас не ждёт ничего, кроме гнева Афины, горя и гибели. На том они и расстались. Старик забрал сноху – рядом с ним она выглядела едва ли счастливее, чем в плену, – а Патрокл остался с Лалапой. Ахиллес, когда он показал ему находку, воодушевлённым не выглядел – животных он терпел, но не любил. Ифиса Лалапе настолько понравилась, что первое, что сделала собака при встрече – облизать ей лицо. – Ну, ну… – Ифиса с трудом отняла собаку от своего лица и встала на ноги, и Лалапа принялась крутиться вокруг неё. – Ты благословлён Гекатой, Патрокл. Иначе бы она тебе в руки не далась. Патрокл всё переживал, что Лалапа ощенится в пути, не дождавшись лагеря – он имел дело только с кобылами и понятия не имел, что делать с меньшими животными. Но, к счастью, опасался зря. К концу дороги Лалапа, хоть и раздулась, но всё ещё носила щенят. Эдона, увидев её, кажется, впервые улыбнулась по-настоящему. Тут же пообещала, что сделает из щенков лучших сторожей, которых можно желать. Но глядя на трогательные комочки шерсти, которые родила Лалапа; глядя на то, как на них умилённо смотрят Ифиса, Эпигей и, вот от кого не ждёшь, Ахиллес, Патрокл понимал – даже если они окажутся самыми бесполезными зверями на свете, их всё равно будут обожать. * * * На зим походы прекращали. Останавливали торговлю, только в случае крайней нужды – которой, слава богам, почти не возникало – доходя до ближайших островов. Даже паламедов маяк, всё-таки достроенный, зимой не зажигали, щадя дрова для обогрева. Зимой стены лагеря покидали только те, кто гонялся за теми троянцами, кто отваживался показаться из города. Патрокл старался не покидать их вовсе. Зима на этом берегу слегка холоднее фтийской. Лишь слегка холоднее – а лишний раз из натопленного жилища выходить страшно: ветер с моря пробирал до самых костей, и даже Лалапа с её густой шерстью не показывала носа на двор. Но зимы всё равно нравились Патроклу больше остальных времён года. Когда не приходится постоянно ходить по жёсткому разнотравью, каждый привал беспокойно вслушиваясь –всегда могут ударить из темноты, – можно жить, как обычный ремесленник. Даром, что своим прямым «ремеслом» Патрокла просили заниматься разве что Эпигей, Алким, Менесфий и Алкимедон. Остальные слишком привыкли видеть в нём правую руку Ахиллеса. Это казалось Патроклу и несколько печальным – как всегда печально чувствовать, что тебя видят не таким, каков ты есть, – и слегка забавным: ведь он первым заговорил про «славу», когда убеждал Ахиллеса передать ему уроки Хирона… знал бы он тогда, что прославит Ахиллеса совсем не ученичество у Хирона. Хоть Патрокл больше и не занимался ремеслом коновала, но оно продолжало ему служить. Асклепиады иногда приглашали к себе всех, кто умел обращаться с больными – коновалов ли, пленённых травниц и повитух… обычно это значило, что в какой-то участок лагеря пришло поветрие, и эпидавросцы боятся, что оно перекинется на другие племена. Мирмидонцев вспышки болезней щадили: они жили на краю, рядом с пресной рекой и не в такой жуткой тесноте, как микенцы или аркадцы. Но Патрокл всё равно принимал такие приглашения. Если не из опасения за своих людей, то хотя бы из любопытства. Ифиса, похоже, его любопытство разделяла. По крайней мере, она согласилась с ним пойти, когда Патрокл предложил. Показывали больных в зале, отдельном от остальных. В тот раз набилось больше половины – видимо, дело серьёзнее, чем казалось Патроклу с мирмидонского края. Кто-то тёр руки, продрогшие за путь до «Асклепиона» – алтаря Асклепию здесь не поставили, но обиталище его детей всё равно называли так. Патрокл накинул край плаща на Ифису, которая дула в сложенные ладони. Двое помощников вынесли на носилках тело – наверное, какого-то пленного. Махаон завязал длинную бороду, выбеленную сединой раньше срока, лентой и убрал под плащ, чтобы она не мешала работе. – Случилось то, чего мы больше всего боялись, – Махаон взял в руку небольшой нож, которым разделывал тела, чтобы показать болезнь изнутри. – Пока что