Ревность богов

У царского дома слабо пахло дымом, но огня пока не видно. Впрочем, это ненадолго. Совсем ненадолго — погода сухая, и огонь пожрёт всё здесь быстро… — Не иначе, микенцы подожгли, чтобы нам ничего не досталось, — злобно заметил Эпигей. Настроение у всех было особенно паршивое. Возможно, потому что Лирнесс сопротивлялся больше, чем они привыкли — пусть Ахиллес и срезал в самом начале битвы царя и двух, судя по отличающимся от всех щитам, царевичей Педаса, как косец первыми сжинает самые высокие колосья, защитников у города всё равно осталось на порядок больше. И потом, когда удалось сломить сопротивление и мирмидонцы отправились разбираться с защитниками дворца, Ахиллесу легче не стало. Когда ему сказали, что не нашли ни следа Энея, тот с досады ударил себя кулаком по бедру. — Ладно. Ладно! — выплюнул он. — Не иначе, под материным плащом спрятался… вот за это я и не люблю нашу породу — и не убьёшь, и не догонишь… выносите, что можно, пока огонь не занялся. — У хозяйских покоев кто-то был, — Менесфий взял «дядю» за плечо. — Двое моих людей не вернулись. Ахиллес тяжело и долго поглядел на лицо Менесфия — перепачканное красным из-за рассечённой брови, от шлема отлетел нащёчник… Патрокл вздохнул. Вряд ли они начнут спорить сейчас — не время и не место. Но могли бы. Менесфий любил переложить то, что мог сделать сам, на других. Патрокл понимал — возможно, и он был бы таким же, если бы остался опунтцем. Ахиллес, кажется, тоже. По крайней мере, простым ратникам он такое прощал. Но своей, как он сказал, «породе» — нет. — Я проверю, — Ахиллес отвернул лицо первым. — Патрокл, пошли. Так они и оказались у сокровищниц — низкие потолки, узкие окна и плотный сумрак несмотря на то, что за окном — солнечный день. Из-за угла вылетел дротик, но Ахиллес принял его на щит и, прежде чем враг смог бы достать второй, пересёк коридор. Патрокл, пригнувшись и закрывшись щитом, пошёл следом. До его слуха донеслись пара скользящих металлических звуков и протяжный хрип. Когда он заглянул за угол, труп воина уже сползал по стене, а Ахиллес, наступив ногой ему на грудь, высвободил меч из шеи. Шлем с тремя гребнями свалился с головы, и по лицу — нежному, почти девичьему — разметались обрезанные по уши волосы. Рыжевато-красные. Как у двух педасских принцев… — Вот и третий, — Патрокл присел перед телом и, уложив его на спину, закрыл покойному глаза. — Я думал, он будет старше… — Не младше Антилоха, — отмахнулся Ахиллес и вытер кровь о край хитона, прежде чем вернуть меч в ножны. — Будем надеяться, что это последний. — Я бы не расслаблялся, — тихо сказал Патрокл и вновь выставил щит. Но в хозяйских комнатах никого не нашлось. Похоже, все, кто могли, уже покинули дворец. — И всё-таки… куда он мог деться? — всё бормотал Ахиллес, заглядывая в каждую комнату. — Все ворота оцеплены. Через стену перемахнул, что ли… или правда мать унесла?.. — А есть разница? — устало спросил Патрокл. — Пусть уходит. Должно же сегодня хоть кому-то повезти. Если боги позволят — ещё свидитесь на поле. Если нет — Энею же лучше. — Терпеть таких не могу, — пробормотал Ахиллес. — Ничего не может, если позади него молнию не кинут, а строит из себя!.. — Ахиллес, — позвал Патрокл: ему не нравилось, куда шёл разговор. — Себя не бережёшь — меня пощади. Я не готов видеть рядом с тобой вторую молнию. — Хорошо. Извини. Хватит про Энея. Патрокл благодарно улыбнулся. Дым становился всё гуще, и воздух, когда царские покои менялись хозяйскими, делался всё горячее. Похоже, готовили что-то на огне и, когда покидали дворец, не гасили… или специально подожгли — так ахейцам платили за привычку не брать пленных и сравнивать города с землёй. Превращали собственные дома в погребальный костёр… От этих мыслей на душе стало муторно. Так муторно, что раздавшийся невдалеке женский крик Патрокл счёл бы воспоминанием, вдруг рванувшимся в уши — такое бывало. Но Ахиллес его тоже слышал, и метнулся туда, и Патрокл побежал за ним. Разломавшаяся потолочная балка вместе с кусками глины, которой сверху обмазана крыша, упала на пол и придавила под собой человека, закутанного с головой в некрашенную шерсть. Может быть, рабыня. Или старый раб… Ахиллеса не пришлось просить. Он приподнял балки, и Патрокл вытащил пострадавшую — вблизи он понял, что это женщина. Бегло ощупал голову и шею — вроде бы ничего не сломано; только слабо кровила ссадина на виске — и подхватил на руки. Они вышли прочь быстрее, чем огонь до них добрался. Мудрее всего