Позывной "Принцесса"

      День выдался отвратительным, выматывающим до самой глубины души. Такое случалось не раз и не два в неделю, но сегодняшняя тренировка ощущалась особенно беспросветной.       Быть командиром элитного подразделения быстрого реагирования — задача не из лёгких. Это ежедневное сражение не только с врагом, но и с собственным перфекционизмом, с тяжестью ответственности за жизни тех, кого он считал семьёй.       Отряд Ли Минхо, «Цербер», по праву считался лучшим: за плечами команды — бесчисленное множество безупречных операций. Минхо отбирал бойцов, словно ювелир драгоценные камни, сканируя не только навыки, но и душу.       Шесть универсальных солдат. Шесть стихий. Шесть смертоносных искусств, слитых в единое целое волей их командира.       Феликс, известный как «Молния», был тем, кто превращал хаос в порядок, а порядок — в огненную преисподнюю. Настоящий сапёр от бога, он чувствовал взрывчатку кожей, различая марки пластида по едва уловимому запаху и текстуре. Его пальцы, покрытые тонкой паутиной шрамов, двигались с гипнотической скоростью, будто сами знали, какой провод перерезать, чтобы обезвредить смерть, тикающую в корпусе бомбы.       Он мог заминировать мост так, что противник не заметил бы ловушки до самого последнего момента, когда земля вздымалась под ногами. Но, несмотря на свою смертоносную профессию, Феликс был рубахой-парнем, душой любой компании. Его заразительный смех и неуёмная энергия могли разрядить любое напряжение, а преданность товарищам не знала границ — он был тем, кто всегда первым бросался на помощь, прикрывая спину и подставляя плечо.       И если Феликс управлялся с взрывчаткой, то Сынмин, известный как «Скорпион», повелевал куда более тихими, но не менее смертоносными искусствами. Его царством были яды, газы и исцеляющие снадобья, сотворённые в лаборатории, больше похожей на алхимическую мастерскую.       Одно прикосновение его отравленной иглы, скрытой в манжете, могло оборвать жизнь без единого звука, в то время как сыворотка его же изготовления возвращала человека с самого порога вечности. Его чувство юмора было чернее ночи, а в качестве безмолвных сожителей он предпочитал ядовитых пауков, скорпионов и скалапендр, за жизнью которых наблюдал с холодным, научным интересом. Он мог часами рассказывать о свойствах нейротоксинов, попутно заботливо перевязывая рану товарищу, и в этой дихотомии заключалась вся его сущность.       В то время как Сынмин колдовал над пробирками, цифровые миры покорялись Джисону, «Инопланетянину». Загнанный в тень мониторов, он был гением цифровой эпохи, повелителем кодов, вирусов и скриптов. Для него взлом сервера Пентагона был не вызовом, а интеллектуальной разминкой, игрой в шахматы с системами безопасности всего мира. Его пальцы порхали по клавиатуре, а на экранах оживали потоки данных, которые он читал, как открытую книгу. Восстановить утраченные данные? Вопрос времени и вдохновения.       По натуре одиночка, он редко вылезал из своего кокона из проводов и жестких дисков, но тихая, непоколебимая преданность своим боевым товарищам была для него таким же нерушимым законом, как и любой алгоритм.       Но если Джисон уничтожал врагов в виртуальном пространстве, то Чонин, «Джокер», делал это в реальности с пугающей, почти художественной филигранностью. Виртуоз смерти, он владел любым оружием — от изящного клинка, вспыхивавшего в темноте холодным серебром, до огнестрельного инферно, которое он обрушивал на противников с леденящим душу хладнокровием.       Он отправлял врагов в преисподнюю с дьявольской улыбкой, обнажающей ямочки на щеках, словно получая от своего ремесла искреннее удовольствие. И этой же рукой, не знающей промаха, он потом нежно гладил очередного подобранного щенка или с детским азартом обсуждал новый эпизод любимого аниме, создавая невероятный, диссонирующий образ.       