дед щадил нас, но больше, видимо, не станет… ещё один тиф, бич любого лагеря. На этот раз брюшной… Подалирий считает, что миазмы, вызывающие его, происходят от воды и прячутся в жидких выделениях тела. Будь дело в обычном поселении, мы бы обвинили в распространении заразы колодцы. Но зная, что их здесь нет, виновны те, кто не хотят рыть канавы с должным тщанием!.. Пока что Махаон не стал ничего рассекать. Он только открыл телу рот и вытянул язык, покрытый каким-то плотным коричневым налётом со впадинами по краям, формой повторяющими зубы… – О, – Ифиса не была удивлена. – Когда я была девочкой – у нас эта зараза унесла половину святилища… говорили, что Аид проклял колодец. – Весьма вероятно, колодец вас и сгубил… – пробормотал Махаон. – Тиф начинается так же, как многие другие болезни: бледность, слабость, лихорадка и голова болит даже у тех, кто никогда такой боли не знал. Но, что интересно… – Махаон поднял руку тела и сжал её запястье тем же приёмом, каким щупают пульс. – …вместо того, чтобы разгонять сердце, эта лихорадка его глушит. Пульс у тифозных реже, чем у здоровых людей. Но это лишь к слову. Проще осмотреть язык. Если видите белый налёт – да поможет вам Аполлон. – Господин! – какой-то мужчина – судя по тому, как он использовал незавязанный льняной панцирь вместо пояса, локр – поднял руку, прервав Махаона. – А откуда вы взяли тело? – От аркадцев. О том, как спасаться от поветрия, поговорим после, – сухо ответил Махаон. – Все описанные мною признаки будут держаться от четырёх до семи дней – смотря сколько сил человеку отпущено на борьбу. Дальше всё станет хуже. Лихорадка выйдет на пик, появится бледно-розовая сыпь в области живота – благо, хоть эта не чешется… и язык станет вот таким, коричневым и распухшим. Больные в это время раздражительны сильнее обычного. Если болезнь запустила когти особенно глубоко – они перестанут узнавать и родных, будут бредить, и разговорить их почти невозможно… Подалирий считает, что это можно использовать как знамение. Я же считаю, что о судьбе больного судить надёжнее по иным признакам… Махаон, закатав длинные рукава хитона, стал глубокими, сильными движениями прощупывать тело прямо под правыми рёбрами. – Попробуйте-ка, кто не боится, – снисходительно хмыкнул Махаон. – Здоровую печень вы либо не почувствуете, либо почувствуете очень слабо – зависит от ваших умений и от того, насколько тучен ваш подопечный… но тиф заставляет её раздуваться, как вино раздувает мех. Если больной возвращается к здоровью – через десять дней лихорадка уйдёт, он пойдёт на поправку и печень будет не так легко прощупить. Но бывает такое, что после затишья болезнь разгорается снова. И самый надёжный признак, как подсказывает мне опыт – это как раз-таки печень. Если больной уверяет, что здоров, но вы чувствуете под пальцами вздувшуюся печень – не отпускайте его от себя. Прослывёте мудрецами и пророками. Многие подходили и щупали тело, как показывал Махаон, и Патрокл в их числе. Ифиса осталась в стороне. Уверяла, что делала подобное в своём святилище, и в освежении опыта не нуждается. Патрокл не стал настаивать. Когда любопытство всех желающих было удовлетворено, Махаон продолжил речь: – Лекарства от тифа, которое убивает самые миазмы болезни, никто из живущих, к сожалению, не нашёл. Как облегчать лихорадку и поносы – многие из вас осведомлены, и останавливаться на этом я не вижу смысла. Что касается того, как предотвратить болезнь… тифозные миазмы селятся в отхожих местах и легче всего переносятся водой. Если слуги в ваших местах до сих пор не уяснили, что воду для омовения рук и пищи нужно кипятить – самое время их этому научить. Жертвенные сосуды до и после использования необходимо не только окуривать серой, но и прокаливать на огне. И убирать навоз сразу, а не оставлять его на поживу мухам! Болезнь долгая, и одному отцу известно, сколько ещё миазмы обитают в теле больного… самих больных необходимо изолировать от остальных и поддерживать рядом с ними строжайшую