Ревность богов

По вечерам люди полюбили собираться у костров, петь гретое вино и жаловаться на то, что во Фтии и камни мягче были. Патроклу доставало одной-двух чаш, чтобы начать искренне соглашаться. И про себя думать, что во Фтии у Ахиллеса не было бы никаких дел, которые раскидывали их бы по разным краям земли… Когда они подошли к Трое, урожая было ждать слишком долго. Поэтому первое, что повелел сделать Агамемнон — Патрокл, как и почти все мирмидонцы, не понимал, почему последнее слово всегда за Агамемноном, если тут два десятка царей со своими племенами — сжечь все поля, до которых дотянутся. Кажется, Ахиллес на том совете едва не сорвал голос в спорах, но этого так и не хватило, чтобы микенец переменился. Всё, что ему удалось сделать — добиться от него компенсации для прокорма коней, но её не хватало. Самое противное, что поля сгорели впустую. Кое-какое зерно вытащили из опустевших предместий, но этого чудовищно мало: всё, что могли, люди унесли с собой, когда скрывались за городскими стенами. Да и Троя явно кормилась не с полей. Первое время цари пытались назначать разъезды, которые контролировали бы подходы к городу, но всё это впустую. Во-первых, местные несравнимо лучше знали свои земли, и зачастую эти отряды находили только следы повозок. Во-вторых, троянцы быстро поняли, что согласия в лагере нет: каждый народ сам защищал свою часть, и, если троянцам удавалось понять, кого отправили в патруль сегодня, этому народу ночью приходилось тушить корабли. Да и если забыть о вялых тычках — словно две собаки в шутку кусаются, — жизнь под Троей мало походила на осаду. Может, десятилетний срок так давил: зачем тратить силы, если они ничего не приблизят? Патрокл больше всего радовался, когда ему не выпадало место в разъезде, и он мог заняться обычным ручным трудом — осматривать коней, пользуя тех, кто хуже приспосабливался к чужой земле, или ходить к Паламеду. Тот десятилетний срок осады воспринял серьёзнее всех и стал устраивать лагерь: стоки для нечистот, как Асклепиады советовали, свободные от палаток дороги, чтобы не приходилось искать путь, общественные места вроде общей казны, агоры для царских собраний и обмена меж всеми желающими и лазарета для тех, с кем местные лекари не справлялись. Он же долго — и основательно потратившись, чтобы умаслить причастных и заставить простых ратников поработать в свободное время — переставлял корабли, чтобы освободить самую удобную часть побережья для судов, которые остальные цари согласились передать для торговли. В основном это были эвбейские и пилосские корабли. Первым делом Паламед послал вестников к правителям ближних островов — Лемноса, Имброса, Лесбоса. Дальше был черёд Афин, Пилоса и Эвбеи. Под Троей много лесов с хорошей древесиной, но расходные материалы вроде гвоздей проще привозить из «дома», чем ковать здесь, и поэтому настоящее строительство развернули после того, как наладили торговлю. Первым делом, конечно, стали возводить стены: вместо частокола Паламед задумал два ряда брёвен, между которыми насыпаны щебень и песок, с башнями для лучников и воротами, которыми каждый народ мог пользоваться по своим нуждам. И, чтобы окончательно отбить у троянцев любовь к вылазкам и поджиганию, перед стеной — ров с кольями. — Раз нам под этим небом спать десять лет, то я хотел бы спать спокойно, — отвечал Паламед всякому, кто спрашивал, зачем такие ухищрения — далеко не всякий осадный лагерь окружает себя стенами. Помимо стены Паламед строил ещё и маяк, но по «остаточному принципу»: пока что их корабли больше страдали от попыток поджога, чем от мелей и скал. Патрокл, когда тесал брёвна с другими, почти верил, что они тут вовсе не воюют, а торговую колонию основывают — скоро будет свой дом, оливковую рощу разобьёт… но реальность в виде очередного жребия в патруль всегда била обухом по голове. Они производили тягостное впечатление. Фтийцы всегда выставляли колесницы, и им же всегда доставалась восточная часть дорог до Трои — места чужие и дикие, и неприятно там находиться. Патроклу всё время чудилось, что из-за любого холма покажется троянский отряд и всё случится, как в Мизии. Он и правда иногда показывался, но это были редкие и неслаженные атаки. Патроклу начинало казаться, что это