Ревность богов

— Ахиллес, иногда ты совсем не похож на сына Пелея, — Нестор вздыхал над ним, как повариха над сгоревшим пшеничным хлебом. — Не на того Пелея, которого знаю я… — Ты его никаким не знаешь, — глухо отозвался Ахиллес и надвинул край плаща на глаза. После «суда» — если это бессмысленное, как бормотание пьянчуги, действо так вообще можно назвать — Паламеда в опустевшем без Патрокла жилище стало не протолкнуться. Аякс и Тевкр приходили вздыхать и пить за упокой, и они не так уж плохи — по крайней мере, вино приносили своё и не пытались учить Ахиллеса жизни. А вот Нестор… — Ахиллес, — старик положил руку ему на плечо, спутав с кем-то из сыновей. — Я не знаю, что вас развело с Пелеем, да и не об этом сейчас… просто… понимаешь, это удел всех властителей — принимать тяжёлые решения. Паламед произнёс неправильное слово в неправильный час. Агамемнон должен был наказать кого-то, чтобы другие не лелеяли те же мысли. Вот и всё. — Вот и всё?! — Ахиллес дёрнул плечом, сбросил холодную — почему у всех потомков морских богов такие холодные руки? — руку Нестора. — Да Паламед делал для вас больше, чем все эти царьки! И вы обошлись с ним… вот так! Лицо Нестора никак не двинулось, и Ахиллес вдруг запнулся. Вдруг понял, что незачем тут тратить слова. Всё это он уже говорил — и Нестору, и Фениксу, и мирмидонцам, — и никого это не волновало. Плевать всем на нечестность и несправедливость, на то, какой это подлый удар — так отплачивать тому, кто выстроил им стены и поставлял им зерно!.. Плевать им всем — до тех пор, пока напрямую не заденет. А когда заденет — что ты сможешь один? Только развернуться и уйти, как ушёл Ахиллес. И ничего это не изменит… — …но ты же не про Паламеда пришёл разговаривать, — заключил Ахиллес и раскинулся в кресле, и стопы набок поставил, чтобы, если старик его совсем доведёт, было труднее быстро вскочить. — Тебя давно не видно в разъездах — ни днём, ни ночью. И троянцы как будто осмелели. Раньше они не отваживались атаковать нас настолько часто… у меня несколько коней свели. — Вот как, — Ахиллес улыбнулся, обнажив зубы. — Коней свели у тебя, а виноват вдруг я! Между нами сколько… — Ахиллес поднял руки и стал загибать пальцы. — Народов семь? Или восемь? — Не притворяйся малоумным ребёнком, — вздохнул Нестор и качнул бородой — она белая и пушистая, как лебяжий пух; Ахиллес боялся представить, сколько раз в день её приходится мыть и вычёсывать. — Мышей пугает один запах ласки, и стоит ласке уйти из дома — они становятся в десять раз наглее. — Тебя послушать, так под Троей не люди с людьми сражаются, а мыши с лягушками, — цыкнул Ахиллес. — Я уже всё сказал. Обещал, что буду с вами на юге, и обещание сдержу… хоть теперь нет в нём никакой радости. А до тех пор — оставьте меня в покое. Всё. Хватит с меня. — Ох, и пожалеешь ты когда-нибудь о своём недеянии… — покачал головой Нестор. — Пусть, — криво улыбнулся Ахиллес. — У меня столько же сожалений, сколько волн на море. Ещё одну как-нибудь выдержу. Хоть мирмидонцы не требовали от него объяснений так же часто, как Нестор — только потому что рады праздно отлежаться перед походом на юг. Они в своём праве, впрочем. Хорошего отдыха они не знали давно, слишком давно… ему бы стоило брать пример со своих людей. Но что ему делать? В этом холодном жилище, среди взоров незнакомок? — Для такой сделки это ещё ничего, — и Диомеда над ним только смеялась. — В Лесбосе о таких сделках и по полгода договаривались. — Патрокл не станет так задерживаться, — упрямо отвечал Ахиллес. — Как он собак бросит?.. — Дело не в нём. Дело в покупателе, — Диомеда пожала плечами. Как Ахиллес желал, чтобы в Тартар провалился и «покупатель», и весь его остров!.. Но этого Ахиллес устроить не мог — только не без помощи матери, но такая просьба просто глупа. Поэтому он, раз уж в лагере только и осталось заниматься скучными склоками и просьбами кого-то поставить в другой разъезд, уходил смотреть на корабли, сидя у подножия маяка Паламеда. Каждый корабль, который матросы тянули на берег, он встречал, как дорогого друга — ведь на каждом из них мог быть Патрокл. Но каждый корабль, когда с бортов