Ревность богов

— Разошлись! — вопил Аякс, почти не заботясь о грузе на плечах. Саламинец — упрямый баран. Алким предлагал ему место в колеснице. Предлагал — но, видно, привычка не подшивать края у хитона оказалась для саламинца важнее, чем сохранность «родича». Они с Ахиллесом были двоюродными братьями, кажется? Алким никогда не пытался представлять, сколько у него двоюродных братьев. Слишком много, чтобы во что-то их ставить. Вот так они и следовали. Сначала Аякс с телом Ахиллеса на плечах — голова, лишённая шлема, беспомощно болталась; шлем так и не нашли. Потом Алким на колеснице. Мирмидонцы засмеют. А то и уже засмеяли — как открыли ворота. Аякс донёс тело до жилища, свалил его на одр, рухнул в кресло и потребовал вина. Алким брызнул в лицо водой из треножника — когда Ахиллес успел погнуть его? — и, не дожидаясь женщин, поставил греться воду. Скорбных вздохов не было. Этот дом давно превратился в склеп — без Патрокла в нём не осталось живого. Да и Ахиллес живым давно быть перестал. Алким, глядя на его остекленевшие глаза, застывшее в вечном спазме лицо, не чувствовал горечи. Только тупое облегчение от того, что не придётся больше вскакивать по ночам, проверяя, не добрался ли Ахиллес до ножа, и спрашивать: «Ел ли ты сегодня?» только затем, чтобы получить в ответ неизменное: «Нет». Кто-то обвинил бы его в непочтении к покойному. Но Алкиму было бы всё равно. Это — и судьба Ахиллеса, и его желание. Редкий случай, когда эти две вещи совпали. Обмывали тело вместе с Автомедоном и женщинами. «Невеста» — Алким так и не понял, верил ли сам Ахиллес в своё обещание хоть миг — покойного обхаживала Аякса. Ифиса предложила одеть тело в песочно-зелёный хитон, оставшийся от Патрокла. Алким сделал, как она сказала. Вещь не царская, но та, которую предпочёл бы Ахиллес. Потом саламинец засобирался. Алким тоже вышел. Их заново выбранный царь подпирал спиной стену. Хорошо. Не придётся разыскивать. — Мёртв? — вместо приветствия спросил Менесфий. Алким кивнул. — Вот как… — цыкнул Менесфий. — Вот как! Столько лет ждали, когда это случится, а теперь… даже не верится. Пойти посмотреть, что ли?.. — Смотри, — кто такой Алким, чтобы запрещать? — Тело как тело. Только лицо чуть счастливее, чем у других. Костёр нужен, вот что. — Да. Нужно всё сделать быстро. Чем дольше мы тут стоим — тем сильнее нас будут осаждать… — усмехнулся, а глаза остались пустыми. — Понятно. Скажу людям. И надо позвать Феникса, он тоже заявит права на имущество… и рабыни эти… вы сами разберётесь? — Зови, — Алким пожал плечами. — Разберёмся. Менесфий пожал ему руку и ушёл. Алким проследил за ним — а ходит точь-в-точь, как ходил Ахиллес ещё недавно: резко, будто землю ногами бил — и вернулся в жилище. Диомеда в передней перебирала вещи в ларцах, шептала одними губами, как мать, когда пересчитывала товар. Может, ему и разбираться не придётся. Просто оставить Диомеду в покое — и она сама всё сделает. В свою пользу, конечно. Но Ахиллес бы не помешал — значит, и остальным ни к чему… — Ты бы туда не ходил, — предупредила она, когда Алким хотел толкнуть дверь в комнату с одром. Из дверной щели пахло солью и гнилой рыбой. Плохо дело. — …помоги мне Арес, — пробормотал Алким и вошёл. Сгорбленная, полукостяная фигура, вся закутанная в лживый блеск рыбьей чешуи и подводную темень, сидела теперь вместо саламинца. Пальцы сцепила с таким напряжением, будто дай ей волю — вцепилась бы в кого угодно, кроме себя. Смотрела не на сына, а на дверь. Её Алким прикрыл. Он-то выдержит. А вот остальные… остальных Фетида переломает, как рыбьи кости. — Я ведь предупреждала его, что всё так кончится, — богиня закинула ногу на ногу; дёрнула головой, будто пыталась посмотреть на тело на одре, но в последний момент замерла. — Знала, что смерть его будет глупой и бессмысленной… сделает его поводом для насмешек. Вот так он и умер. Жалкий. Слабый. Даже не пытался защититься… — При всём уважении, — опасно — вот так обрывать богинь, но позволять ей говорить при Ахиллесе — опаснее вдвойне. — Для смертных всё кончается в момент похорон. Вы на похороны? — Да. На похороны. — Позвело. Ждать не долго. — А я и не пришла ждать, — Фетида улыбнулась, и Алким, пусть и провёл десять лет на войне, редко видел столько злобы в глазах, сколько было у этой женщины. — Это вы будете ждать столько, сколько я прикажу! Я не позволяла ему ходить на эту войну, знаешь? И не позволю вам распоряжаться телом. — Мы не «распоряжаемся», — напомнил Алким. — Ваш сын при свидетелях озвучил волю. Я её исполняю. Не потому что он был мне царём. Потому что был другом. — «Другом»? — Фетида подняла брови. — Думаешь, он был способен на дружбу? Замечал ли он хоть раз тебя в последние дни? — Да, — ответил Алким, не солгав даже — если считать последними дни жизни Патрокла, а не существования Ахиллеса. Фетида промолчала. Смотрела прямо на него, давила всей божьей властью… пусть так. Алким не боялся. Стоило бы догадаться, что она выкинет что-то подобное. Отец всегда говорил, что она похожа на Геру. Тоже будет совать руки в огонь, если уронит туда безделушку, которую сама несла к выгребной яме. — Оставь меня, — Фетида первой отвела взгляд. — Дай мне оплакать сына. После сама распоряжусь. «Распорядится» она, как же… Алким вышел — следующую дерзость ему точно не простят. Протяжно выдохнул. — А я говорила, — тихо фыркнула Диомеда. — Говорила ты… мне хоть есть, куда сбежать. Это вы застряли с ней, — Алким кивнул на дверь. — Думаешь, это надолго? — Не знаю, — с богами угадывать — себе дороже. — Но точно дольше, чем стоит.