даже не «атаки», а самовольные вылазки уставших сидеть взаперти. А ведь это он ещё, милостью Ахиллеса, не попадал в ночные разъезды… Патрокл уже не помнил, кто первым пошутил про то, что они с Ахиллесом живут почти как жена с мужем. Может, это был Эпигей. Может, Леонид, завсегдатай поссиделок у костра, или ещё кто со стороны — такие союзы были достаточно необычными, чтобы о них интересно говорить, но недостаточно редкими, чтобы служить достойной осуждения диковиной. Да и правда в этой шутке была: он оставался в лагере и, в меру возможностей, решал вопросы там, пока Ахиллес пропадал «в поле» и ломал голову над тем, чем кормить коней и людей. Как Ахиллес и ворчал ещё в Мизии, их палатка превратилась в проходной двор. Из вылазок Ахиллес зачастую приводил пленных воинов. Их либо выкупали послы из Трои, либо, когда становилось понятно, что за ними не придут, приводили к кораблям и отправляли на острова: тамошние цари готовы платить за рабов больше, чем в Афинах или в Пилосе, да и идти до них проще. — Подозреваю, они их обратно в Трою отправляют, — бормотал Ахиллес, смотря в спину какому-то юноше, которого отправляли на Имброс. — С наценкой… — Это в любом случае лучшая судьба, чем смерть, — вздыхал Патрокл, глядя, как пилосские моряки меняют пленнику путы: коней во Фтии треножат нежнее, чем они обращаются с людьми. — По крайней мере, они могут выбраться и вернуться… — Если есть ум — возвращаться не будут. Провожать их навстречу неволе, может, более страшной, чем у фтийцев, тягостно. Тягостнее только ночные разъезды. В них жребий бросали редко: самые отчаянные, включая Ахиллеса, и так постоянно там были, и замена требовалась только тем, кого ранили или убивали — в темноте таких больше всех. Потому, собственно, Ахиллес и проводил в них все ночи: брал удар на себя. Патроклу выпадал жребий в ночь только один раз, но ему хватило: засада едва не стоила Эпсилону жизни, и одни боги знают, что было бы, не соединись они с державшим юг отрядом из Иолка… В общем, лагерная жизнь Патроклу по вкусу куда больше. Его даже не тяготило, что «царствование» Ахиллеса касалось и его. Теперь он не мог просто бездумно пить, когда ратники по вечерам пьют гретое вино. Он, как поверенный, должен бы отвечать тогда, когда его друг сам ответить не может. Благо, это — пока что: за десять лет многое изменится — не сложно. Своё недовольство люди направляли не на Ахиллеса, а в основном на Агамемнона и его микенцев. — Было бы полегче, если бы Пелид слушал Агамемнона, а не только себя, — цыкал по вечерам Евдор. — Он не велит брать пленных. И, говорят, его казначеи специально урезают нашу долю, чтобы Ахиллеса за самоуправство наказать. — Тогда представь, что будет, если им позволять себя продавить, — мрачно отвечал Патрокл, пригубливая вино. — Да и я, конечно, не суеверный… но со скверной знаком лучше многих. И подачки от человека, который приказал убить собственную дочь, нам только больше вреда принесут. Не голодаем ведь. — Но и не богатеем, — всё равно спорил Евдор. — А ведь могли бы. — Разбогатеем, как Трою возьмём, — и Патроклу стало холодно от мысли, что для него это «Трою возьмём» значило, что Ахиллес умрёт. — Евдор, я одного не пойму — ты сюда воевать шёл или бока наедать? Кажется, кто-то смеялся. От этого Евдор уязвлённо поджал по-детски пухлые губы, а Патрокл почувствовал облегчение. Облегчение, правда, продлилось недолго. На рассвете его разбудил грохот: Ахиллес швырнул доспех прямо на пол палатки, и наплечники с кирасой заскрежетали друг о друга. Патрокл приподнялся на локтях, пытаясь посмотреть на Ахиллеса. Тот, даже не думая смывать кровь и гарь — поля давно кончились; что они там жгли? — рухнул рядом с Патроклом поломанной куклой. Патрокл вздохнул, прощаясь со сном на сегодня. И, облизнув большой палец, стал чистить им левую щёку Ахиллеса, чтобы поцеловать в уголок губ его, а не остатки какого-то троянца… — Похоже, у тебя выдалась тяжёлая ночка, — заметил Патрокл. — Даже не спрашивай… — вздохнул Ахиллес и спрятал лицо у него на груди. Какое-то время он лежал молча — похоже, собирался с мыслями. Затем тяжело вздохнул и, не поднимая головы, заговорил: — Одиссей говорил, что троянцы попытаются связаться с кем-то из союзников… и мы правда перехватили