спрыгивали моряки и, приставив деревянные пандусы, принимались носить грузы, про себя проклинал — ведь там не было Патрокла. В один из дней он тоже сидел на деревянном настиле под маяком. Судя по нарисованным зелёным волнам, это корабль из Пилоса. Они ещё толком не сели на дно, а кто-то уже спрыгнул с корабля тёмной точкой и поплёлся к берегу, по бёдра в воде, пока ему рассерженно кричали с борта. Ахиллес прищурился, приставил ладонь ко лбу. На краткий миг сердце кольнуло такой глупой, дурацкой надеждой — а вдруг?.. Но, во-первых, Патрокл бы не стал так прыгать — такими безумствами из них двоих занимался Ахиллес. А, во-вторых, чем ближе подходил этот путешественник, закутанный глухо, как скироская рабыня, тем больше становилось видно, что он низкорослый и щуплый. Какая-то девица, что ли, устала дожидаться жениха?.. Этот «путник» не пошёл к рабочим, которые подпихнули под пояса хитоны и пошли помогать тащить корабль на косу, а забрался на помост, где сидел Ахиллес. Он подобрал полы одежд и стал отжимать их в море. Нет, одежды мужские, пусть и закрывался он сильно. Прячется, что ли?.. Не его дело. Ахиллес закинул ногу лодыжкой на колено и подпёр щёку ладонью, продолжая своё бдение. — Радуйся, незнакомец! — путник поднял руки в приветственном жесте. — Могу ли я узнать, из чьей ты земли и кому служишь? Ахиллес посмотрел на него. Невысокий, но выше него. Лицо мальчишеское, безбородое — чёрные кудри, сине-зелёные глаза и широкий тяжёлый нос, который Ахиллесу казался знакомым. Сколько ему? Лет шестнадцать? Слишком рано для войны. Любой. Не только на чужом берегу, которую ведёт тысяча кораблей. — Из чахоточной земли, — всё-таки не сдержался Ахиллес. — Фтии Фессалийской. И служу Фтии. — Фтии… — мальчишка нахмурился, почесал гладкий подбородок. — Целому городу, да?.. — А твой разум тебе не служит, — Ахиллес стал барабанить пальцем по щеке. — Тебе сколько годов? — Восемнадцать! Почти, — мальчишка так плечи напряг, так вытянулся, чтобы казаться выше — только на цыпочки не встал. — Ахиллес под Трою пошёл в моём возрасте! Ахиллес цыкнул. Вот, похоже, и она — его слава. Юнцы из чужих земель его именем оправдывают жажду убиться… Патроклу бы это не понравилось, но вслух он этого не сказал бы. — Только ты не забывай, что у меня мать из бессмертных, панцирь работы Гефеста и вместо коней титаны, которые вытащат откуда угодно и не умрут и от сотни стрел, — хмуро сказал Ахиллес. — И только для этой войны и дрессировали… а у тебя что за дело? Глаза мальчишки расширились. Он поклонился. Судя по дёрнувшемуся корпусу — едва на колени не упал, но над морем настил слишком узкий, и побоялся соскользнуть коленом… — Афина мне благоволит, раз позволила встретить тебя! — Ахиллес едва сдержал оскал: побитие камнями Паламеда она тоже благословила, не иначе/ — Я… э… Антилох. Сын Нестора… это честь — тебя встретить! Я всегда заслушивался историями о тебе. О твоём свирепом бесстрашии, и что ты неутомим в битве, как Арес… «Неутомим в битве». Ахиллес поднялся на ноги. Антилох запнулся. — Что же ты замолк? — Ахиллес не сдержал снисходительной усмешки. — Ожидал, что я буду повыше?.. зачем ты так с корабля спрыгнул? Тебя на этом берегу вообще ждут? — Э-э… — Антилох потупил глаза. — Вот поэтому наша встреча — благословение вдвойне! Отец, наверное, посчитает, что я слишком мал… но ты-то должен знать, что это не так! Конечно, я не дерзаю сравниться с тобой… но и тебя самого считали почти ребёнком, когда ты пришёл сюда, и… одно твоё присутствие смягчит отца, я знаю… я бы всё отдал, чтобы ты согласился пойти к нему со мной! И отдам. Как только первую добычу получу — она твоя. — Не надо, — Ахиллес остановил его взмахом руки. — Отложи добычу себе на похороны, раз ты так жаждешь войны… хорошо. Отведу тебя. — О, благослови тебя Зевс! И Посейдон! И Афина!.. — а вот теперь Антилох попытался упасть на колени, и почти соскользнул, но всё равно успел схватиться за бревна в стене — надо отдать ему должное: мало кто так быстро сориентируется. — И вообще все боги и на Олимпе, и в широком море, и глубоко под землёй. Ты не представляешь, как меня выручаешь. Ахиллес только