***

До чего это странно — идти и покупать что-то по своей воле: без просьб, в которые здесь прячут приказы, без необходимости потом показать, что принесла, и сказать, сколько и где потратила. Но вещи, которые покупала Ифиса, в её глазах были вполне обыкновенными: табличка из мягкого свинца и чёрный шнурок. Гвоздь не покупала: спицы есть, и держать их оказалось удобнее. Ей говорили, что «Ахиллес» — от безгубости. Но Ифисе казалось, что это злая шутка. На самом деле «Ахиллес» значит «без берега». Не потому что его было так много, что не разглядеть берегов — он был затопленной шахтой, а не морем, — но потому что берег от него отказался. Когда он сидел ночью и совал ноги в волны, Ифиса почти слышала, как пенные барашки просили их не трогать. Не касаться. Не быть — хотя бы для них. Так вот, она начертила на свинце «Безбережный», свернула его неровной трубкой, стянула посередине чёрным шнурком и надела на шею. Спать табличка почти не мешала. Всё равно спит на боку, и шнурок беспомощно свешивался с плеч. Жаль разговаривать так неудобно. И смотреть тоже. Тёмным, запавшим мертвецким глазам её видно лучше, чем ей — прозрачные очертания их хозяина. — Это надолго, — да и о чём разговаривать? Вечно с ней так — поступок происходит раньше, чем она понимает, что делает и зачем. — От тела пахнет нектаром. Даже так не сбежишь. Она думала, тень будет плакать. Может, взвоет — от воя непохороненных ей иногда становилось трудно дышать. Может, разозлится — гнев бы ему пошёл. Но тень смолчала. Это, наверное, хуже всего. Если тень молчит, то с ней не договоришься, не сторгуешься… будет делать, что хочет. А тени редко хотят хорошего. Все, кто оказываются на их пути, об этом узнают. — Может, позвать кого-то? — предложила Ифиса. — Ты был дружен с сыном Ареса, разве нет? Он редко отказывает. Поможет. «Патрокл, — произнесла тень так, будто ничего другого и сказать не могла — не осталось для неё других слов. — Позови Патрокла». — Не могу. Не выдержу. Две тени — это слишком много. И наконец-то — вой. Короткое подобие плача. Ифиса вздохнула с облегчением. Хорошо. Если тень ещё может плакать — у них есть немного времени, прежде чем она поворотится против живых. …или нет. Когда Ифиса проснулась, у её бока свернулась собака — такая горячая, что, казалось, у жаровни несколько часов проспала. Из пасти вывалился бледный язык, и на нём были красные крапинки.