их отряд. — Понимаю, что видеть его правым невыносимо, — сказал Патрокл, не солгав: чем больше у него будет успехов — тем быстрее ему простят Ифигению, а такое прощать нельзя. — Но вряд ли тебя это расстроило только это. — Отрядом руководил мальчишка. Кто-то из сынков Приама. Не знаю, как его зовут, на собрании не представляли… я убил его. Он даже не успел вскрикнуть. И убил тихо, не в бою толком… он просто отошёл, чтобы коней напоить, и я убил его, чтобы они без командира быстрее сломались. — О… — Патрокл стал гладить его по дрожащей спине. — Ну, в твоих действиях было разумное зерно… в чужих местах каждая жизнь на счету. Если надо запачкать руки, чтобы облегчить своим людям жизнь — в этом нет дурного. — Я не о том, — Ахиллес вздохнул и повернулся на спину. — Просто… он был так похож на меня. Может, даже мой ровесник… а уже повалился в реку. И кровь из него вымывало как лентами… и никто не узнает о том, как он погиб и кто его убил. Как будто… как будто его нашла стрела Аполлона. Ниоткуда. Без предупреждения. Просто одна ночь, такая же, как сотни других — и он мёртв. Патрокл молчал, не зная, что сказать, чтобы Ахиллесу стало легче. И что думать самому, чтобы стало легче… — …но пока что ты жив, — только и смог выдавить Патрокл. — Даже если судьбы не изменить… ты всё ещё можешь жить так, чтобы, оглянувшись назад в Аиде, не жалеть об этом… ладно, сожаления будут всегда. Но жить так, чтобы найти хотя бы что-то, что ты сделал бы снова. — Не знаю, — Ахиллес замотал головой. — Не знаю… пока что я жалею обо всём. — Обо всём? — Патрокл обвёл большим пальцем губы Ахиллеса; какое же это преступление — чтобы такой очаровательный юноша ложился к нему, но из-за всей этой крови и гари его не коснёшься, как следует… — …кроме тебя, — сдался Ахиллес. — Значит, и ты можешь делать что-то, о чём не будешь жалеть, — мягко сказал Патрокл. — А теперь встань. Давай я помогу тебе омыться. Настоящих боёв после высадки не было. Единственное, что можно посчитать «боем» — это стычки с предместьями, которые разрослись до небольших городков и не были покинуты полностью: троянцы использовали их как наблюдательные пункты и укрытия между набегами. Ахиллес говорил, что многие цари — особенно те, кому достались места в центре лагеря — занимались ими неохотно: считали, что не настолько много от них проблем, чтобы покидать паламедовы стены и рисковать собой в поле. У крайних саламинцев и фтийцев такой роскоши не было: их прикрывать некому, и потому «осиные гнёзда», как прозвал такие места Эпигей, приходилось давить самим. Патрокл и рад бы слушаться заветов отца, но Ахиллес всегда возглавлял атаки. Возразить на это нечего — царь затем и нужен, чтобы прикрывать своих людей. Поэтому Патрокл только мог занять место рядом и делать всё, чтобы и мирмидонцев трусами не ославить, и себя с Ахиллесом сберечь. В отличие от разъездов, отданных на волю Гермеса, бои за предместья — если бой был удачный, но пока боги берегли их от поражений — всегда приносили добычу. Добычу обычно делил Ахиллес. Он бы и рад отдать всё на волю жребия, но справедливость требовала, чтобы те, кто проявили себя лучше других, получили больше, и за этим приходилось следить. Да и часть добычи всегда должна оставаться в «казне»… общем, почти во всякую такую вылазку Ахиллес пытался брать Евдора: тот, хоть и не упускал случая сказать, как на его месте поступил бы Менесфий, на делёжках был важным подспорьем. — А что с этими делать? — Ахиллес кивнул на нескольких женщин, которых в тот день взяли в плен: они были похожи на обычных горожанок, а не рабынь, которых иногда брали с собой троянцы, и Патрокл не знал, что помешало им укрыться за стенами Трои. — Может, в казну?.. — Да погоди ты, всё тебе в казну! — шикнул Евдор и, прикрыв один глаз, пересчитал их. — Кормить их чем, умник? — хмуро спросил Ахиллес. — Только лишние рты будут. — Ты раньше срока голод не кличь. Как будем бедствовать — будем думать, — отмахнулся Евдор. — Двух — в казну, на остальных можно бросить жребий. — Но только среди лучших. — Это-то понятно. Только дай я выкуплю ту рыженькую… — Обойдёшься. Нечего было у лучников прятаться, — припечатал Ахиллес. Одна из женщин — полненькая, с медовыми волосами и отрешённым лицом — досталась по