Мощь Чонина, однако, меркла перед титанической силой Чанбина, «Халка». Он был не просто лучшим другом Минхо, но его тенью, его правой рукой и непоколебимой скалой. Универсальный солдат, мастер любой тактики боя, он обладал телосложением, внушающим благоговейный ужас. Гора мышц, способная голыми руками сломать хребет противнику и даже не дрогнуть.       Своё прозвище он оправдывал в каждом бою, превращаясь в неудержимый таран, машину разрушения, чья ярость подчинялась лишь одной воле. Его девиз «Я всегда злой» был не просто словами, а сущностью, кипевшей под кожей. Но за пределами поля боя эта ярость отступала, обнажая заботливого и чуткого гиганта, готового в любую минуту подставить своё могучее плечо тому, кто в нем нуждался.       И над этой разношёрстной, но идеально отлаженной семьёй парила воля Ли Минхо, известного в узких кругах как «Аид». Беспощадный к себе, к врагам, к самой жизни, он не признавал полутонов.       Его внутренний перфекционист диктовал жёсткие, непреложные правила, заставляя доводить до абсолюта любое начинание — будь то планирование операции или заточка клинка. Холодное оружие он любил с особой, почти болезненной страстью, чувствуя вес и баланс каждого метательного ножа, лезвие которого было продолжением его стального характера. Но и снайперской винтовкой он владел безупречно, безошибочно поражая цель раз за разом, будто пуля сама знала дорогу к сердцу врага.       Минхо был тем, кто скреплял своих универсальных бойцов воедино, являлся тем тёмным солнцем, вокруг которого вращались их смертоносные орбиты.       Бойцы подразделения «Цербер» на данный момент являлись, по сути, наёмными военными, работающими по контракту. Иногда их миссии носили не совсем легальный характер, часто они вообще действовали инкогнито. Осечек и промашек бойцы практически не допускали. Их прошлое — стёрто, настоящее — размыто, будущее — неизвестно. Они существовали лишь в моменте выполнения контракта, растворяясь в тенях сразу после его завершения.       Каждый из них — ходячий арсенал навыков, отточенных годами тренировок и закалённых в огне операций. Но их истинная сила заключалась не в грубой мощи, а в умении адаптироваться, мыслить стратегически и предвидеть ходы противника. Они были словно шахматисты в мире насилия, просчитывающие каждый шаг, каждый риск, каждую возможную потерю.       И сегодня каждая из этих стихий дала сбой. Нормативы не выполнялись, движения были заторможенными, реакции — запоздалыми. В рамках реальной миссии каждый такой промах — мгновенный смертный приговор. Либо убьёшь ты, либо убьют тебя, а любая потерянная секунда могла стать роковой для всего отряда.       «Держаться, — сурово приказывал себе Минхо, наблюдая, как Сынмин в сотый раз промахивается мимо мишени. — Они не виноваты. Они выгорели дотла».       Он понимал это умом. Они недавно вернулись из ада, из той мясорубки, после которой даже скупое на похвалы начальство выдало им месячный отдых. Но его внутренний перфекционист, тот самый «Аид», что не знал полутонов, содрогался от ярости и разочарования.       К концу тренировки гнев начал медленно закипать где-то глубоко в груди, горячей волной подступая к горлу. Самое последнее дело — срываться на своих, особенно когда они не виноваты.       Это просто морок тяжелого дня, наложившегося на флёр подступающей мигрени. Дерьмо случается. Факт. Он не жаловался и не ныл. Он просто, как всегда, стискивал зубы до хруста и двигался вперёд. Его девиз «Вижу цель — не вижу препятствий» ещё ни разу его не подводил.