***

Его наследство никогда не было лёгким. Дурен царь, если оставляет преемнику лёгкую долю: значит, эта тяжесть досталась кому-то ещё и, пусть не при твоей жизни и не при жизни твоего сына, вернётся — но уже не тяжестью венца, а тяжестью топора. Но к тяжести наследства деда Менесфий был готов. К наследству «дядюшки» — нет. Как можно быть готовым к тому, что права на сына вдруг заявит богиня? Никак. — Свои товары надо снимать с общих складов и переносить сюда, тут даже не спорь, — Евдор говорил с набитым виноградом ртом и потому говорил невнятно: Менесфий мог сколько угодно раз находить свой венец, а вот Евдор почтение не найдёт никогда… да и пусть. Хоть кому-то должно быть вкусно. — А то либо сожгут, либо разворуют и скажут, что так было. Менесфий поднял брови. Знал, конечно, что теперь защиты ждать нечего — царям о выходе мирмидонцев из войны он объявил ещё в день, когда Ахиллес убился… но не опустятся же они настолько? А может, и опустятся. После истории с Агамемноном и ахиллесовой невестой — Гипподамией, кажется? — ни в чём нельзя быть уверенным. — Коней заболевших нашли? — ещё одна история, о которой не хотелось бы вспоминать, но теперь приходилось. — За последние два дня — ни одного, — Евдор пожал плечами. — А с теми что? — Тех Алкимедон сразу под нож отдал. Я вроде бы говорил. — Только не требуй от меня помнить, кто, что и когда говорил… — Менесфий растёр лоб ладонью. Евдор насмешливо поглядел на него, но промолчал. По-хорошему, раз уж они решились выйти из войны, выходить надо сейчас. Жест, конечно, красивый. Правильный в чём-то — они ведь клялись помочь биться, а не резать глотки спящим. Сохранит Менесфию добрую славу в Фессалии. Но решившись на подобный поступок — шутка ли: перечеркнуть десять лет! — нужно исполнять его быстро, пока сомневающиеся не стали голосить. Каждый день промедления значил, что сомневаться начинали десятки и сотни. Не говоря о том, что Агамемнон может и силу применить — с ним ни в чём нельзя быть уверенным, как не уставал напоминать Ахиллес… Менесфий уверен только в одном: всё происходящее — вина Ахиллеса. Хотя бы потому что Менесфию не повезло быть его племянником, которому придётся его хоронить. И Менесфий больше чем уверен, что Фетида не пришла бы, не разозли её Ахиллес перед своей смертью. Не является она просто так. Не приходит — ни на зов, ни на проклятие. И к сыну всегда была безучастна… — …что ей вообще надо? — пробормотал одними губами Менесфий. — Пойди и спроси, — хмыкнул Евдор; шёпотки одними губами — его стихия, от него их не скроешь. — Она тебе по отцу, кажется, двоюродная сестра? — Это мало что значит. — Это значит, что она не сможет тебя прогнать… по крайней мере, не сразу. А на большее в любом случае рассчитывать нельзя… Менесфий размял плечи до хруста. Вышел и направился к жилищу, которое за глаза называли «криптой» — слишком много там покойницких останков: раньше урна с прахом была, а теперь прибавился труп… заходя внутрь, Менесфий готовился к худшему. Фетида известна любовью травить отцову реку и смотреть, как рыбаки поднимают гниющие рыбьи трупы. Кто знает, может, для неё сын — такая же рыба… В жилище пахло затхлостью и пережжёными благовониями, но не мертвечиной. Хорошо. Худшее их — пока — миновало. Фетида сидела здесь уже четыре дня и, кажется, не переменила позы. Это всегда поражало Менесфия в богах больше всего. Поэты поют об их роскошных седалищах и мягких постелях, но и отец, и его племянница, когда ждали, оба предпочитали застыть в первой позе, которую приняли, и слепо смотреть перед собой. Менесфий остановился в дверях, не желая подходить близко — только зря раздразнит. — Богиня… — начал он, но стоило Фетиде поднять на него глаза — боги, а ведь он думал, что ничего не может быть страшнее и отвратительнее глаз Ахиллеса!.. — как голос предательски дрогнул; хорошо, никто этого не слышал. — Я пришёл узнать, чем мы можем почтить тебя. — Ничем. — Сжалься, молю, — Менесфий беспомощно — по крайней мере он хотел, чтобы это выглядело беспомощно; кажется, это единственное, что хоть немного смиряло Фетиду — качнул головой. — Мы должны были уйти из-под Трои ещё пять дней назад. Если мы бросим нашего царя без погребения, это обесчестит всех нас. — У него, — Фетида кивнула на тело под покрывалом, не глядя на него, — …не было чести. При рождении не было. И дальше он сделал всё, чтобы её растоптать. — Знаю. Видел. Но мы — не он, — напомнил Менесфий. — Нам дальше как-то жить. Фетида посмотрела на него. Улыбнулась — медленно так, хищно улыбнулась… Менесфия продрал холодок — от самого затылка стёк вниз, по позвоночнику. Потому что он понял: будь её воля — живым бы не остался никто. По крайней мере, Менесфий пытался. В случае с богами пытаться — уже роскошь.