жребию самому Ахиллесу. Она представилась Эдоной и за всё время, что они простояли в предместье, не произнесла почти ни слова. На следующий день после раздела на дороге появился мужчина с посохом странника, заткнув в плетёную шляпу оливковую ветвь, выкликавший ещё какую-то Эдону. — Я могу с ним поговорить? — тихо спросила она, пытаясь высунуться из смотрового оконца в стене — те забирались деревянными решётками, но в доме, где остановились они с Ахиллесом, решётка выломана. — Можешь, — Ахиллес не доверял рабыне колесницу и сбрую, Патрокл не доверял коней, потому Ахиллес чистил сбрую сам, а Патрокл — вычёсывал Ксанфа и Балия. — Патрокл, позови-ка. Странник оказался совсем молодым мальчишкой. Они с Эдоной обнялись, но сковано и неловко — будто рады друг друга видеть сейчас, но не были близки. Ахиллес пересел, чтобы видеть просителя, но от своего занятия не отвлёкся. Только ругался сквозь зубы, пытаясь вытащить из металлического крепления чей-то клок волос… — Царь… ахейцев, — мальчонка поклонился. — Вот Агамемнон захлебнётся завистью, если услышит, — усмехнулся Ахиллес. — Только мирмидонцев. Эта женщина тебе кто? — Жена моего брата. Мы ушли просить милости в святилище Зевса Идейского, и… — А жену что ж с собой не взяли? — цыкнул Ахиллес и резко дёрнул рукой — пряжки на сбруе звякнули, и клок волос всё-таки оторвался. — Хочешь выкупить? — Да… мы не богаты, но Эдону в беде не оставим. — Чем занимаетесь? — Пшеницу растим на продажу. Брат, как женился, собак разводит… есть ещё огород, но его уже обобрали. — Пшеницу собрать успели? — Успели, царь. — Четыре пифоса. Мальчонка так скривился, что Патроклу стало ясно: либо у них столько нет, либо брат столько не отдаст. Да и Евдор прав: голода пока нет, и можно побыть благородными… — Два, — теперь, когда заговорил Патрокл, скривился Ахиллес: как царь, он дешевить не мог — другие либо не поймут, либо станут повторять и устроят себе проблем на ровном месте. — С половиной. И четырёх разнополых щенков, если недавно приплод был. Если не было — сойдут и молодые собаки. — Я передам брату. — Если протянете — ищите в лагере, на правом краю… то есть, южном конце, — поправил Ахиллес. — Скажете, что пришли к Ахиллесу торговаться за женщину. Повозку держите открытой. Если возьмёте оружие — сложите при входе. Даю слово, что если придёте с миром — мы с миром и отпустим. — Благодарю… благодарю. Благослови вас Зевс, — мальчонка поклонился так резко, что пришлось придерживать шляпу. Уходя, он пожал руку Эдоне и прошептал вполголоса: — Гекатей скоро будет. Ты… ты только держись, ладно? В том предместье они простояли ещё два дня, но ни этот Гекатей, ни его брат так и не появились. Патрокл предупредил Эдону об отъезде вечером и ночью слышал её тихие всхлипы из-за стены. От них становилось тяжело на душе, но что он мог сделать? Взять и отпустить её? Не ему она принадлежит. Да и если собрался отпускать — надо было это делать с братом мужа, а не сейчас, когда её троянцы запросто примут за чужачку и точно так же угонят в рабство… — …боги, как будто её тут режут, — недовольно прошептал Ахиллес и завозился в его руках. — Она потеряла дом. И кто знает, скольких её друзей и родичей забрала эта война, — вздохнул Патрокл. — Да я не запрещаю ей плакать. Просто… ну… — он шумно выдохнул через нос, — …не выношу женских слёз. Проще всего сказать: «так не давай повода». Но теперь поздно — такое говорить надо было во Фтии. Сейчас Ахиллеса не отпустят с войны ни Атриды, ни сами мирмидонцы — ведь его выбрали, чтобы не терпеть трусость Менесфия. И лицемерно — разница между ними только в том, что Патрокл вчера положил троих, а Ахиллес — впятеро больше. «Таково дело Ареса», — напомнил Патроклу голос Эпигея. «Ты уже сбежал от Клитонима. Хватит отворачиваться, будто ребёнок», — сказал Патрокл сам себе. * * * — Это бесполезно, — выдохнул Паламед и стал расхаживать по небольшой площадке между сидениями царей. — Мы не можем рассредоточиться так, чтобы и полностью отрезать город, и защитить корабли. Не говоря уже о том, что, скорее всего, у них есть подземные ходы, и пройдёт очень много времени, прежде чем мы сумеем найти их все. И в союз с Троей вступили все полисы на этом берегу… стоит нам рассредоточиться вокруг города — и нас