передёрнул плечами и пошёл с маяка. Он задержал взгляд на линии горизонта, но не увидел там ничего, кроме водной глади — значит, Патрокла всё равно не дождётся. Ахиллес свернул от маяка влево: пилосийцы жили почти в центре. Найти жилище Нестора несложно — он держал пихты в горшках, и их поливала, согнувшись едва ли не вдвое, рабыня. — Разве ты не будешь переодеваться?.. — а Антилох, оказавшись перед отцовыми палатами, вдруг стал бросать взгляды в порт. — Ты просил отвести тебя, а не тянуть время, пока в тебе не проснётся смелость, — фыркнул Ахиллес. — Поверь, пролетевший над ухом дротик куда страшнее рассерженного отца… Ахиллес, не дожидаясь слуг, толкнул двери. В этой части лагеря палаты из дерева выделывали так, будто собрались в них жить лет пятьдесят, а не десять. Мирмидонцы подобное считали расточительностью. Знатные воины и те, кто проявлял себя в боях, строили самые простые жилища, а ратники жаркие дни пережидали в палатках, перебираясь в общие деревянные дома в непогоду и на зиму. Но Нестор… Нестор вошёл в такой вкус, что у него комнат больше, чем ему и его сыновьям когда-либо понадобится. Сам Нестор пировал, лёжа на трофейной кушетке, а рядом с ним, утопая в подушках, сидел Махаон. Нестор, размахивая огромной чашей с голубями, что-то рассказывал и сам же над этим смеялся. Махаон молча кивал и перебирал складки своего хитона. На рукаве у него — крошечные бусины кровавых пятен. Не будь Ахиллес собой — и не заметил бы. — Нелид! — Ахиллес хотел поначалу молча посмотреть, что Нестор будет делать с непокорным сынком, но всё-таки не удержался — вернул должок. — Ты задолжал тост за меня! Я тебе ласку нашёл. — Ласку?.. — Махаон взглянул на Ахиллеса исподлобья. — Двуногую, — Ахиллес хлопнул Антилоха по плечу и толкнул его вперёд, перед отцовы очи. — Что это значит? Ты такие подарки раньше не делал… — Нестор приподнялся. Кубок грохнулся из руки — кажется, прямо на одну из птиц. Махаон вздрогнул. Тихо поблагодарил Нестора за угощение и вышел из залы. Антилох вжал голову в плечи. — Так, значит… — Нестор спустил ноги с ложа. — Кого это я тут вижу? Своего младшенького? — Отец, ты Писистрата не забывай!.. — Антилох нацепил на себя маску насмешника, но испугался её ещё раньше, чем ответил отец. — Пожалуйста… — Писистрата здесь нет. Здесь только ты. И твоя дурь! — Нестор пнул кубок. — Я тебе через трёх разных людей передал, что не желаю тебя здесь видеть! Трёх! Мне что, надо было приказать, чтобы ты сидел дома?! Я думал, что отцово слово для тебя что-то значит! Ох, и дурно же я тебя воспитал… нас у Нелея было двенадцать, и никто, даже Периклимен, одарённый больше всех смертных, не смел его ослушиваться!.. — Отец, постой, — Антилох поднял руки ладонями вверх и опустил голову. — Да, я ослушался тебя… мне нет за это прощения. Но я лучше буду ослушником, чем безучастным! Отец, ты ведь сам говорил, что сам уже не способен сражаться, как раньше… и я спать не могу от мыслей, что ты станешь поживой троянцам, потому что не смог себя защитить! Лучше быть ослушником, чем отцовой погибелью, верно? — А твои братья мне на что? Слуги? Ратники? Ты что, ставишь себя выше прочих?! — Да, ставлю, — кивнул Антилох. — Ты сам говорил, что все мы должны стремиться быть выше прочих. И как я должен стать выше, держась за материну юбку? Отец, я тебя знаю. Когда ты остынешь — ты дашь мне настоящее, стоящее дело! И за своё ослушание, обещаю тебе, я отплачу троянским табуном… Нестор смотрел на сына, и щёки его горели — Ахиллес не мог понять, от гнева или от выпитого. Вдруг он рассмеялся. Раскрыл руки, и Антилох, сжав перед этим плечо Ахиллеса, кинулся в отцовы объятия… Ахиллес, ступая так тихо, как только умел, вышел из несторовых палат. Небо темнело. Становилось прохладно, и порывистый ветер бросал в лицо его же волосы, опять спутавшиеся до состояния губки. Ахиллес растёр плечи руками — паршивая замена объятиям — и пошёл в свою часть лагеря. Сколько раз он приходил и уходил к кораблям? Ахиллес не считал. Он вдруг понял, что не помнит, на чьём корабле отправился Патрокл, и потому не знает, какой именно ждать. Эта мысль, заставившая сердце болезненно