было бы убраться из города сразу — всё равно Агамемнон много взять не даст, — но Патрокл всё равно замедлился. Он положил женщину на траву в садике, гадая, как скоро она придёт в себя. Нужно прощупать ногу, чтобы понять, нет ли у неё перелома. Синяк был, конечно. Но синяк сойдёт, ушиб тоже, а вот сломанное бедро… для человека не приговор, как для лошади, но всё-таки приятного мало. — Н-не… не надо… — слабо затрепыхалась женщина, когда Патрокл осматривал её бедро. Он дёрнул ткань вниз, отстранился и поднял обе руки, показывая ладони. Ахиллес, ходивший над ними, насторожился. Женщина села, опираясь на руки — сама; значит, позвоночник не повреждён. Оправила ткань. Лицо у неё было тонким, с пышными губами, похоже, недавно искусанными в кровь. Впалые щёки добавляли ей возраста. — Я не желаю тебе вреда, — сказал Патрокл. — По ремеслу я коновал. Мы с другом вытащили тебя из-под обвалившейся крыши, и я хотел убедиться, что с твоей ногой всё в порядке. — И… — она облизнула губы и плотнее запахнула на груди ткань, — …как? — Синяк сойдёт нескоро. Возможно, будет ушиб. Но на перелом не похоже. Боги хранят тебя… как твоё имя? — Ойдеа, — представилась она. — …Ойдеа, — закончил Патрокл. Странное имя. «Никто», но женского рода. Скорее всего, она просто не хотела называть своё настоящее. В доме сухая глина трескалась от жара. Евдор вопил, что видел рядом источник, и велел тащить к нему все горшки, которые попадутся под руку. — Лжёшь, — заключил Ахиллес и подал женщине руку. — Но мне всё равно. Называйся, как хочешь. И поторапливайся, пока тут всё не занялось… Ойдеа, поколебавшись пару мгновений, поднялась и оперлась на плечи Ахиллеса. Патрокл ощутил от этого облегчение. У него руки ныли, и он сомневался, что ему нужна лишняя тяжесть… Колесницы оставили ещё у городских стен, и идти до них предстояло через весь задыхающийся Лирнесс. Зрелище тягостное, но — наверное, что испугало бы Патрокла сильнее всего, не забери у него эта невыносимо-долгая война способность пугаться — такое привычное, что даже отворачиваться казалось напрасным трудом. Чего ещё можно ждать, как не женских криков, ржания скота, который добивают из невозможности угнать и ругани из-за каждого треножника? Чего ещё можно ждать на чужом берегу, когда знаешь, что всё это уйдёт в землю и не будет запомнено — ведь Афина дала добро на сжигание всех свидетельств?.. Даже говорить не хотелось. Даже Ахиллес, обычно скорый осуждать, молчал — только бросал гневные взгляды на всех, кто задерживался глазами на Ойдее… — Во дворце служила? — спросил Ахиллес у Ойдеи. — Да… при царице. Пока она не повесилась, — из-под некрашенной ткани, наброшенной на голову, выпала рыжевато-красная спутанная прядь, и Ойдеа попыталась быстро убрать её за ухо. — За Брисом, что ли, повторила… — пробормотал Ахиллес. — Ты не видела одного мужчину? Ростом с моего спутника, но худой, волосы жёлтые и лицо смазливое. Думаю, твои господа принимали его. Такому гордость не позволит пойти к кому-то, кроме царей. — Я… — Ойдеа потупила взгляд. — Кажется, помню. Он говорил, что его преследуют. Царевичи… то есть, братья царицы упрашивали его присоединиться к войску, но он отказался. Говорят, что он со вчерашнего дня не покидал своей комнаты. Но я видела её сегодня, и там было пусто. — Всё ясно, — цыкнул Ахиллес. — Явно без матушки не обошлось!.. — Ахиллес, — вздохнул Патрокл. — Что? Мне обещали славу, знаешь ли! Какая слава может быть в убийстве трусов!.. — Может, Эней мудр, — тихо сказала Ойдеа. — Мудрый может отринуть гордость и воспользоваться путём к отступлению. — Конечно… — Ахиллес криво улыбнулся. — Только кто этот путь отступления держать должен, если все сбегут? Они шли и шли, и мало кто обращал на них внимание. Мимо пронёсся конь с подожжённой гривой — Патрокл, вцепившись в Ахиллеса и Ойдею, прижался к стене, — и кто-то прервал мучения животного стрелой в глаз. Тевкр, не иначе. — Чем провинился конь?.. — спросил Патрокл, в сущности, не обращаясь ни к кому: просто промолчать не смог. — Тем же, чем все остальные, — мрачно ответил Ахиллес и подождал, пока Ойдеа не ухватится за него поудобнее. — Оказался не на той стороне. И всё было спокойно — так спокойно, как может быть на этом берегу. Даже в привычные уже споры из-за добычи Ахиллеса не пытались втянуть: возможно, они разминулись с остальными мирмидонцами. Патрокл наслаждался ложным спокойствием. Но недолго. Боги видят, недолго. На перекрёстке они набрели на вестников Агамемнона. Они, вместе