***

Автомедон чувствовал себя предателем. Автомедон в каком-то смысле и был предателем — сначала своего острова, потом — приютившего его царя… но что он мог? Ничего он не мог. У них за стенкой богиня сидит, которой пугаются три полубога, и колдунья с тенью болтает, и… всё это ни к чему не приводит. Да и как оно может привести? Как спорить с морем, если оно решило кого-то забрать? Никак. Автомедон знал, что никак. Так что лучшее, что он мог сделать — оставить жертву для похорон Алкиму и отправиться домой. С жертвой вышла накладка. Автомедон очень хорошо представлял, что понравилось бы Патроклу — хорошая упряжь, плодовые ветки, фигурки собак и лошадей, горшки с забавными росписями, — но не то, что понравилось бы Ахиллесу. Вино, разве что — и то он не уверен, пил ли Ахиллес для удовольствия, а не чтобы о другом не думать… Думать не было времени. В порту сказали, что корабль до Эвбеи отходит с вечерним приливом, а они после Паламеда стали редки. Пропустишь этот — и непонятно, когда вернёшься… — Алким!.. — позвал Автомедон, с трудом держа сосуд с чёрным вином — подозревал, что торговцы обсчитали, но торговаться над похоронной жертвой постенялся. Алким, благо, придержал амфору. У него это получилось сделать одной рукой. Завидно ли Автомедону? Ни капли. — В общем… мне надо уходить сегодня. Иначе одному Гермесу известно, когда я ещё попаду на Скирос. Если… — он поправил себя: — …когда хоронить будете — передашь от меня жертву? Алким кивнул. Проводил косым взглядом — считал, видимо, слабостью, что Автомедон бросает всё, не дождавшись похорон. Но смолчал. Не попрощался, но молча понёс амфору в дом. Патрокл бы прощался с Автомедоном, как с другом. Эпигей съязвил бы и хлопнул по плечу. От мыслей об этих двоих у Автомедона спёрло дыхание в горле. Для того, чтобы вывезти накопленные за годы войны трофеи, Автомедону понадобилось загодя нанимать телегу. Он смотрел на треножники, сосуды стекла и бронзы, на мечи, укреплённые серебряными гвоздями, и шлемы с причудливо раскрашенными гребнями… и думал, что Деидамия давно уже замужем. Старшей дочери — почему-то Автомедон был уверен, что первым её ребёнком должна быть дочь — лет, должно быть, столько же, сколько этой войне. Может, она и думать об отцовом конюхе забыла… Ахиллес был уверен, что она никогда и не думала. Но что он мог понимать? Да ничего. Нашёл роскошную женщину, на публике называл её «невестой», а стоило остаться с ней — как прятал глаза, сжимал руки и бежал в объятья Патрокла. Вот и пойми этих фессалийцев… Кажется, хозяин телеги утащил браслет с лазуритом, думая, что Автомедон не видит. Автомедон видел, но ничего не сделал — от него не убудет, только зря поругается. Вещи сгрузили под навес. Ему предложили стул, и Автомедон не стал отказываться. Подтащил совсем близко к борту, сел и лёг на борт подбородком, глядя, как корабль стаскивают в воду, а затем принимаются грести… Лагерь делался маленьким, как жучки-короеды, ползущие по опрокинутому стволу неровного берега. Автомедон смотрел на него и думал, изменился ли берег Скироса. Думал, встретит ли там его мать. Вряд ли. Ей и раньше было трудно ходить. А уж за десять лет… может, выйдет, что Автомедон сбежал с одних похорон, чтобы не поспеть на другие.