***

      Тренировка осталась позади, как отголосок липкого, кошмарного сна. Ли, по привычке чеканя каждый шаг, словно солдат на параде, даже когда его никто не видит, направлялся к раздевалке. В висках пульсировала кровь, отдаваясь глухой болью в области глаз, а в мыслях уже плескалась прохладная, обжигающая горло волна любимого янтарного виски.       Только бы быстрее добраться до дома. Только бы дождаться такой необходимой тишины.       Раздевалка встретила его привычным полумраком и приглушённым светом, пахнущей металлом и антисептиком.       — Тебя ломает, Капитан, — тихо проговорил возникший за спиной Чанбин. Его низкий голос шелестел едва слышным эхом в гулком, почти пустом помещении.       Минхо не обернулся. Просто упёрся ладонями в холодный металл шкафчика и опустил голову.       — Ломает, Бин, — его собственный голос прозвучал плоским, выцветшим, лишенным каких-либо эмоций. — Я столько дерьма повидал, что, кажется, уже ничто не может достать. Но эти последние секунды Юнсока… Они въелись в память, как раскалённая игла, как ржавчина, разъедающая металл: медленно, постепенно и с изощрённой жестокостью.       Он зажмурился, и перед глазами с болезненной четкостью всплыла картина: кромешная тьма, разрываемая вспышками гранат, оглушительный грохот, и он, сжимающий руками шею товарища, чувствуя, как горячая жизнь хлещет сквозь пальцы и уходит в песок.       «Покорми кота, командир»… Словно в этом огромном, жестоком мире не осталось ничего важнее, чем тот пушистый, мурчащий комок счастья.       — Теперь это воспоминание — мой персональный ад. Моя вечная пытка, — Минхо тихо выдохнул.       — Но кота ты всё же покормил, — сухо, почти без интонации, проговорил Чанбин. В его голосе не было утешения — лишь констатация факта, необходимый якорь постоянства, чтобы вернуть Минхо в настоящее.       — Да. И забрал себе. Хоть в этом моя совесть перед ним чиста, — Минхо с силой распахнул дверцу шкафчика, резким движением стянул кобуру с «Глоком» и принялся раздеваться с отточенной до автоматизма быстротой.       Футболка, пропитанная потом, полетела на скамейку. Шнурки берцев были развязаны несколькими привычными рывками. Тактические штаны вместе с бельём сброшены на пол.       Не говоря больше ни слова, он развернулся и ушёл в сторону душевых, оставив за собой шлейф тяжёлой энергии.       Чанбин тяжело вздохнул, глядя ему вслед. Он начал медленно раздеваться, его могучие движения выдавали нечеловеческую усталость. Он, как никто другой, понимал своего лучшего друга, своего брата.       На поле боя он, не задумываясь, подставил бы спину, принял пулю, прикрыл бы его своим телом. Но как бороться с призраками, с застарелыми шрамами на душе, которые не стираются и не заживают? Перед этим он чувствовал своё полное, удручающее бессилие.       