сжаться, вдруг его насмешила. Хоть бери лиру и сочиняй песню про двух любовников, один из которых ушёл за море, а второй остался ждать у маяка, который построил неправедно убитый мертвец… жаль только, что обычно такие истории кончаются тем, что боги кого-то превращают в ракушку — боги и в песне не дадут Ахиллесу, что он желает, — а их призывать он зарёкся на Скиросе. И в тот день всё было так же, как обычно. Какой-то корабль — судя по оливково-зелёной грязноватой раскраске, фессалийский — приставал к берегу. Рабочие порта зашли в воду и стали тянуть корабль на берег, как и все остальные. К боку приставили деревянный настил, и по нему стали спускаться те путешественники, что слишком знатны, чтобы участвовать в разгрузке. Ахиллес увидел, что у одного из них — фиолетовый, как кожура спелой фиги, плащ с рыжей полосу по краю. Патроклу он такой дарил. Патроклу… Никогда ещё Ахиллес не радовался своей скорости так, как сейчас. Он сорвался с места. Не успел Патрокл раздать указания своим провожатым, как Ахиллес уже налетел на него, и обнял за шею, и, наплевав на приличия, поцеловал его прямо сейчас… поцелуй, правда, вышел и близко не таким долгим, как хотелось бы Ахиллесу. Не хватило дыхания. Патрокл обнял его за талию и, когда Ахиллес выдохся и ткнулся ему под подбородок, с довольным шумным выдохом поцеловал его в волосы. — Боюсь спрашивать, не ждал ли ты всё это время здесь… — пробормотал Патрокл. — Кто бы мне дал… — от Патрокла пахло оливой и — словно бы — нездешним теплом; потому так трудно было от него оторваться, и голос Ахиллеса был сдавленным. — Хорошо, что ты вернулся. Не хотел тебя пропускать. — А я чуть ли не каждый раз жалел, что ты не смог быть со мной… Лемнос прекрасен. Никогда в жизни не видел столько цветов и пчёл. Не жди меня ты — ни за что бы не вернулся, — усмехнулся Патрокл. — Не ври, — Ахиллес помотал головой. — Вернулся бы. Хотя бы за собаками, конями и Ифисой с Эдоной. — И Эпигея бы позвал. Захочет опасности — прибьётся к пчеловодам… — Патрокл поцеловал его в лоб и всё-таки отстранил от себя, но — хвала Антеросу — рук не разомкнул. — Царь Эвней счёл своим долгом показать мне все свои владения. Но в итоге мы сторговались. Правда, Ликаон не оставит попыток вернуться в Трою… но это уже их с Эвнеем дело. Я своё кончил. — Сторговался, значит… и за что же? — В основном — за чашу работы Гефеста. Похожа на ту, что ты посвятил Зевса, так что я не верю, что меня обманули. И ещё в подарок дал дюжину амфор с душистым сладким вином, три десятка пифосов пшеницы для наших коней… и целый кратер мёда. — Да, всё-таки придётся брать повозки… — Ахиллес, сжав руку Патрокла, потянул его за собой. — Ты, наверное, устал от качки? Давай я тебя провожу, а потом всё заберу? Собаки по тебе скучают. — Как прикажет мой царь, — усмехнулся Патрокл. Пусть Ахиллесу и невыносимо разлучаться с Патроклом, когда они только увиделись, но умом он понимал, что это к лучшему — тяготы о грузе забьют ему голову, и, когда заговорит о судьбе Паламеда, хоть не сразу сорвётся в крик… а говорить об этом придётся. Патрокл первое, о чём спросил у рабочих — не о сохранности груза, а о том, когда он сможет увидеться с Паламедом, чтобы определить причитающуюся «торговым архонтам» долю… — …лучше его не называть по имени, — качнул головой рабочий. — А то и тебя заодно проклянут. Патрокл приоткрыл губы — боги, как же хороши его губы, ставшие от лемноского солнца такими яркими на загорелом лице, рядом с выгоревшей бородой, — но, поймав страдальческий взгляд Ахиллеса, так ничего и не спросил. Но от этой мрачной недомолвки день не стал хуже — ни в коем случае! Когда Ахиллес вернулся с грузом — и поругался с Евдором: вино и зерно он отдал в общую казну, как причитается отдавать с каждой крупной сделки, но за такую редкость, как кратер с мёдом, незазорно и поспорить, — всё в его жилище кипело, как не кипело уже давно. Эпигей и Автомедон обжаривали на жаровне бараньи рёбра с перцем и какой-то душистой травой, которой их научила приправлять Ифиса, а женщины накрывали на стол. Диомеда успевала не только кубки вытирать, но ещё и до Патрокла допытываться: что он