Ревность богов

Умирать тоже долго. Мечется, как зверь с лапой в капкане — капкан его называется «нежная матерь», и нет для него слов ненавистнее, — воет теперь, слюной брызжет… слышат. Не помогают. Кто хочет помочь, хотя бы ради своей шкуры, — не может. Кто может помочь — не хочет. Правда, будь он зверем в капкане — смог бы отгрызть себе лапу. Но ведь он не зверь теперь, а звериная падаль. Уже мёртв, а мёртвые мало к чему приспособлены — ни Стикс переплыть, ни обол стянуть… всё на милость живых, а милости для Ахиллеса не будет. Сам сделал всё, чтобы отбить охоту его миловать. Выть. Плакать. Гнить. Вот и всё, что ему остаётся. Но всё вдруг кончается, и обол ему под язык кто-то кладёт — он едва не выпадает изо рта, стоит ему наклонить голову. Потом — лодочник со стальными глазами. Стикс воняет, как гниющий Скамандр. Слушать перезвон оболов за пазухой лодочника куда приятнее, чем гниение Стикс — своего хватает, — и Ахиллес принимается их считать. Агамемноново это дело, считать чужие оболы. Он не знает, зачем это делает. Может, чтобы делать хоть что-то. Глядел бы за борт, будь выбор, но выбора нет — борт чёрен, и Стикс черна, и свод Аида чёрен… словно и нет никакой разницы между верхом и низом. И плывут они не по реке, а по воздуху. Паром пристаёт — распахивает носом заросшее асфоделями поле, разрезает стебли до дурящего запаха. Ахиллес валится с борта. Асфодели впиваются в… то, что у него теперь вместо кожи. У теней ведь нет кожи, плоти, костей… нет — а почему-то всё равно в этом всём, чего нет, сидит холод. Надо позвать. Пойти навстречу. Встать, наконец… но Ахиллеса не хватает, как не хватает ни на что изнемогшего от бешенства зверя. Да и не придёт он. Не заслуживает Ахиллес того, чтобы к нему приходили. Не после всего… Повернуться. Упереться взглядом в черноту Аида. Лежать так, пока… пока не что? Не будет у мира конца. И не будет даже нового начала у мира — потому что Ахиллес выродился в смертного и подох, как псина. Может, это и к лучшему. Сын всегда хуже отца — вот чему учат их боги. Может, и к лучшему, что через него переступают, что его не хотят касаться ни рукою, ни взглядом. К лучшему — а потом опять всё вдруг меняется, и вот уже кто-то укладывает его голову к себе на колени, и вплетает пальцы в мерзкие обрубки волос… Ахиллес ловит чужое запястье. Даёт себе слово, что не станет осквернять Патрокла своим прикосновением, но тут же его нарушает — и жмётся щекой к его ладони, ласкается, как животное… ему не отказывают. — Здравствуй, — говорит ему Патрокл, будто ничего не случилось, и он его не убил. — Я скучал. — Зря, — говорит Ахиллес. Патрокл не злится. Даже не удивляется. Только поднимает брови, как сделал бы в жизни, и молча глядит ему в глаза. Ждёт, когда Ахиллес продолжит. А надо ли продолжать? — …я не буду просить прощения, — говорит Ахиллес через пару мгновений… или через пару веков — есть ли время для теней? — Я… убил тебя. И предал тебя. И… сделал много такого, что… что тебе отвратительно… и… не знаю, зачем повторяю. Мне нечего сказать. — Мы и в этом похожи. Обещал, что не оставлю тебя умирать в одиночестве… и убился об Гектора, — Патрокл выдавливает из себя усмешку. — Потому что мстил… ничему меня Эринии не научили. Ничему… Ахиллес хочет возразить. Сказать, что Патрокл не виноват, просто не может быть виноват, что Гектор заслужил свою смерть сторицей, и что он также вспылил бы из-за Эпигея, как вспылил Патрокл… но слова не складываются. Разбегаются. Ускользают. Не поэт он, чтобы складывать слова. Только притворщик. — …не важно, — и Патрокл заставляет себя улыбаться — ради Ахиллеса заставляет себя улыбаться. — Все мы получили своё, так или иначе… хватит об этом. — Хватит, — соглашается Ахиллес — для него немыслимо не согласиться с Патроклом. Сколько лет, декад, веков проходит вот так — Ахиллес головой на коленях Патрокла, и Патрокл с головой Ахиллеса на коленях? Не узнать. Не сосчитать. Кронос не вылезает из Тартара, чтобы сказать. И можно так лежать вечно. Вечно… Жаль, что холод из костей никуда не уходит. — Прохладно здесь, — бросает Ахиллес, и заглядывает в глаза Патрокла — слышал ли, нет ли? — Да… — замечает он. — Можем найти местечко потеплее. Да и осмотреться неплохо было бы. Может, Иксию найдём. С матерью познакомлюсь… и извинюсь перед Клитонимом.