с пятёркой воинов, удерживали богато одетых молодых женщин — тех, кого, называя «лучшей долей», Агамемнон в минуты особенной щедрости раздавал, но чаще удерживал при себе. Кто-то из них, всё пытающаяся почесать кожу под стягивающей запястья верёвкой, скользнула взглядом по Ойдее. Та дёрнулась — так, что от падения её удержала только рука Ахиллеса — и попыталась отвернуть лицо, но не успела. — Брисеида! — позвала эта женщина, и Ойдеа протяжно выдохнула сквозь стиснутые зубы. Талфибий кивнул воинам, и они тройкой выступили вперёд. Ахиллес нахмурился. Патрокл ущипнул себя за переносицу — только Талфибия здесь и не хватало… сам вестник ни в чём не виноват — мало кому дано выбирать своих господ. Но его устами говорил Агамемнон, и вот это уже к беде… — Что уставился? — резко спросил Ахиллес и, встав боком, отвернул от их взоров Ойдею. — Оставь кухарку в покое. За своими следи. — Вот не прав ты, господин, — Талфибий устало покачал головой. — Это не кухарка, а Брисеида. Жена царя Менита. — Это который о свою же ногу споткнулся? Тогда тем более руки прочь! — оскалился Ахиллес. — Он мне все сандалии кровью забрызгал. Должен же я что-то за это получить… — Ахиллес, если тебя не устраивает порядок — спорь с царём Агамемноном. Я ничего не могу поделать, — Талфибий покачал головой, в последние годы ставшей лысеть. — Благородные пленницы попадают в его казну. Таков порядок. — Порядок!.. — цыкнул Ахиллес. — А что эти три молодца держат руки на мечах, будто троянца в поле застали — тоже порядок? Воины Агамемнона и правда украдкой трогали рукояти. Вряд ли из желания достать — руки они убирали. Патрокл положил ладонь на спину Ахиллеса. Не хватало ещё, чтобы кто-то спровоцировал его на поножовщину… — Прости их. Тебя сложно не побаиваться, — Талфибий натянуто улыбнуться. — Но ты ведь не станешь чинить зла подневольным, верно? — Не такие уж вы «подневольные»… — проворчал Ахиллес. — Что же… делать нечего! Я не собираюсь пятнать себя склокой. Но знаешь, Талфибий… будь моя воля — её бы вы не получили. Рядом с тобой и твоим хозяином девы царских кровей дохнут, как псицы. Талфибию хватило совести отвести взгляд, а воинам — не спорить. Ахиллес аккуратно спустил руку женщины со своего плеча. Патрокл подошёл к ней и сжал её руку в своей. — Постарайся не трудить ногу… насколько тебе дадут, — посоветовал он. — И удачи. Да хранят тебя боги. Женщина — Ойдеа? Брисеида? — кивнула, спрятав серые, как железо, глаза. Когда Талфибий вязал ей руки и вводил её в строй других пленниц, Ахиллес провожал её долгим взглядом — куда более долгим, чем бросал обычно. И потом, когда некрашеная шерсть скрылась в строю цветастых иноземных плащей, он тряхнул головой, как сбрасывающая воду собака, взял Патрокла за плечо и зашагал прочь. — Она тебе понравилась? — спросил Ахиллес раньше, чем Патрокл успеть задать тот же вопрос. — Она не заслужила всего этого, — ответил Патрокл то же, что и всегда. — Никто не заслужил, — мрачно сказал Ахиллес. — Но вот мы здесь. «Но вот мы здесь», да… иногда Патрокл думал, а знают ли боги вообще такое слово, как «заслуга»? Или правы те поэты, которые говорят, будто Зевс сыплет счастье и горе горстями, не глядя, жмурясь или отвернув голову? Только слепота богов объясняет некоторые вещи. Слепота — или полное, глухое безразличие… — Мы сделали всё, что смогли, — покачал головой Патрокл. — И раз больше ничего не остаётся, то довольно и этого. — Тебя послушать, так лучший человек — это Сизиф, — слабо усмехнулся Ахиллес. — Очень может быть, — не стал спорить Патрокл. — Очень может быть… * * * Одаривать мирмидонцев Агамемнон не любил. Патрокл не думал, что Агамемнон любил одаривать хоть кого-то — щедростью никто из южных владык не славился. Так что Ахиллес, когда ходил на общие разделы добычи, привозил с собой совсем немногое — ему давали, потому что неприлично не дать, но на большее рассчитывать не приходилось. Поэтому Патрокл удивился, когда со встречи на ступенях наполовину сгоревшего храма Аполлона — самого Патрокла там не было; на этот раз он остался в лагере — Ахиллес привёл женщину. И ещё удивился тем больше, когда по железным глазам узнал вчерашнюю «Ойдею». Держалась она молча, подняв голову. Её переодели в пёстрые одежды. Выглядели они неудобными — словно обёртка, нужная только для того, чтобы развернуть… нужно найти ей что-то удобнее. Патрокл бросил взгляд на ящик с одеждой, вынесенный из царского дома — бок тёмный; видимо, лизнуло огнём. В крайнем случае выменяет у