раздавят. У Агамемнона очень интересное представление о том, как держать советы. Далеко не во всех полисах народное собрание существовало даже как формальность, и Агамемнон, пытаясь угодить всем, в итоге угождал только себе: собрания он проводил в открытую на агоре, но говорить на них разрешалось только царям, и последнее слово оказывалось даже не за царским голосованием, а за ним самим. Патрокл чувствовал себя немой декорацией, и это ему не нравилось. Ахиллес, закинувший ногу на ногу и дёргавший носком в воздухе, со своей ролью декорации говорящей едва ли смирился. — И к чему ты ведёшь? — хмуро спросил Менелай, не поднимаясь с места — стояли только те, кто держал речь. — Можно провести в жалобах хоть десять лет, но не они приведут нас к победе. Если у тебя есть решение — озвучь его. А я удостоверюсь, что давшие клятву тебя поддержат. — По нам уже бьют с разных направлений, но это только проба сил. Пока что… раз уж нельзя перекрыть троянцам поставки здесь — нужно избавиться от поставщиков, — сказал Паламед, наконец-то остановившись. — Нужно вынудить союзников Трои выйти из войны. Так мы ослабим саму Трою и не будем таким бременем для оставшихся за морем людей. Нам ведь обещали богатую добычу! Я согласен и на малую — лишь бы не сидеть на шее у отца. Мужи, истосковавшиеся от безделья, приняли это предложение радостно, но о деле спорили ещё долго. Сначала — о том, по кому разумнее ударить первым. Потом — какие народы идут в атаку, а какие остаются сторожить корабли. — Мне на этом берегу никто зла не делал, и поэтому мне без разницы, к кому идти, — говорил Ахиллес, когда кто-то из царей — чаще всего это были Феникс и Нестор — спрашивали его мнения. — Назовите врага — и мы с мирмидонцами поставим его на колени. Или искусаем достаточно, чтобы он изнемог. Первой «жертвой», после долгих споров Паламеда с Одиссеем, был выбран Ретий — город к северу от них, из которого, как утверждали саламинцы, поджигатели приходят по нескольку раз на неделе. Чтобы устрашить троянцев, на первый раз пошли оба Атрида, итакийцы, эвбейцы — не мог же Паламед укрыться от собственного предложения, — аргоссцы, локры и, как уже было решено, мирмидонцы. Мирмидонцы же составили авангард — таково было решение Ахиллеса и бездонных желудков их коней, жадных до свежей травы. Ретий был красивым городом, в котором было бы славно жить. Стоял он на море, под ослепительным голубым небом, и, в отличие от Скироса, не карабкался на скалы, а привольно раскинулся, обнеся себя невысокими стенами. Город был тих и нем. Явно готовился к нападению, но вряд ли ожидал такой корпус… …к вечеру всё было кончено. Кто-то, не дожидаясь царского решения о судьбе города, уже обирал дома, но Патроклу было всё равно. Патрокл хотел только трёх вещей: помыться, набить желудок и отоспаться. Если не выйдет, то хотя бы просто лечь. Можно прямо, где стоит, только отпихнув в сторону испустившего дух защитника Ретия. И другого. И ещё одного… боги, сколько их сегодня полегло? Патрокл брёл по улице, по которой расползлись, как насекомые, ахейцы — вот слово-то пристало! Под уздцы он держал одного из своих коней — Эпсилон и Зета выглядели одинаково, так что Патрокл не брался сказать, кого именно. Эпигей сидел на дне колесницы, скрестив ноги. — Надо ещё место для стоянки искать… вот тот дом выглядит неплохо, — Патрокл повернул голову; рука Эпигея, покрытая — хвала богам, чужой — кровью указывала на особняк, перед которым Алкимедон и его колесничие уже спорил с кем-то из спартанцев. — Можем к ним прибиться. — Давай только Ахиллеса найдём, — вздохнул Патрокл: они разминулись около часа назад, когда Ахиллес с Аяксом и ещё несколькими, кому жизнь не мила, бросился выкуривать лучников на башнях, а Патрокл остался держать людей внизу. — Сам придёт, как цари спорить закончат. — Пусть сам нам место выспрашивает, — отмахнулся Патрокл. — У меня сил говорить нет, а с ним спорить не станут… Цари, как и говорил Эпигей, спорили на агоре. Агору Ретия жаль. Ещё вчера она, должно быть, выглядела, как место из песен: цветная мозаика, показывающая места торговцев, раскрашенные и золоченые колонны стой, под которыми укрывались от солнца, статуи богинь и плодовые деревца в горшках рядом с ними… сейчас всё перевёрнуто, разбито