говорил, когда говорил, как мальчишку показывал… — Уважаемая, твои советы обогатили нас втрое больше, чем сделал бы один Лиакон, — Патрокл неизменно тепло улыбался, но по его глазам Ахиллес увидел: разговор о сделке не доставлял ему никакого удовольствия. — Но в меня Гермес способности к купечеству так и не вдохнул. И всё так прекрасно, как Ахиллес и не надеялся: Патрокл рядом, собаки радостно лают и вертятся на спинах, выпрашивая угощения, Автомедон не заводит вздохи, даже Эдона не стала уползать в свой угол и играла в кости с Эпигеем. Всё хорошо. Глядя на них, положив голову на плечо Патрокла, Ахиллес почти убедил себя, что так бы он и жил своим домом — с человеком, которого любит, и с теми, кто не пытается его переломить под себя и клеймить его, когда он сходит с общей тропы… …Паламеда хоронили они с Аяксом и тремя эвбейцами, не побоявшимися проклятия, которое якобы следует за «предателями». Ахиллес не видел тело без савана: его заворачивали эвбейцы. И заворачивали, похоже, давно. Кровь уже успела потемнеть. Её было немного. Много ли крови будет, когда кого-то бьют камнями?.. — Ахиллес? — Патрокл взял его за подбородок и повернул к себе. — Куда ты унёсся мыслями? — А… — Ахиллес вздохнул; нет, это никуда не годится, надо вытащить наконец-то это из головы, пусть он и не знал, как… — …они убили Паламеда, знаешь? — Что… — рука, державшая кубок, дрогнула, и Патрокл быстро его отставил. — Кто — «они»? — Одиссей с хозяином, кто же ещё! Паламед всё-таки предложил выйти из войны, и не успели мы договориться о голосовании, как эта псина притащила трофейное золото и поддельное письмо. И убедила Агамемнона, что Паламед сговорился с Приамом. Ещё и нас с Аяксом чуть не приплёл. Только за то, что мы не купились на его ложь… Патрокл молчал. Он скривил губы, будто от муки, и Ахиллес проклял себя за признание — нельзя было потерпеть хоть немного; дать Патроклу отдохнуть с дороги? Ахиллес с этим живёт не первый день. Пожил бы и ещё, что ему стоило!.. — Вот… как, — Патрокл снова взял кубок. — Ну, за Паламеда. Жестокая судьба. Погиб из-за змеи, которую сам же и притащил… слишком жестокая. — Разве Паламед заставлял Одиссея клясться? — спросил Ахиллес, чтобы ухватиться хоть за что-то и не думать о своей ошибке — пусть и малодушно то было. — Паламед в Ретии сказал, что Одиссей не собирался идти. Притворился безумным, и Паламеду пришлось плыть на Итаку, чтобы его раскрыть… — Патрокл допил вино и поморщился. — Он ещё тогда предчувствовал, что Одиссей его и убьёт. Такие, как он, никогда не смотрят на себя. Весь свой яд загоняют в других. А Паламед мешал ему этим заниматься… что-то ещё случилось, пока меня не было? — Через полмесяца выступим на юг. Осталось только Киликию раздавить, и у Трои никого не останется. Одно утешает: терпеть совсем недолго… — Для меня в этом утешения нет, — Патрокл сгрёб его в объятия, ткнулся ему в висок. — Мы, конечно, идём? — Конечно. Ещё будут спартанцы, аргоссцы, саламинцы, фиванцы, критяне… микенцы, ведь этот курдюк опять себя царём царей почувствовал!.. — Ахиллес не удержался и скрипнул зубами. — Хоть итакийцы останутся корабли сторожить. Уже спасибо… — Курдюк, значит… — протянул Патрокл. — Да уж. Вовремя я вернулся. * * * Клио говорила, что так и будет: переходы даются тяжелее, чем битвы. Так обычно и бывало — ведь Ахиллес, в отличие от других воинов, был неутомим и неуязвим; горячка боя для него была роднее, чем утомительная скука походов. И необходимость и терпеть склоки, и выторговывать у агамемноновых надзирателей лучшие места, и следить за тем, чтобы самые нищие не голодали… Но горячки боя ему не досталось. Не в Педасе. Это было… странное зрелище. Почти жуткое — ведь троянская земля учила их искать врага за каждым холмом и держать мечи там же, где спишь. Но Педас был недвижим. На стенах не было никого — ни лучника, ни пращника. Улицы пусты. — Автомедон, уйди. Ждите здесь, — мирмидонцы подошли к городу раньше микенцев, так что у Ахиллеса ещё была роскошь приказывать. — Я посмотрю, что там. За себя Ахиллес не боялся: он в доспехе и при щите, Ксанф и Балий бессмертны и не откажутся поработать не только