***

— Он всегда был упрямцем… — вздыхал Феникс, кутаясь в пёстрый, достойный встречи с царями плащ. Жаль тот не грел. В последнюю неделю у Феникса вообще почти не получалось согреться. То ли погода такая, то ли что-то ещё… в Орминии было бы легче. Но когда он туда возвратится? Да и возвратится ли вообще?.. — Он всегда был упрямцем, — продолжил Феникс: не время предаваться мыслям об Орминии, когда у него царская делегация. — Ставил свои желания выше общего блага… но в нём было чутьё. — Из-за чутья одного мертвеца вы бросаете почти выигранную войну? — спросил Одиссей. Возможно, Фениксу так холодно, потому что рядом Одиссей с его пустыми и тёмными, как морское дно, глазами. С годами всё сложнее становилось терпеть — потому что не знаешь, зачем… какая разница, насколько станет богат Феникс, если ему будет некому передать своё богатство? Какая разница, сколько трофеев прибудет в Орминий, если все они пропадут в огне усобицы, которая последует за гибелью царя, не оставившего наследника? Какая разница?.. По крайней мере, Фениксу не приходилось отвечать на вопросы одному — пусть о покойниках стараются не говорить дурного, но приходилось признать: Ахиллес любил бросать его один на один с последствиями своих выходок. Менесфий хоть не уходил, бросив несколько обидных слов. Выглядел, правда, так пресыщено, что один его вид способен оскорбить… — Вот именно! Войну мы выиграли, — Менесфий поднял палец. — То, что ты предлагаешь, не битва, а резня. Для такого нужны наёмники, а не воины. Мы, даже если бы хотели, не помогли бы. — И всё-таки… — Одиссей сцепил руки в замок. — Ваше решение лишено смысла. Вы ничего не выиграете, уйдя сейчас. Только откажетесь от добычи. Славы ваш поступок не принесёт даже по… фессалийскому мерилу. — Знаешь, царь Итаки, выплёвывать название чьей-то родины, как кусок навоза — не лучший способ договориться, — Менесфий покачал головой. — Всё, что мне было сказать, я уже сказал на собрании. Не отступлюсь ни от своих слов, ни от слов родича. Вашу породу Ахиллес всегда видел насквозь. Поменяв решение, я не только предам его последнюю волю, но и откажусь от мудрого совета. Мы уходим сразу после похорон. Так и передай Агамемнону. — Ты видишь мудрость в том, кто не сделал ничего, чтобы её заслужить. Ахиллес кажется вам мудрым единственно потому что его вела судьба и провидение богов, за которое он не платил ничем… Феникс скрипнул зубами. Ох, видел бы этот чужеземец хоть одну фтийскую зиму — иначе бы пел про «богов», которым «не платили»!.. — Да? — Менесфий насмешливо поднял брови. — Если так думать, то странно, что ты не приносишь гекатомбу Афине каждый месяц… Одиссей это, конечно, пропустил между ушей. — К тому же, Ахиллес… вызывает подозрения. Даже после того, как кончилось перемирие, он появлялся на поле боя с поразительной неохотой. Кому он на самом деле желал победы, царь? Сомневаюсь, что нам. — Тебе он точно не желал, — едко отозвался Феникс. — Да и кто стал бы желать? Бравировал его именем для чёрного дела… такое никто бы не спустил. Но боги оставили тебя и забрали его… тебе мало этого, Одиссей?