и осквернено. От мысли, что и Опунт, и Фтия могут выглядеть так же, Патрокла передёрнуло. Цари заседали в каком-то дворе, должно быть, ещё утром принадлежавшем торговым чиновникам. Из двух, судя по конским головам на щитах, фессалийцев, что должны сторожить вход, в проходе с копьём стоял только один. Второй сидел на корточках и ел виноград, и сплёвывал косточки себе под ноги. — Что ты уставился? — вполголоса спросил тот, что ел виноград. — Там под стеной большой Аякс. Даже если кто пройдёт — горько пожалеет. — Завидно стало, — даже не шутил Патрокл: он чувствовал себя настолько голодным, что если бы имел виноград, даже косточек бы не сплёвывал… — Я с Ахиллесом из Фтии. — Ну, иди, — страж с копьём отошёл. — Только тихо. Хотя сам знаешь… Патрокл коротко кивнул и прошёл вдоль стены, где так же, как он, устало толпились достаточно близкие царям люди, чтобы быть допущенными слушать. Кто-то — кажется, Мерион с Крита — кивнул ему, и Патрокл кивнул в ответ. Найдя Ахиллеса — тот сидел на поваленной колонне и, судя по напряжённой позе, успел на что-то раздражиться, — он коротко сжал его плечо и отступил к стене позади него, чтобы не отвлекать остальных. — …Ретий — богатый город, — озвучивал очевидное Нестор, которому помогал стоять кто-то из его взрослых сыновей. — Ретийцы — народ предприимчивый и не боящийся торговать с варварами. А варвары, что не говори, готовы хорошо платить за всё, что покажется им красивым, и платить скотом и земными плодами. Это не польстит нашему корыстолюбию, но наполнит животы наших воинов. А это, я вам скажу, первое дело. Голод всех в зверей превращает… помню я, как Сфрактрию осаждали, я тогда только царём стал и впервые правил без братьев!.. — Да-да, кто-то на твоих глазах ел свои пальцы, ужасная история… — Ахиллес почесал затылок и встал на ноги. — По мне так решать должен только Паламед, раз мы все согласны, что он — самый предприимчивый из нас. Что до Ретия, то у нас поступили бы так: назначить ретийцам ежегодную дань чуть меньше той, что они Трое платили, и взять с них клятву не воевать с нами и не продавать нам хлеб и плоды с наценкой. Начнут заговор против нас — вернёмся. Но вряд ли начнут. Все знают, что троянцы сами навлекли на себя беду, так что нам нужно только немного остальных приголубить, чтобы убедить отступиться. — Дело говорит, — поддакнул Аякс. — Дело-то дело… только не всем нам быть Пелидами, — засомневался другой Аякс, в котором смутно проглядывались общие с отцом — и, наверное, всеми локрами — черты. — Мирмидонец слишком надеется на свою силу и свои колесницы. Не говорю, что союз бесполезен, но условия надо ставить жёстче. Самое малое — взять царских детей чашниками. И вынудить послать их на войну хоть бы отряд лучников, чтобы они не смогли заговаривать против нас, не прослыв братоубийцами. — Отряд какого размера, Оилид? — хмуро спросил, кажется, мерионов Идоменей. — Если их будет много — они смогут ударить нам в спину. Если мало — ими пожертвуют. Да и куда их девать? Лично я чужаков к своим кораблям не пущу!.. Цари могли бы так спорить долго. Патрокл даже успел задремать, повесив голову на грудь, и едва не свалился на чьё-то плечо. Из-за этого пришлось заставить себя бодрствовать, и он стал разглядывать статую Гермеса. Статуя как статуя. Ахиллес рассказывал, что в Трое много истуканов с глазами в пол лица, но эта обычная. О том, что она из Азии, а не с их берега, напоминала только раскраска — похоже, старая смылась, а новую наносили пёстрыми узорами из линий и треугольников, как здесь принято ткать… надо будет где-нибудь ткацкий станок раздобыть, Эдона говорила, что была бы не прочь заняться рукоделием… — Боги хотят от вас не этого. Одиссей говорил обычно — не пытался перекричать обсуждение, даже слово толком-то не перехватывал… но было в его голосе что-то такое, что заставило всех замолкнуть и обернуться на него. Патрокл ощутил, как нехороший холодок побежал по спине. Как будто рядом было что-то, чего он не понимал и понять не мог — но, в отличие от не прячущих себя Нереид, это показываться не собиралось. — Вы умертвите всех мужчин и юношей, и детей обоего пола младше семи. Женщин продадите в рабство. Город предадите огню, — только Одиссей мог говорить подобные вещи, совершенно