других. — Вот мы и снова встретились, — сказал ей Патрокл с улыбкой. — Пат, она на тебе, — Ахиллес хлопнул его по плечу и, со скрипом подвинув стул, сел на него и водрузил на колени недочищенные со вчерашнего дня доспехи. Садился спиной. Странно. Обычно он с пленными вёл себя… в целом, как со всеми, кроме Патрокла: оставлял их устраиваться, как знали, и не обращал внимания, пока не позовут. Не был особенно дружелюбен, но и не отворачивался намеренно. Не могла же она успеть не угодить Ахиллесу. Да и как можно ему не угодить, когда рядом есть Агамемнон, на которого злиться уже вошло в привычку?.. — Давай я осмотрю твою ногу, — вспомнил Патрокл про вчерашний ушиб. — Зачем? Ты говорил, что перелома там нет, — она запахнула лицо краем плаща по самые глаза. — Но может быть ушиб. А у нас ещё переход до Плакийских Фив, и тебе может стать хуже. — …хорошо, — женщина села в кресло, коротко обернувшись, чтобы проверить, нет ли там чего, и задрала плащ и хитон до середины бедра. Патрокл опустился перед ней на одно колено и не сдержал досадливого вздоха. Плохо. На бледном — кожу бледнее Патрокл видел только у Ахиллеса — бедре налитой кровью синяк расцвёл закатом. Патрокл провёл кончиками пальцев, чтобы проверить, потеплела ли кожа. — Больно? — спросил он и надавил пальцами чуть сильнее. — …терпимо, — сказала она, но Патрокл заметил, что она замерла на мгновение — будто от резкой боли. — Жаль лекарственные травы не берегут. Может, по дороге найдём что-нибудь, чтобы сбить воспаление… но, думаю, если посадить тебя в обоз — ничего страшного не случится, — Патрокл помог ей оправить одежды. — Больше с тобой… ничего не случалось? Водосбор у меня есть, и проще съесть пару зёрен сейчас, чем после травиться… — Ты врач? — Коновал, — напомнил Патрокл. — Но Ахиллес научил меня кое-чему. Он сам был учеником Хирона. Женщина молча посмотрела куда-то сквозь Ахиллеса. Послышался металлический скрежет; должно быть, Ахиллес почувствовал чужой взгляд, и у него сорвалась рука. Потом он с шумом отставил доспех и, резко вскочив на ноги, пошёл к выходу из их временного жилища. Обернулся на самом пороге и, глядя на Патрокла, бросил: — Раздобуду ей постель. И ушёл. Одно хорошо: не придётся заниматься этим самому. — И он всегда… такой? — спросила женщина, проводив его немигающим взглядом. — Он никогда не был дружелюбен… но он совершенно безобиден для тех, с кем не сражается, — с неловкой улыбкой сказал Патрокл. — С Ахиллесом тебе ничего не угрожает, если ты об этом. Если у тебя остались родственники, то он с радостью тебя отпустит. — Родственники… — она закинула ногу на ногу и опустила лицо, чтобы не встречаться взглядом с Патроклом. — Говорят, моего мужа и двух моих братьев убил твой хозяин. Отец хотел повеситься с того же мига, как услышал, что вы идёте. Разве что… скажи, ты не видел юношу? Немного ниже меня ростом, волосы тёмно-рыжие, лицом похож на деву… — Мне жаль, — вздохнул Патрокл. — Он… хорошо сражался. Похоже, пытался выиграть тебе время. — Даже Пиррида забрал… — женщина резким движением кисти смахнула с глаз слёзы. — Вот и вышли все мои родичи. — Тебе… дать нож? — Не стоит, — она покачала головой. — Братьям всегда нравились мои волосы. Пиррид любил их заплетать. А Менит… обойдётся и без них. — Если передумаешь — скажи. Нужно найти тебе одежду поудобнее… и как к тебе обращаться? Вряд ли тебя зовут Ойдеа, а отцов у нас поминать не принято, — Патрокл невольно улыбнулся, вспоминая, в какую досаду Ахиллеса до сих пор повергает, когда его называют по отцу. — Как вам угодно, — ответила она с деланным безразличием. — И всё-таки, как угодно тебе? Она промолчала. Патрокл уже решил, что не следует так допытываться, и отошёл к ящику — ей всё ещё нужна одежда удобнее, — как услышал: — …Гипподамия. Она была тихой — такой же тихой, как в своё время Эдона, но что-то Патрокла в этом коробило. Только на третью ночь в походной палатке — они с Ахиллесом на одной лежанке у входа, Гипподамия на второй в глубине, — Патрокл, проснувшийся посреди ночи от того, что Ахиллес во сне неловко ткнул его локтем, он вдруг понял: она не плачет. Спала ли она вообще? Патрокл сомневался — плечи не двигались, а во время сна дышат мерно и глубоко, так, что ходит вся грудь. И Ахиллес рядом с ней почему-то становился тихим. Не смотрел в её сторону, как будто боялся обжечься. Не заговаривал с ней. Не знай его Патрокл, подумал бы, что он так щадит чувства той, кого лишил мужа. Но он знал, что обычно Ахиллеса это не останавливает: война есть война, и брать на себя вины больше, чем следует, он не собирался, да и Патрокл ему не даст. Тогда почему?.. — Передай Гипподамии, что тут недалеко есть ручей, в котором можно постирать… — Ахиллес вдруг осёкся. — Хотя нет, лучше Автомедона уговорю. Всё равно он собирался… — Ахиллес, — Патрокл взял его за запястье и повернул к себе. — Почему я у тебя стал вместо посыльного? Не думай, что я против, но… это непохоже на тебя. — Почему «непохоже»? — Ахиллес нахмурился только для того, чтобы спрятать своё замешательство. — Так поступаю я. Что же тут «непохожего»? — Ты почти не говоришь с ней. И сам клянёшь хозяев, которые не знают ничего о тех, с кем делят кров… ты решил её продать? — Нет! — выпалил Ахиллес слишком резко: словно сам об этом думал и теперь отказывался, чтобы обрубить себе эту возможность. — Тогда почему? — …сам не знаю, — Ахиллес отвёл взгляд. — Просто… просто язык присыхает — и всё. Не знаю. Может, я просто устал. Не хочу ничего нового. Всё равно расстанемся. — Хватит кликать судьбу раньше срока, — выпалил уже Патрокл. Поэтому он и боялся считать годы. Не хотел думать, что, когда речь заходит об Ахиллесе, за десятью не последует ни одиннадцати, ни даже десяти с половиной… только стрела Аполлона — как росчерк плоского конца тростинки, которой по воску стирают написанное. В общем, ничего и не поменялось: Ахиллес всё так же не говорил с Гипподамией, Патрокл был у него вместо посыльного, а Гипподамия… молчала. Будь на месте Патрокла кто угодно другой — не обратил бы внимания: разве рабыни нужны не за тем, чтобы молчать? Но всё-таки… всё-таки ему это не нравилось. И её привычка долго, неотрывно смотреть на вещи — копьё, доспехи, шитые волнами одежды — Ахиллеса, вместе с привычкой самого Ахиллеса разглядывать её исподтишка, исчезая в тот же миг, когда она поймает его взгляд, не нравилась вдвойне. Но это всё такое мелкое. Такое ничтожное. Что значат все эти переглядки, когда вокруг гибнут люди? Ничего. Ничего это не значит. Патрокл вспомнил об этом в Фивах Плакийских. Они, в отличие от ощерившегося, оскалившегося копьями Лирнесса, сопротивлялись вяло. Как старая перепёлка во рту у гончей — трепыхнётся пару раз и затихнет. Ни достойной битвы. Ни запоминающегося ужаса. Не стон — только всхлип. Мрачное предзнаменование для Трои, что её последний союзник ушёл вот так. Теперь на этом берегу она осталась одна. Они с Ахиллесом опять разминулись: Патрокл остался держать двор цитадели, а Ахиллес опять бросился, очертя голову, в плетение душных коридоров. Не было его долго — дольше, чем обычно, во всяком случае. Патрокл прождал его, пока не иссякло терпение, а затем, плюнув на осторожность, двинулся по коридорам сам. Следовать за Ахиллесом несложно: его выдавал след из поверженных воинов. И Патрокл нашёл его — как и всегда — невредимого. Он стоял, опершись на копьё, над телом мужчины пожилого, но ещё крепкого. Такой мог бы продать свою жизнь очень дорого, приведя пару-тройку врагов с собой к Харону. Мог бы — но, судя по бреши в области живота, в него бросили копьё раньше, чем он успел нанести удар. Древко и руки в крови. Похоже, какое-то время он оставался жив и боролся… Ахиллес держался за копьё и, склонив голову, сгорбив плечи смотрел на старика. Лицо у него было печальным. Ни следа упоения схваткой. Только грусть и… лёгкое отвращение. Не к старику — трупы его никогда не пугали. — …ты пришёл, — Ахиллес перевёл взгляд на Патрокла. — А чего ты ожидал? — Патрокл накрыл ладонями руки Ахиллеса, стискивающие древко копья. Надо вытащить его. Жаль, что его ясеневое копьё Патрокл сам не поднимет… — Тебя долго не было. Конечно, я забеспокоился. — Зря, — Ахиллес словно встряхнулся и, наступив старику на грудь, вытащил копьё. — Ничего бы со мной не сделалось. Боги ещё не закончили. — Когда ты начинаешь поминать богов — это хорошо не кончается… пойдём, Ахиллес. Найдём тех, кто позаботится о мёртвых. — Этого, — Ахиллес кивнул на старика, — …я похороню сам. Патрокл удивлённо поднял брови. Тела противников либо хоронили в общих могилах, либо отдавали родичам или слугам. И этим вряд ли бы стал заниматься Ахиллес — до этого Патрокл не замечал в нём особого почтения к смерти. — Вы с ним… как-то связаны? — спросил Патрокл. — Он умер из-за меня, — глухо сказал Ахиллес и замолк, глядя на свои руки — многие сегодня оставили на них свою кровь, — а затем продолжил, уже тише: — Как и все на этом берегу… он спросил, за что война его городу. Я сказал, что за