***

Никто ничего не знал. Никто ничего не мог решить. От соляной взвеси, которую принесла за собой богиня, чесались руки. Тело так и лежало под тканью — не двигалось, не менялось… даже не гнило, как положено падали. У Гипподамии дыхание перехватывало, когда она его видела. У неё уже вошло в привычку обвинять ахейцев в «нечистоте», но это было за гранью. Спать приходилось в передней. В основную часть дома входила только Ифиса, но, если снять с тела ткань, вряд ли их выйдет отличить друг от друга. Глаза запали. Волосы стали ломкими. Веки воспалены — хоть она и не плакала, Гипподамия никогда не видела её плачущей — и постоянно прикрыты, как в лихорадочном сне… Идти некуда. Но и оставаться здесь нельзя. Она спросила от отчаяния, не надеясь на успех. В Лирнессе никто не подумал бы пускать рабыню… да что там к царю — к ключнику, постельничьему, любому свободному слуге… но у мирмидонцев так и остались дикарские обычаи. Ей даже предложили сесть, чтобы подождать царя. Феникс был стариком, и стариком слабым — опущенные плечи, костлявые руки с узловатыми пальцами, всколокоченные волосы, в которых седого больше, чем ржавого… не тот защитник, которого Гипподамии хотелось бы. Но разве ей выбирать? — Ты пришла, да? — Феникс улыбнулся, но улыбка быстро погасла. — Ну, утешить нечем… богиня, она… всегда была такой. И жертвами её не преклонишь. А уж материнское сердце, болящее по сыну… никого не делает сговоричивым. Гипподамия не стала говорить, что Фетида выглядит какой угодно, только не «болящей» по сыну. — Что будет со мной? — вместо этого спросила Гипподамия. — Разве тебе не сказали? Ахиллес завещал вас отпустить, когда прибудем во Фтию… со средствами, конечно. — Вот как… благородный жест, — если «благородством» можно считать отложенную казнь. — Но… кто о нас позаботится? — …ну да, — Феникс почесал бороду. — Для тебя это, наверное… ну, неважно. Я в беде не оставлю. У меня нет детей, знаешь? Ахиллеса усыновить мне так и не дали. Надеялся, что у него будут свои дети… но не случилось… что же теперь. Но осталась ты, да? Ты мне всё равно что дочь… отправляйся со мной в Орминий, вот что. Найду достойного мужчину, которого не страшно оставить и город, и тебя. Согласна? Ещё и в глаза так заглядывал… Гипподамия поёжилась. Притворство. Даже странно, что народ со столь примитивными обычаями освоил притворство лучше, чем даже в Трое. — Да, — как будто у неё был выбор.

***

Десять дней… для богов это не срок — десять дней. Если не говорить со смертными — а единственный смертный на памяти Псамафы, который стоил разговоров, давно сошёл в Аид, — их можно вовсе не заметить. Но есть вещи, на которые даже такого малого времени жалко. Причащённая нектаром смертная плоть может сохраняться сколь угодно долго. Попади она в море или в хищные долы — ни один падальщик не посмеет её коснуться. Над такой можно бдеть бесконечно. И Фетида, к сожалению, намеревалась это делать. — …зачем? Псамафа знала, что с ней бесполезно разговаривать — в последние десятилетия Фетида слушала только себя. Знала, что её помощь примут за что угодно, кроме помощи… пусть. Лучше уж попытаться что-то сделать, чем смотреть, как она добровольно сползает в бездну. — Чего ты добиваешься? — Псамафа указала ладонью на тело — а ведь, кажется, он ростом с Фока… — Не хочешь, чтобы его хоронили? Хорошо! Спрячь тело от смертных, я помогу. Но не калечь себе жизнь. — …ты понятия не имеешь, каково это — когда по-настоящему калечат жизнь. И как с ней спорить, когда она в таком настроении? — Нет. Но мой сын узнал, — холодно напомнила Псамафа. — Ему уже не поможешь. Но тебе… — А я себе и помогаю! — усмехнулась Фетида, откинула ладонью волосы с лица — лучше б сбрила их, как бреются в Египте, чем носила такие обрубки. — Он никогда меня не слушал… не принимал всерьёз, как бы ни притворялся… так что же! Такая глупость заслуживает быть оплаканной. — Я одного не понимаю. Про кого ты говоришь — про него или про Пелея? Фетида опустила глаза. — Уходи, — велела, а губа так дрожала… — Только после тебя, сестра. Фетида не ответила.