конями, но ещё и укрытиями… он послал их в ворота, а сам глядел по сторонам. Многие дворы открыты и пусты. Ни сушащегося белья на верёвках. Ни сваленного на улицы сора, которым обычно преграждали дорогу захватчикам. Ни людей — только одинокие старики и брошенные женщины, недобро глядящие из окон вторых этажей. Грязные козы с бледной кудрявой шерстью ходят, где вздумается, и щиплют траву в брошенных дворах. В тягостном молчании Ахиллес добрался до акрополя. Ворота крепости тоже распахнуты. Он оставил колесницу и, на всякий случай обнажив меч, осмотрел конюшни. Судя по всему, обитатели крепости собирались в спешке и возвращаться не желали — навоз не убран. Ушли, наверное, или вчера, или сегодня утром. В пылу битвы, когда вся сбруя Ксанфа и Балия в крови, и гефестовой позолоты не видно, у Ахиллеса иногда получалось обратить всех в бегство. Но чтобы так сразу, когда битва ещё не началась и никто ничего не потерял — перед ним никогда не бежали. Причина, по которой это случилось, ждала Ахиллеса в одной из смотровых башен. Тело мужчины — свалявшиеся рыжевато-красные, как свернувшаяся кровь, волосы свесились вокруг головы, как щупальца — качалось на стропилах, подвешенное на верёвке за шею. Под ним лежал разломанный надвое лук из эбенового дерева. Ахиллес подобрал обломки и цыкнул. Кем бы ни был этот мужчина, он лишился могучего противника: мало кто сумел бы переломить столь твёрдую древесину… — Есть здесь кто? — Ахиллес высунулся из башни и позвал так громко, как мог. Словно из дрожащих теней сгустилась женщина — серое лицо, пустые глаза, обтрёпанный хитон… похоже, некоторые рабыни остались в крепости. Сами не захотели уходить? Или их бросили, как обузу? — Оронта, господин, — представилась она треснутым, когда-то сорванным и до конца оправившимся голосом. — Кто это в башне? — Ахиллес ткнул большим пальцем себе за спину. — Его звали Брис. Брис, значит… Ахиллес цыкнул и, найдя скамейку для ног, которую, похоже, использовал этот Брис, встал на неё. Чтобы перепилить верёвку, ему пришлось вытягивать руки и привстать на цыпочки. Тело свалилось совершенно обычным образом, как падают все люди — никакого царского достоинства… Ахиллес и сам едва не полетел за ним, но вцепился в обрубок, примотанный к балке, и уже потом соскочил. — Возьми лук, — велел он Оронте, а сам поднял тело на руки и кивнул ей на лестницу, чтобы шла впереди. — Покажи, где его покои, и позови кого-нибудь для похорон. Кто здесь за главного? — Никого. Царевичи увели всех, кто готов сражаться. Оставили трусливых и бесполезных. Увели всех… Брис ещё не окоченел — значит, умер сегодня. Лук сломал явно сам. — Что у вас здесь произошло? — …ахейцы, господин, — или она его не узнавала, или пыталась притвориться, что не узнаёт — Ахиллес не знал, что хуже. — Царь знает… знал, что с ними бесполезно сражаться. Царевичи не соглашались. Они ушли к сестре. Брис тоже ушёл… сюда, господин. Комнаты тоже были опустошены — не осталось ничего по-настоящему ценного, — но следов борьбы не несли. Значит, либо Брис добровольно отдал поклажу сыновьям, либо не останавливал их. Оронта указала ему на пиршественное ложе, и Ахиллес положил тело туда. Тряхнул руками — всё-таки он тяжёлый… — Спрятался за воротами Аида, значит, — Ахиллес отвернулся от Бриса и пошёл обратно той же дорогой. Хорошо, что с ними не было Одиссея и догонять педасских царевичей никто не предлагал. Какой в этом толк? Свою страну они знают лучше ахейцев, а города недалеко друг от друга — если они вышли вчера, то уже недосягаемы. Только зря силы на погоню потратят и сделают себя более лёгкой добычей. Несколько дней они пользовались «гостеприимством» опустевшего Педаса и собирали крохи, в спешке брошенные уходящими. Город всё равно предали огню. Конечно. Агамемнону только дай волю — всех спалит… Следующим городом был Лирнесс. Идти до него решили по предгорьям Иды — надеялись на защиту царящего здесь Зевса и пресные источники, которых становилось тем меньше, чем дальше они продвигались на восток. На этот раз вместе с мирмидонцами выбились вперёд саламинцы. Аякс сказал, что Тевкр углядел что-то в лесах. И углядел настолько, что