не меняясь в лице. — Такова воля Афины. Спать окончательно расхотелось. Всё смолкло. Лица всех присутствующих выражали если не ужас, то точно удивление. Так не наказывают случайных союзников твоего врага. Так наказывают только злейших врагов — да и то Патрокл сомневался, что слышал о том, чтобы подобные вещи творили и опунтцы, и фтийцы… и кто-либо ещё… — Ты… что несёшь вообще? — Ахиллес поднялся с колонны, опершись на своё копьё — Патроклу стоило бы его выхватить, но проблема в том, что это ясеневое он попросту не удержит… — Хочешь, чтобы мы прослыли животными хуже троянцев? Чтобы никто и не подумал прийти нам на помощь? Я предлагаю сделать то, что делал во Фтии Пелей — и его половина из вас славит как мудреца. То, что предлагаешь ты, и глупо, и преступно, и против воли богов! — Ты дурно меня слушал, — невозмутимо сказал Одиссей. — Такова воля Афины. Исполним её — и нам не нужна будет ни ретийская дань, ни их силы. Она вознаградит нас больше, чем любые союзы со смертными. — Дожили! — выплюнул Ахиллес с ненавистью, но копьё поднять не пытался — уже хороший знак. — Одна сестра требует, чтобы ей человека зарезали, как козу, другая — чтобы ей приносили гекатомбу детьми!.. У них на Олимпе состязание, что ли?! — Ахиллес, все мы ценим твои заслуги, но вынуждены тебя остановить, — Менелай в успокаивающем жесте поднял руку. — Ещё слово — и ты навлечёшь на всех нас проклятье. — А я не собираюсь больше говорить! — прошипел Ахиллес. — Ни про Артемиду, ни про Афину, ни про любых других богинь… и вообще, я скорее приму союз с Эридой, чем поверю Одиссею! Что вас убедило, что через него говорит Афина? Я не вижу сейчас ни оракула, ни завалящего знамения! Многие из вас потомки богов, и неужели вы забыли повадки своих предков? — Да, случай… и впрямь необычный… — Нестор трясущимися руками стал дёргать бороду. — Скажи нам подобное кто другой — мы бы обвинили его в богохульстве, и были бы в том правы… но Одиссей всегда был любимцем Афины. Редкая мать так любит дитя в утробе своей, как Афина любит сына Лаэрта… сомневаться в его словах — всё равно что оскорбить богиню, и… хоть это и небывалое… но уже случилось много небывалого, и раз такова воля богов… — Боги обещали мне славу воина, а не палача! — прошипел Ахиллес и, толкнув плечом охранника с копьём, вышел со двора. Патроклу оставалось только вздохнуть и пойти за ним, но смелости, чтобы последовать за ним через круг царей, у него было. Пришлось снова идти вдоль стены. Когда он вышел со двора — Ахиллес уже стоял в его колеснице и пытался куда-то деть копьё, подрагивавшее в его руке, чтобы не прибить Эпигея. — Где остальные? — хмуро спросил Ахиллес у него. — Разбрелись, наверное… посмотрим, кого найдём. — Лучше бы они нашлись быстро, — Ахиллес протянул ему руку и, когда Патрокл её принял, почти что втащил его на колесницу. Как оказалось, Алкимедон всё-таки сумел отбить тот особняк, из-за которого спорил со спартанцами. В приёмной зале уже развели огонь. Туда набилось народу больше, чем она принимала когда-либо — невозможно было ступить, не наткнувшись на чью-то ногу. Ахиллеса приветствовали здравицей и поминали все его подвиги в сегодняшней битве. В иное время это порадовало бы Ахиллеса. Но только не после слов Одиссея. — Я с совета старейшин, — начал Ахиллес, даже не зайдя толком в залу. — И вот что я скажу… зря мы сегодня одержали победу! Они хотят перебить всех мужчин и детей младше семи, девушек и женщин продать в рабство и сжечь здесь всё до последнего камня. Не знаю, как вы, мирмидонцы, а я приходил сюда за славой и за честью. И получаю… вот это! И обещание голода, ведь Ретий торговал зерном с варварами из Скифии и дальше, но мертвецы не торгуют!.. Кто хочет порезвиться напоследок, презрев законы и людей, и богов — резвитесь, неволить не буду. Но только не жалуйтесь потом, что товарищи с душей получше, чем ваша, вам зубы бьют. Сам добавлю. Забирайте, что можно, и уходите отсюда, пока не пришли поджигатели. Если захотите кого-то спасти от мечей итакийцев — прикрою. Решайте сами. Этим мы и лучше южан — у нас каждый решает своим умом, и сразу ясно, кто чего стоит… Какое-то время все сидели в молчании. Потом, ругаясь сквозь стиснутые зубы, люди потянулись к выходам из залы. Часть ушла