***

Все ткани пропахли солью и почему-то кровью. Те, которые пропахли, уже не спасти. Хорошо Диомеда спохватилась и передала их Гипподамии — не потому что доверяла царице-белоручке, но потому что та теперь жила при Фениксе, а у него бродячих теней нет… Завидовала ли ей Деидамия? Разве что самую малость. С богиней оказалось проще, чем она опасалась. Ей достаточно не напоминать о себе — и можно смириться. С остальным тоже. Мирмидонцы не слишком-то рвались копаться в вещах почившего предводителя. Отваживался на это только Евдор — но у того выбора не было: положение и дружба с родичем мёртвого обязывали. Говорить старались снаружи. Евдор ей накидывал свой плащ на плечи, пытаясь сойти за влюблённого мальчика. — Мне в хозяйстве пригодилась бы такая способная ключница, — а слова выдавали дельца. — Дед владеет полями. Много батраков. Думаю, тебе это знакомо. — Смотря как хорошо им платят, — Деидамия усмехнулась по привычке. — Жива останусь — забирай. — Всё настолько плохо? — Евдор поднял брови. — Три собаки погибли. Ифиса ходит полумёртвая. Сам должен понимать побольше меня. Ифиса беспокоила Деидамию больше, чем та готова себе признаться. Впалые глаза. Заострившиеся черты. И, главное, эта проклятая табличка, которая гнула её к земле сильнее, чем согнул бы повешенный на шею жернов… привычка не спать. Не есть. Диомеда уже успела вздохнуть с облегчением, что больше не приходится следить, чтобы взрослый человек ел, так нет ведь — с Ифисой вернулось то, что она надеялась похоронить с Ахиллесом. — Что ты такое видишь, а? — не выдержав, спросила Диомеда с упрёком. — Почему нельзя её снять и… просто выбросить в море? — Все здесь привыкли выбрасывать людей. Все… — Ифиса говорила тихо и слабо, как будто её сил не хватало даже на то, чтобы воздух правильно покидал грудь. — Эту войну устроили выброшенные, чтобы их не бросили снова… настолько не верят, что им протянут руку, что теперь пытаются эти руки отсечь… я не хочу быть такой. И ты не прикажешь мне быть такой. — А в могилу отправиться хочешь? — Диомеда подняла бровь. — …придёт нужда — отправлюсь. Безумная. Протянутые руки, выброшенные… она и правда верит в то, что говорит? Она? На памяти Диомеды, рабы — и рабыни в том числе, просто делали это тише — грызлись между собой не хуже собак. Но Ифиса… — Так. Из могилы ты никому ничего не протянешь… вот что, — Диомеда присела перед ней. — Отдай табличку мне. Поспи, поешь… потом верну. Когда Ифиса надела ей на шею табличку — Диомеду словно палкой по шее ударили. Даже в глазах потемнело. Запах крови погрёб под собой соль. Тени вытягивались по углам, оскаленные и заострённые, как тени воинов в доспехах вечером. Огонь в очаге словно насмехался: хочешь в меня? хочешь? не выйдет. И сон… о сне пришлось забыть. Всякий раз, когда Диомеда пыталась заснуть, над ней нависал кто-то бледный, выщербленный, истаявший… Прогнать бы. Убить бы. Но как убить того, кто уже мёртв? По крайней мере, Диомеда сумела выгнать Ифису поспать к Гипподамии — не вправе она отказывать, когда они столько с ней возились. По крайней мере, Диомеда почти не шаталась. Даже, вот, за водой почти сама ходит… долго, правда. Дольше, чем раньше. Но хоть ходит. Могло быть и хуже. — Она так и сидит там? — перед глазами немного плыло; глаза Менесфия казались Диомеде светящимися, но это всего лишь солнце отражалось, как от пруда. — Даже не спрашивай, царь. Даже не спрашивай… — Диомеда поставила пустой кувшин наземь — всё равно сама хотела остановку сделать. — Давно пора кого-нибудь в траву превратить и успокоиться… и то будет чище. — Ясно. Я поговорю с ней, — Менесфий, кажется, уже пытался… но кто такая Диомеда, чтобы мешать. — И вот что, любезная… дай мне табличку. — А тебе зачем? — Не бойся. Не потеряю. …да и пусть. Диомеда сняла табличку с шеи — позвоночник расслабился почти что до боли, словно отпущенный прут — и передала её Менесфию. Кожа у того была тёплой, как нагретый солнцем камень.