замер посреди разговора, как настороженная гончая, и одним слитным движением вытащил стрелу из колчана и тут же спустил. В зарослях боярышника что-то захрипело и свалилось, с шумом обломав ветки. Аякс навис над кустарником и одной рукой вытянул труп. Разведчик с привязанным к спине синим щитом. Цвет яркий, почти глаза режет. Только один город достаточно богат, чтобы красить им все свои щиты. — Ты гляди-ка! — усмехнулся Аякс. — В кои-то веки трусы вылезли из-за своих стен! Давненько их не видно, конечно, давненько… — Подай щит… — бросил Тевкр от тревоги коротко, но тут же поправился, — …пожалуйста. Аякс без труда оборвал ремни, держащие щит, и швырнул его брату. — Троянцы-то троянцы, да только не совсем царская семья… я вижу тут голубку. Кто-то из людей Анхиса. — А это важно? Троянец он и есть троянец. Найдём — отправим к Аиду. — Важно. Будь это люди Приама — кто знает, не выставили ли против нас целую армию. А так… — Ахиллес стал щёлкать пальцами. — Людей у них немного. Убедите Агамемнона сделать остановку. Выкурю их из лесов. — А почему это только ты? — нахмурился Аякс. — Чтобы вся слава опять тебе одному отошла? — Потому что тебя и с наших кораблей видно, гора ходячая, — вяло огрызнулся Ахиллес: Аякс в упор не понимал, что как бы он ни был хорош на поле боя — это ещё не значит, что он хорош вне его. — Тебя и за столетним дубом не спрячешь. В такие моменты Ахиллес жалел, что они с Патроклом не берут с собой собак. Они бы вынюхали преследователей сразу, но искать их самим… по незнакомым лесам… быть может, иной бы и справился. Но мирмидонцы славились колесницами, а не следопытами. Всё, что они нашли — места выпаса скота. Похоже, город, которому принадлежали эти места, ещё не понял, в какой он опасности. Или надеялся, что Зевс защитит его скот… — Лёгкая добыча, — они с Патроклом, сняв шлемы, лежали под прикрытием лавровых кустов и глядели на стадо коз, покрытых тёмными пятнами, при котором было всего трое пастухов, и мечи он видел только у двух из них. — Кто угодно может перебить этих молодчиков и увести скот. И никакой Зевс не остановит — не святилище ведь… — …только что они тут делают? — вполголоса, как будто себя самого, спросил Патрокл. — Пасутся? — он что-то подозревал; Ахиллес не мог понять, что. — Патрокл, ты это к чему? — К тому, что в Педасе мы видели коз светлых и с длинной шерстью. И у крестьян, которых мы встречали, тоже они. А вот таких чёрных мы брали одно время под Троей… когда они ещё не всех угнали за стены, — Патрокл указал пальцем на козочку с длинными обвислыми ушами. — А, вспомнил. Ну и страшные же они на морду… — цыкнул Ахиллес. — Только что они делают так далеко от Трои? — Сбежали от войны, скорее всего, — Патрокл пожал плечами. — Мы же выслеживаем людей Анхиса, верно? Ликаон говорил, что его сынок, Эней, уверен, будто Приам его не чтит достаточно. Может, теперь он ушёл. У Анхиса же вроде есть владения на Иде? Ахиллес довольно оскалился. Не то чтобы ему нужны были эти уродливые чёрные козы. Но Агамемнон обязательно их обделит на разделе, да и, если Патрокл прав, то и собаки им не нужны… — Пошли, — Ахиллес тихо вылез из куста и подал Патроклу руку. — Хватит играть в гончих, всё равно лучше твоих не сумеем. Если им нужен их скот — они сами нас найдут. Всё вышло быстро — убить пастухов, заарканить коз и, выбрав воинов половчее, отдать им основную часть добычи и послать с ней лагерь. Самим же — намеренно шуметь и дразнить их, чтобы тревожное блеянье заставило хозяев пошевелиться, и сделать знак саламинским лучникам, чтобы следили за всем, что дёрнется… А дёрнулось быстро. Лучники срезали нескольких воинов с голубками на щитах, но этого было мало. Ахиллес схватил копьё, до того воткнутое концом древка в землю. Он бил, почти не думая, и искал глазами кого-то поцветастее, попышнее, чем остальные. Убей командира — и остальные дрогнут. Убей командира — и каждому придётся решать за себя, а с этим у многих народов проблемы… Голова юноши — или это был безбородый мужчина? некогда вглядываться — с блестящими, как полированное золото, волосами дёрнулась. Стрела, которая бы убила кого угодно другого, лишила