сразу же, искать друзей и возниц, часть — забирала, что считала полезным. Патрокл с Ахиллесом вышли во двор, и со двора они увидели, как Пизандр в окне второго этажа помогает обрядиться хозяину дома в доспехи кого-то из павших, а Алкимедон, держа на руках девочку, помогает её матери забраться перед собой в колесницу. Ахиллес будто потратил все слова. Он тихо стоял, смотря себе под ноги, пока Патрокл держал его за руку. В голове промелькнула шальная мысль про ткацкий станок, но тут же потухла — до ткацких станков ли сейчас?.. Так они и стояли бы, пока итакийцы не принесли огонь, если бы не появился вдруг Феникс и, встав прямо перед Ахиллесом, не тряхнул его за плечи. — Ахиллес, сын мой… ты что творишь, дурачок? — сбивчиво заговорил он. — Не даю своим людям запятнать свою честь. — Могилу нам роешь, вот что ты творишь! — прикрикнул Феникс. — Наговорил оскорблений, вылетел с собрания, как галка с орлиного гнезда… ты хоть знаешь, как нам с Нестором стелить пришлось, чтобы Одиссей тебя перед Агамемноном в изменники не записал?! Вернись сейчас же, и больше никогда, никогда так не делай! Даже если тебя живьём режут — не делай! Ты меня понял? — Да понял я! — Ахиллес отошёл от воспитателя так резко, что он, лишённый опоры, едва не свалился. — Патрокл, лагерь на тебе. Патрокл только отмахнулся. Отчасти — потому что боялся оставить Ахиллеса таким. Отчасти — потому что всё ещё хотел свалиться на месте, а не ругаться с кем-то и решать за кого-то… в конце концов, Ахиллес сам сказал — у мирмидонцев каждый решает своим умом. Вот пусть и решают. Зайти во двор, к этому коронованному змеиному клубку, Патрокл себя так и не заставил. Да и глупо это — привлекать к Ахиллесу ещё больше внимания, чем он уже привлёк. Кто-то в суматохе повесил на бок колесницы мех с вином. Пусть вино было и кислое, Патрокл этому «кому-то» был благодарен. Как раз то, что нужно. Во дворе ещё спорили, но Патрокл услышал рядом чьи-то шаги. Это был не Ахиллес, поэтому пришлось поднять голову. Он увидел над собой Паламеда — тот встал, запахнувшись в плащ по нос, и, когда не видна борода, напоминал растерянного мальчишку. Наверное, все они такие и есть — растерянные мальчишки, что знали мир по рассказам отцов, но, увидев сами, хотели только спрятаться в плащ… — Выпей, — Патрокл протянул ему мех. — Всё равно не напьёшься. Штуки гаже ты вряд ли пробовал. — …ну почему же, — Паламед сделал глоток, поморщился и затряс головой, как мокрая собака. — Отец одно время хотел делать своё вино. Сколько бы я не объяснял, что эвбейский виноград только свиньям на корм, всё одно… в итоге мы попробовали по одной чашке и всё вылили. — Могли бы уксус делать, — хмыкнул Патрокл. — Могли бы… Паламед сел рядом на колесницу. Он смотрел на агору, и в его взгляде Патрокл видел настоящую, всепожирающую вину. На врагов, пусть и самых несправедливо обиженных, так обычно не смотрят. — Ты же не знал, что за вожжа Одиссею попадётся, — вздохнул Патрокл. — Самое противное, что знал. Должен был знать… — Паламед, хоть и сморщился хуже прежнего, выпил ещё. — Если бы не я, итакийца вообще бы здесь не было. — Разве? А как же клятва? — А клятвы на безумцев не распространяются, — мрачно усмехнулся Паламед. — Вот он и прикинулся сумасшедшим… Менелай его тогда видел буквально месяц назад, так что не поверил, и послал меня посмотреть. А я думал, что не могу подвести его… сначала показалось, что Одиссей и правда с ума сошёл. Он впряг в плуг осла с быком и засевал поле солью. — Вот… как, — Патрокл впервые слышал о том, чтобы осла пытались впрячь в плуг. — И ты?.. — А я взял его сына и положил в борозду, — Паламед виновато склонил голову. — Не подумай, что я его убить пытался. Тот плуг шёл так медленно, что я и дополз бы до Телемаха быстрее, не то что дошёл бы… да и мать его была не против… тогда мне казалось это правильным. Пусть лучше Одиссей испугается, но не навлечёт на свою семью бесчестье, а на остров — проклятье Эриний… — Но сегодня ты об этом пожалел, — заметил Патрокл. — Должен был пожалеть, когда Ифигению забили. Но сегодня… знаешь, — Паламед допил вино; пустой мех со шлепком упал на брусчатку, — …думаю, проклятье в этой истории всё-таки замешано. Но из-за меня оно досталось кому угодно, кроме самого Одиссея.