***

Свечу она всё-таки зажгла. Не ясно, зачем — ведь она никуда не смотрела: взгляд расфокусирован и такой пустой, что рядом с ней и сам чувствуешь себя опустошённым сосудом… Табличку Аполлон положил на тело. Тяжесть своего имени каждый должен нести в одиночку. — Не терплю, когда есть светочи кроме меня, — свечу он погасил пальцами, как смертный. Мог бы воспользоваться божьей властью, но это Фетиду только раздразнит. — …ты? — Фетида подняла глаза на него — хороший знак, хоть и взгляд оставался недобрым. — Ты последний, кого я ожидала здесь увидеть. Что Псамафа тебе пообещала? — Ничего. Меня не посылал никто — ни твоя сестра, ни мой отец… — Аполлон сел на край ложа — ему ли бояться того, кто сам молил его о смерти? — Видишь ли, эту долю призвал я сам на себя… раз уж взялся быть защитником мёртвых — придётся быть им до конца. Фетида промолчала. Белые пальцы сплела в замок и стиснула до боли. Оскалилась, ощерилась как львица, готовая вцепиться в горло… замечала ли она хоть раз, как похожа на сына? Боль любой разум делает до омерзения одинаковым. — Вынужден признать, ты недурно здесь окопалась… только зачем? — Аполлон поправил свёрнутую табличку, так и норовившую скатиться с взхолмия тела. — Неужели тебе будет не хватать его тени? — Тебя он так волнует? — обнажила белые зубы — интересно, она всегда держала такими же острыми, или всё случилось после Пелея?.. — Он? Нет. Разве что… я ему завидую, знаешь? Это насмешило Фетиду. Заставило немного расслабиться. Пусть так. Аполлона так часто выставляли посмешищем, что даже его гордыня опустила голову — лучше уж выбирать насмешку самому, чем претерпевать по чужой воле. Аполлон коротко коснулся соцветия гиацинта, обнимающего его висок. Лепестки стали рыхлыми. Надо будет обновить, когда с этим будет покончено… — У него есть возможность лично принести извинения тому, перед кем он виноват. Была бы, — поправил себя Аполлон. — Не вмешайся ты — была бы. — Думаешь меня виноватить? — Фетида обхватила плечи руками. — Ты хоть представляешь, каково это — носить нежеланного ребёнка? — Нет. Не представляю, — Аполлон покачал головой. — Только каково это — видеть в глазах матери холодную ненависть. Она стала накручивать локон на палец. Локон короткий, обрезанный. Знак траура, который она носит со дня своей свадьбы… проклятый день. Чёрное пятно на репутации их семейки, что и так давно сравнялась по цвету с битумом… — Я… всегда был лучшего мнения о тебе, — Аполлон наклонился чуть ближе, согнулся немного — может, до неё достучится тот, кто не будет казаться выше. — Что тебе не нужны все эти заигрывания со смертными, чтобы казаться могущественнее… Гефест и Дионис… они обязаны тебе многим. Гефест — всем, что имеет. Ты никогда не наступала на слабых, чтобы казаться лучше. — Надо было наступать. Надо было… тогда бы они не посмели… — Больше не посмеют. Пророчества больше нет, и тебя ничто не держит. В тот день мне казалось, что ты сломаешь Пелею шею прямо на пире… я бы многое отдал, чтобы на это посмотреть. И я никогда не понимал — зачем? Мать-богиня, прославленная в детях и только в детях… прибежище не для таких, как ты. — Думаешь, я этого хотела? — Нет. И потому удивлён, что ты здесь. Только больше переплетаешь своё имя с человеком, которого не слишком-то хотела приводить в этот мир… хватит, Фетида. Пора его отпустить. Пусть сгорит и уйдёт в землю. И его отец сгорит тоже… а ты останешься. И чем раньше это случится — тем больше в тебе будет тебя. А не их, со всей их кровавой памятью. Фетида вздохнула. Растёрла лицо руками. — …пусть, — выдохнула она. — Но хоронить его я буду сама. И так, как сочту нужным. — Иного и быть не может.