меня. Он, кажется, не поверил. — Ахиллес, — Патрокл взял его лицо в ладони — нечего ему смотреть на руки; у всех, кто пережил сегодняшнюю битву, они такие же — и повернул его на себя. — Не ты похитил Елену и отказал ей в возвращении домой. Не ты собрал тысячу кораблей. И даже если верить в сказки про яблоко… — Это не сказки, — возразил Ахиллес, но тут же замолчал, будто испугался перебить. — …хорошо. Но его ты подкинуть уж точно не мог, — фыркнул Патрокл. — Так что уж извини, но этому старику ты сказал неправду. Виновен Парис. Эрида. Менелай, если забыть про всё остальное… даже Одиссей, ведь если бы не он — мы бы разошлись ещё под Авлидой… но не ты. — Ты не понимаешь. — Так объясни? Но Ахиллес только зажмурился, как ребёнок, представивший кошмар, от которого совсем недавно проснулся. Замотал головой и сжал запястья Патрокла, то ли желая оттолкнуть, то ли, наоборот, боясь, что он отпустит… впрочем, последний страх был беспочвенным — Патрокл не собирался его отпускать. — Не стоит, — сухо сказал Ахиллес. — Не спрашивай. Просто… просто скажи, чтобы мне дерева оставили. — Как скажешь, — не стал спорить Патрокл. Хоронить Ээтиона — о том, как старика звали, Патрокл узнал только на следующее утро — в одиночку Ахиллесу не пришлось. У него осталась вдова, у вдовы — рабыни, и вместе с Патроклом, Эпигеем и Автомедоном они насыпали небольшой курган за стенами города. Под курганом хоронили и прах, собранный женщинами в урну, и обгорелый доспех, который Ахиллес должен был бы снять по праву победителя, но отчего-то не стал. — Странный ты в последнее время, — мрачно заметил Эпигей, с явной жалостью на лице забрасывая землёй оставшиеся от панциря пластины, на которых ещё можно различить чеканку вздымающихся химер. — Никогда бы не подумал, что ты откажешься от славы. — Правда, что ли? — Ахиллес нахмурился. — По-твоему, раз не забрал доспех, то и убивал не я? — По-моему — нет. Но я тебя знаю. А остальные — не знают… впрочем, что теперь сокрушаться, — Эпигей с досадой столкнул в яму шлем, на макушке которого зиял пустой жёлоб из-под сгоревшего гребня. — Всё равно огонь его так изуродовал, что оставить его можно только ради смеха. Тебе не нужен — мне бы отдал… — При мне ленность не награждают, — огрызнулся Ахиллес. — Хочешь поживиться — убей кого-нибудь сам. — Я бы с радостью. Только что Патроклу без меня делать? Поводья в зубах держать? — спросил Эпигей с мрачной усмешкой. Они планировали остаться в городе дольше, чем оставались обычно: переход до лагеря был неблизким, останавливаться негде — ведь они сами сжигали всё, что можно, — и царям нужно что-то решать. Через четыре дня после битвы случилось то, чего никто не ждал: показался отряд из Трои. Мирмидонцы сперва думали, что это ускользнувший во время захвата Лирнесса Эней собрал остатки людей, но разведчики донесли, что у них на синих щитах вместо голубок пучки молний. Значит, кто-то из родичей Приама: только царский род мог невозбранно рисовать символы царя богов. Значит… Патрокл тогда сидел во внутреннем дворе цитадели и от нечего делать строгал из дерева коротким ножом фигурку для Гипподамии — та после похорон обмолвилась, что в землях её матери верили, будто жуки и мотыльки помогают душе переправиться через Стикс. Был обманчиво-душный вечер. Обманчиво — потому что в Фивах с воздухом творилось что-то странное: днём земля раскалялась, как кузнечный горн, а ночью становилось холодно, как стылыми зимами во Фтии… рядом с лесами Иды было проще. Патрокл молился о том, чтобы вернуться туда. Хоть и не был уверен, что хочет возвращаться за паламедовы стены… Вдруг — он всегда появлялся «вдруг», будто у отца крылатые сандалии одалживал — появился Евдор. Он всё оглядывался за плечо, будто кого-то ждал. Увидев этого «кого-то» — помахал, нацепив на лицо лживую улыбку, и быстро наклонился к нему. — Там троянец. Высокий, — шепнул Евдор прямо в ухо — Патрокл едва подавил порыв отстраниться, чтобы в ухо не дышали. — За вдовой Ээтиона. Похож на старшего сынка Приама… может, его лучше?.. — Ничего не «лучше», — оборвал Патрокл. — Не бесчесть себя предложениями. Сам его приму. — Как знаешь, — пожал плечами Евдор. — Но этого бы лучше снять, пока он не принёс нам бед… Патрокл только отмахнулся — мало ли на этом берегу возникает дурных идей. А троянец и правда был высоким — даже, наверное, выше Аякса Теламонида, гиганта среди ахейцев. Жёсткие чёрные волосы растрёпаны, словно он никак не мог решить, идти ему в шлеме или всё-таки без. Но в