его только пряди волос. Юноша метнул копьё так далеко, как обычно их не швыряют, — и срезал пустившего стрелу лучника. — Эней! — Ахиллес, краем глаза найдя Патрокла — тот в компании ещё двух воинов теснил троянцев, и некому ударить им в бок, — оставил остальных на него и повернулся к полубожку. — Сын золотой Афродиты!.. Давно у меня не было полубога в противниках! Правда, схватки не вышло. Ахиллес даже швырнул копьё в одного из энеевых спутников и вытащил меч, чтобы быть с ним в равных условиях… но Энею хватило всего двух принятых щитом ударов, чтобы нырнуть под колючие ветви и броситься прочь. Ахиллес выругался и кинулся за ним. Нет, этого оставлять нельзя — полубоги слишком опасны и как бойцы, и как дети своих родителей. И что-то подсказывало Ахиллесу, что обычно из богинь выходят матери получше, чем Фетида… Это было похоже на возвращение в детство: предгорья, охота без лука, несущаяся впереди тебя добыча. Даром, что ей был человек, а не лань. Будь Эней ланью — Ахиллес давно бы его измотал. Но люди выносливее зверей, а полубоги — выносливее вдвойне… ничего страшного. Если Ликаон не врал — а врать Патроклу трудно, так что можно верить, — то Энею незачем держать себя в форме. Так что рано или поздно он выдохнется. А за сына Афродиты они выручат столько, что любые капризы Агамемнона по ним не ударят!.. Они покинули леса, которыми заросла Ида. К городу вело жёсткое плоское разнотравье. Эней сбавлял шаг, движения становились всё резче — словно ему приходилось выбрасывать непокорное тело вперёд. В воздухе одуряюще пахло влагой и чем-то терпким, словно перед грозой. Ахиллес старался ни о чём не думать. Просто контролировал дыхание, чтобы не броситься вперёд и не дать себе совершить глупость, которой воспользуется Эней. Вот станет он ближе — тогда уже можно. Городские ворота ещё далеко. У него есть время… И вдруг — вспышка белого; удар, идущий будто изнутри ахиллесовых костей; грохот, от которого зазвенело в ушах. Ахиллес оступился. Не выдержал, не собрался — упал на колени, зажав уши ладонями, и зажмурился. Сердце, на мгновение замершее, будто у мёртвого, снова принялось бешено колотиться. Рядом что-то потрескивало. Открывать глаза не хотелось, так не хотелось, будто прямо над ним стоит Танатос с занесённым мечом. Глупо, конечно. Глупо. Но разве у зверя бывают страхи, кроме глупых?.. Рядом послышались грузные удары о землю. Кто-то соскочил с колесницы и взял его лицо в ладони. — Так… ты меня слышишь? — спросил мягкий встревоженный голос. — Да… — Ахиллес бы затряс головой, как сбрасывающая воду собака, но Патрокл его держал. — Я что, споткнулся и его упустил? — Забудь про Энея. Пройди ты шаг дальше — и пришлось бы тебя хоронить. — Да ну… Ахиллес открыл глаза и посмотрел на землю за спиной Патрокла. Трава, бывшая мгновение назад суховато-зелёной, теперь обуглилась, хотя никто её не поджигал. Песок у её камней спёкся и стал напоминать мутное толстое стекло, почему-то пошедшее пузырями. Молния. Зевс так не хотел, чтобы Эней достался ему, что расщедрился на молнию. — Не умер бы я, — знание, что его приходится останавливать самому царю богов, наполнило Ахиллеса злым весельем — пусть не думает, будто то, что он подложил Фетиду под смертного, уберегло его от головной боли!.. — Это ведь не стрела Аполлона! Разве что покалечил бы, но тоже нет. Как я Трою калекой брать должен? Патрокл хотел возразить. Но только устало прикрыл глаза, покачал головой и прижал Ахиллеса к себе. Словно думал, что его объятия удержат Ахиллеса от глупостей. В этом он не ошибался… а потом сзади что-то двинулось, и Ксанф прихватил его зубами за выбившуюся во время погони косу. Ахиллес зашипел и, одной рукой держась за плечи Патрокла, второй попытался оттолкнуть его. — Не мог своих взять? — спросил Ахиллес, когда Ксанф соизволил его отпустить. — Они настояли, — слабо усмехнулся Патрокл. — Настояли, да… — Ахиллес поднялся на ноги и потянул Патрокла за собой. — А, пусть. Я обещал Аяксу, что выкурю троянцев из леса — я исполнил. А что Эней ушёл… ничего. Ворота Лирнесса закрыты. У здешнего царя, похоже, хребет покрепче, чем был у Бриса. — Теперь бежать некуда.