чистоту. И не давать им испражняться в общих местах. Лучшим будет приставлять к ним слуг из числа тех, кто сами уже перенесли болезнь – они для тифа неуязвимы. Если кто-то погибнет – сжечь его вещи на погребальном костре. Если все меры будут приняты рано – спасти можно множество жизней. Заклинаю вас не проходить мимо жалоб на животы и, если вам доносят на такое, проверить лишний раз. Под предлогом заразности, к живым больным Махаон их не пустил – хотя зачастую пускал, пусть и напомнив по три раза, что им, не потомкам Аполлона и не ученикам при Асклепионах, не следует принимать плату за лекарский труд, чтобы не разгневать богов… они с Ифисой возвращались за кораблями, по берегу моря. Ноги у обоих обуты в подобие носок из плотной кожи. Патрокл смотрел, как волны лизали берег. На краткий миг ему стало даже интересно, насколько вода сейчас холодная… – И так происходит всегда? – спросила Ифиса; её глаза были такими же ясными и холодными, как и это зимнее море. – Вы для учёбы используете чужие тела? – Мёртвые не чувствуют, а неудачная проверка печени может быть очень болезненной!.. – усмехнулся Патрокл, но затем посерьёзнел – Ифиса права; подобное – не повод для шуток. – Я не знаю, как по-другому. Мне самому понадобились не одна и не две мёртвых лошади, прежде чем я уяснил, как у них всё устроено. Но потом этих людей хоронят с достоинством большим, чем могут позволить себе многие… так что, наверное, их это утешает. – Утешает… – пробормотала Ифиса. – Не думаю, что они и при жизни надеялись на достойное погребение. Вы берёте рабов, разве нет? – Не только. Подалирий говорит, что берут всех, кто согласится. – И многие соглашаются? – Не знаю, – Патрокл покачал головой. – Я бы согласился, но… пока всё складывается так, что лекарям моя смерть ничего не подскажет. Колотых и резаных ран и без меня видят предостаточно. Ифиса вздохнула, смотря себе под ноги, занавесившись светлыми – не такими яркими, как у Ахиллеса, но всё-таки светлее многих – волосами. Патрокл смотрел на неё, закутавшуюся во всё, что плохо лежало – такие тощие люди, как она, переносили холод дурнее прочих, – и невольно думал, что она похожа на гусеницу, выстроившую вокруг себя кокон. Наверное, ей понравилось бы это сравнение. Она любила всё, что связано с нездешним миром – и перерождение напомнит ей о Персефоне… – Думаешь, что погибнешь здесь? – спросила Ифиса, дёрнув головой – как одна из отцовских караковых кобыл, – чтобы откинуть волосы с лица. – Я был бы глупцом, если бы не думал об этом, – вздохнул Патрокл. – Но кому это может быть известно? Пока что я выживал. Может, буду жив и дальше. Может, нет. Знамений я не получал. – Все получают знамения. Вопрос только в том, смотришь ли ты и понимаешь показанное, – убеждённо сказала Ифиса. – А если вернёшься – то что будешь делать? На том берегу? – Жить, – просто ответил Патрокл. – Женюсь, если найду женщину, которой я по душе. Если боги благословят – воспитаю детей. Оливковую рощу разобью… От этой мысли надежда смешалась с горечью. Он и правда этого хотел, сколько себя помнил – простой и достойной жизни, которую продолжал труд его собственных рук, а не набеги на соседей… но он вспомнил, кто завещал ему землю. Вспомнил, что не сможет усадить неугомонного Ахиллеса под своими оливами, не подарит ему первого урожая и не сможет вплетать ему в волосы самые красивые ветви… – Женишься, – эхом повторила Ифиса. – Это… неплохо. Из тебя выйдет хороший супруг. – Из тебя выйдет прекрасная жена, – Патрокл заставил вынырнуть себя из сожалений. Для них ещё будет место и время. Ифиса на его слова не ответила. Она только смотрела сквозь него, на взметающиеся над зеркалом вод волны. Да и что она могла ответить? Не так. Не здесь. Не время и не место. – Думаю, этот разговор дотерпит до того берега, – примирительно сказал Патрокл: он не хотел её пугать, а жизнь с Эдоной научила, что испугаться можно и самых безобидных слов. – Да… да, – в голосе Ифисы слышалось облегчение. – Я смогу услышать и с того берега.