остальном он оставался в полном доспехе. Патрокл отложил жука, пока больше похожего на обтёсанную волнами гальку, воткнул нож в землю и поднялся на ноги. — Гектор, полагаю? — Патрокл пытался выглядеть дружелюбным — хотя бы для того, чтобы не уронить честь Ахиллеса. — Если ты ищешь Ахиллеса, говори со мной. Он на собрании с остальными владыками. Вернётся нескоро, и… я бы не стал его беспокоить, честно говоря. — Вдова Ээтиона — его пленница? — спросил Гектор. Голос у него был сиплым и тяжёлым, без тени тепла. Да и как иначе? Он говорил ведь с врагом. — Да… твоя свекровь, верно? — уточнил Патрокл, вспомнив, как Ахиллес и Аякс жестоко смеялись над тем, что соглядатаи Одиссея пропустили свадебный поезд из Фив Плакийских. — Хочешь её выкупить? — Хочу, — кивнул Гектор. — Цена твоего хозяина устроит. Всё это время Гектор смотрел куда-то сквозь Патрокла. Скорее всего, потому что считал, будто Патрокл — родом бывший несоизмеримо ниже того, кого представлял — не заслуживал его взгляда: троянцы так часто думали. Но Патроклу хотелось верить, что это от скорби. Многие скорби принесли они Трое, и многие ещё принесут… — Что же… — Патрокл деланно улыбнулся. — Показывай. Рука Гектора то и дело тянулась к левому бедру, но находила лишь пустоту. Оружие у него забрали. Оставили только щит. На щите нарисован коршун. * * * Гипподамию, как новенькую, пока щадили — не поручали ходить к реке и не посылали выменивать зерно и мясо в одиночку, понимая, что лагеря она не знает. Собаки отнеслись к ней безразлично. При первой встрече обнюхали края одежды, пока она стояла неподвижно, как каменное изваяние, и убежали, виляя хвостами, выпрашивать обрезки у разделывающего барана на дворе Феникса. Да и дальше не прикипели. Патрокл замечал, что по ночам Гипподамия не спала. Да и вообще спала подозрительно мало. Ифиса такая же, но Ифиса хоть днём дремала, пока дел не было, а бывшая царица только сидела, уставясь — обычно на вещи Ахиллеса — перед собой пустым взглядом и ковыряла кожу у ногтей до кровоподтёков… — Не стоит, — в очередной раз, проходя мимо, Патрокл всё-таки не выдержал вида до мяса сорванной кожицы на боку пальца — так что накрыл её руки своими. — Лучше тряпицу растягивай. Или ремешок пытайся порвать… дать тебе что-нибудь, чтобы успокоить ранки? — …зачем? — Гипподамия наконец-то посмотрела на его лицо. — Они не мешают работать. — Не люблю смотреть на то, что могу исправить, не делая ничего, — Патрокл открыл ящик, в котором хранил лекарственные травы и инструменты, и достал сосудик с маслом ладанника. — Вот. Помажь руки и первое время постарайся ничего не трогать. Если станет больно — смой и промокни руки, не растирая. Гипподамия протянула руку к сосудику, но вместо того, чтобы взять его, медлила. Протянутая рука заметно подрагивала. У неё вообще всегда дрожали руки. У Эдоны так было первое время, но хотя бы не всегда — когда больше, когда меньше. И в последние годы, как появились собаки, за ней такого не замечалось… — Бери, — Патрокл вложил сосудик в её холодную руку. — Можешь не благодарить. Просто сделай, как я сказал, хорошо? Гипподамия покрутила сосудик в руках. Всё смотрела на Патрокла искоса, словно крольчиха, заподозрившая, что в кустах притаилась лиса. Потом резко выдохнула, словно решалась на что-то, и спросила вполголоса: — Ты ведь… не раб, верно? — Нет, — Патрокл покачал головой. — Я свободный человек, пусть и не гражданин больше… и Ахиллесу я служу по велению сердца. — Тогда зачем тебе тратить силы на рабыню? Он приказал? Патрокл растёр переносицу. Ну конечно. Чем богаче человек — тем меньше он ценит то, что имеет. А царевна, запертая сначала в отцовом и, потом, в мужнем дому вряд ли могла знать иной жизни… — …нет, Ахиллес мне не приказывал. У нас так принято. Раз ты оказалась под нашим кровом и требуем от тебя работы, то и заботиться должны тоже мы. — …спасибо, — Гипподамия больше не стала спорить и всё-таки опустила пальцы в сосуд, и растёрла душистое масло по бледным и тонким, костлявым даже рукам. Патрокл вдруг понял, что не помнит, была ли она такой худой, когда они нашли её в Лирнессе, или иссохла дорогой… — И кстати про работу, — вспомнил Патрокл. — Раз ты всё равно бодрствуешь по ночам… могу я попросить тебя последить за тем, чтобы Ахиллес, как возвращается с разъезда, ел что-то кроме вина? Просто погрей любое оставшееся с ужина мясо, пока они с Автомедоном коней распрягают. Будет упрямиться — скажи, что я попросил. Если всё-таки уснёшь — не страшно, он меня разбудит. Она кивнула. Патрокл похлопал её по запястью. Что самое странное — сон теперь оставлял и Ахиллеса. В отличие от предпочитавшей вовсе не ложиться Гипподамии, Ахиллес всё так же сворачивался в руках у Патрокла и пытался делать вид, что ничего не происходит, но Патрокла не обманешь. Он знал его достаточно, чтобы бессонницу выдавала та крохотная задержка, с которой Ахиллес поворачивался на его голос. Ведь почти всю жизнь он поворачивался сразу. Спрашивать о том, что происходит, прямо в жилище — когда рядом возницы и женщины, и в любой момент могут зайти Феникс и посланцы, — бессмысленно. Так что Патрокл об этом спросил, когда они с Ахиллесом шли по берегу моря. Патрокл нёс снятые ахиллесом сандалии, а он шёл кромкой моря разбрызгивал стопами накатывающие волны. Не сожми Ахиллес губы так, будто его что-то мучило — Патрокл бы поверил, что он по-мальчишески радуется движению, и не больше. Ахиллес вдруг наступил в какую-то ямку. В иное время он бы выпрямился раньше, чем Патрокл бы успел понять, что тот начал падать. Но сейчас Ахиллес не полетел на мокрый песок только потому что Патрокл успел подхватить его за плечо. — Знаешь, ещё немного — и можно будет тебя Асклепиадам сдавать, — фыркнул Патрокл. — Подалирию как раз интересно, как люди переносят долгое отсутствие сна. — Себя пусть изучает, — цыкнул Ахиллес и стал отряхивать налипший на плащ песок. Патрокл остановил его, взяв за руку — всё равно бесполезно, пока не высохнет. — Нет, ну правда. Что происходит, Ахиллес? С тех пор, как появилась Гипподамия, ты сам не свой. Ахиллес хмуро посмотрел на волны. Молча он сел на песок и похлопал рядом с собой, приглашая Патрокла. Когда Патрокл сел — сполз к нему на колени и, мягко взяв за запястье, положил его ладонь себе на волосы. — Как хочешь, — мягко усмехнулся Патрокл, пальцами зарываясь в волосы Ахиллеса. — Только не думай, что этим ты избавишься от вопросов. С тех пор, как они вернулись на морской берег, те снова стали пушиться. Расчёсывать их — та ещё морока… но Патроклу нравилось их трогать даже больше, чем обычно. — Раньше ты таким не был. — Раньше мне и жить оставалось подольше, — бесцветно заметил Ахиллес. Патрокл вздрогнул от этой мысли. Но потом заставил себя успокоиться. Зачем болеть об этом сейчас, когда Ахиллес всё ещё здесь? Для боли будут похороны и годы, долгие годы после. — И всё-таки мы знали об этом всегда. А стало хуже тебе сейчас. — Всё нормально. Меня это не мучает, — Ахиллес потёрся щекой о бедро Патрокла. — Сам не хочу спать. Не хочу нарываться на призрак Ифигении. — Вот как, — Патрокл подавил тягостный вздох — Ахиллесу ни к чему его тягость; только сам себя винить начнёт за чужие переживания. — И… давно она появилась? — Когда Агамемнон вручил мне эту царицу… никогда таких подарков не делал, знаешь? А теперь вдруг сделал. Зачем? — Ахиллес ударил ладонью песок. — Думал, что я забуду? Думал, что может откупиться? Нет, не может… Гипподамия, значит. Патрокл вздохнул. Что-то тревожное чудилось ему в этом. И в том, как Гипподамия, сторонящаяся всех, Ахиллеса сторонится словно бы старательнее — так, чтобы тот точно заметил — прочих. И в том, как Ахиллес, и так на странность следящий исподтишка за Гипподамией, стал видеть во снах Ифигению… — Может, боги посылают тебе второй шанс, — предположил Патрокл. — Тебе не дали спасти Ифигению. Но ты можешь спасти Гипподамию. — Было бы от чего её спасать, — цыкнул Ахиллес. — Разве мы с ней дурно обращаемся? Или собрались продавать? — Но она всё ещё рабыня. Без семьи, без друзей… страшная судьба, как её не смягчай. Я бы не желал такой никому. — Есть судьбы и пострашнее, — мрачно заметил Ахиллес. — Пусть хоть на агамемноновых посмотрит… — Ахиллес, — позвал Патрокл: он опять начал уходить от разговора. — Тебе… нравится Гипподамия? Как женщина? Ахиллес замолчал. Стал барабанить пальцами по песку. Патрокл не торопил. Сам понимал, как тяжело бывает думать о таких вещах — тем более на этом берегу. — Глупый вопрос, — наконец ответил он. — Мне всё равно жить осталось… сколько? Меньше года? В общем, даже если и так, то зачем оно всё? Всё равно вдовой сделаю. — Зато она будет не просто рабыней, а твоей невестой. Пелей и Менесфий не смогут оставить её без попечения, без защиты… твоё слово будет ей лучшим щитом, чем медь и кожа. — Моё слово, да?.. делай, что хочешь. Только поговори с ней сам. Скажешь потом, что решил, — Ахиллес прикрыл глаза, словно весь разговор утомил. — У тебя такие вещи получаются лучше.