***

      Интересно, звонки начальства бывают когда-нибудь кстати? — ядовито пульсировала в голове Минхо раздражающая мысль. Он растирал мокрые волосы грубым полотенцем, разминая затёкшую, одеревеневшую шею после того, как противная, визгливая трель коммуникатора разрезала тишину. На экране холодно светился лаконичный приказ: «Через 15 минут жду у себя».       Чёртов день продолжал издеваться над ним, методично добавляя всё новые чёрные мазки в и без того мрачную картину. Перспектива наконец рухнуть в кресло с бокалом виски в окружении родных стен снова уплывала, отодвигаясь на неопределённое время.       Стиснув зубы, он наспех вытерся, натянул комплект запасной тактической формы, защёлкнул кобуру, быстро зашнуровал берцы.       В который раз он поймал себя на мысли, остро, до тошноты ощущая, как ему всё это остопиздело. Он мельком увидел в зеркале своё невесёлое отражение — уставшие глаза, напряжённые скулы, влажные, прилипшие ко лбу пряди волос. С силой проведя по ним ладонью, он покинул душевые.       Чанбин лишь молча, с безмолвным сочувствием, проводил его взглядом.       Здание уже практически вымерло. Лишь где-то вдалеке до блеска намывали полы, и эхо шагов одиноких уборщиков гулко разносилось по длинным коридорам. Холлы тонули в полумраке, лишь над некоторыми кабинетами горела тусклая аварийная подсветка, бессильно рассеивая наступающую темень.       Перед знакомой дверью Минхо замер на секунду, прислушиваясь к тишине за ней. Абсолютная тишина. Он коротко постучал и, дождавшись разрешения, вошёл.       Полковник Бан сидел за массивным столом, буквально утопая в хаотичных кипах бумаг. На его лице было написано откровенное раздражение: он судорожно что-то искал, но макулатура, похоже, объявила ему беспощадную партизанскую войну.       Полковник никогда не изменял своему стилю, он выглядел как вышедший со съёмочной площадки фильма нуар актёр. Полосатая рубашка, идеально отутюженные брюки со стрелками, жилет. Форму он носил лишь в самых исключительных случаях.       Бан поднял голову, встретил Ли усталой, но лёгкой улыбкой и кивком указал на стул.       — Зачем звал? — Минхо сел, откинувшись на спинку. Вне подчинённых они могли позволить себе общаться как старые друзья, без протокола и формальностей.       Часы на стене над головой Чана мерно и раздражающе тикали, отсчитывая секунды, каждая из которых нервировала и без того напряжённого до предела Минхо.       Бан наконец махнул рукой, оставив бесполезные поиски, и тихо, почти опасливо произнёс:       — Ты только не волнуйся…       — Чёрт, Чан, давай без драмы, — Минхо почувствовал, как по спине пробежал рой холодных мурашек. — В прошлый раз после таких твоих слов и почти провалившейся миссии мы Феликса чуть ли не по кускам сшивали. Что сегодня ещё успело случиться?       Чан тяжело вздохнул, потёр переносицу и, избегая прямого взгляда, выдохнул:       — Тебе не понравится…       — Да, блять, что ж такое-то? — Минхо едва сдержался, чтобы не повысить голос. — Вытаскивай уже голову из задницы и говори нормально!       — Звонил генерал Хван… — тихо, будто признаваясь в чём-то постыдном, произнёс Чан.       В кабинете воцарилась гнетущая тишина, которую разрывало лишь мерзкое, наглое тиканье часов.       — Тааааааак, — нарочито медленно, растягивая слово, проговорил Минхо, пытаясь подготовить себя к худшему.       — В общем, генерал Хван… распределяет в твой отряд своего сына. На реабилитацию.       — Какая на хуй реабилитация, Чан? — голос Минхо сорвался на низкий, опасный гневный шёпот. — Я что, похож на няньку? У меня элитный отряд, группа быстрого реагирования и огневой поддержки, а не центр по уходу за золотыми детками с бриллиантовыми ложками во рту!       — Не психуй и не руби с плеча, Минхо, — устало остановил его Чан. — Я тебе скинул личное дело Хвана-младшего. Посмотри. Он далеко не избалованный генеральский сынок, как ты тут же успел решить.       — Я вообще о нём не хочу думать и что-либо решать, — резко бросил Ли, но флешку, которую протянул полковник, сжал в кулаке так, что пластик затрещал.       Чан откинулся на спинку стула и, прищурившись, изучающе посмотрел на Минхо.       — Скажи, а позывной «Принцесса» говорит тебе о чём-нибудь?       Минхо нахмурился, свёл тонкие брови к переносице, мысленно листая каталог известных оперативников.       — Знаю только одного снайпера с таким позывным. Призрак. Миф. Большинство сомневается, что он вообще существует. Говорят, не допускает промахов.       Чан позволил себе короткую, заговорщицкую улыбку.       — Так вот, почитай. Посмотри. Он тебя удивит. И парню действительно нужна помощь с социализацией. Я прошу тебя, Минхо. Если не поможешь ты и твои ребята — ему уже никто не поможет.

***

      Полуночная дымка затягивала Нью-Йорк, смягчая его резкие углы. Пожалуй, это было любимое время суток Минхо. Город преображался. Силуэты людей становились размытыми, незначительными, а он сам тонул в гипнотическом мерцании тысяч огней небоскрёбов и рекламных табло. Суматошный, нервный день завершал свой бег, сдаваясь безраздельному владычеству тихой, прохладной ночи.       Остановившись на перекрёстке, Минхо уверенно положил руку на руль и усталым взглядом скользнул по флешке, лежавшей на пассажирском сиденье. Её молчаливое присутствие здесь, в его личном пространстве, воспламеняло и без того выгоревший мозг.       Что ж, видимо, предстояло разгадать очередную головоломку. Что делать с этим «подарком», он будет решать позже. По мере поступления информации.       Квартира встретила его привычной, успокаивающей темнотой и благословенной тишиной. Но буквально через мгновение её нарушил лёгкий перестук лапок и настойчивое, требовательное мяуканье.       Не разуваясь и не включая свет, Минхо опустился на корточки и безошибочно нашёл в темноте мягкую морду своего пушистого сожителя. Он погрузил пальцы в густую шерсть, и тихое, громкое мурлыканье, словно гудящий моторчик, отозвалось в тишине, заполняя собой всё пространство. Кот ластился, доверчиво тычась влажным носом в его ладонь.       Неспешно расшнуровав берцы, скинув куртку, он первым делом направился на кухню, чтобы насыпать корм в миску. Маркиз. Какое дурацкое, вычурное имя для кота! Но Ли не стал его менять — животное и так пережило сильнейший стресс.       Однако Минхо не сдавался и в обиходе сократил его до простого «Киз» или даже «Скиз». На удивление, кот быстро привык и отзывался на новое имя с радостью. Вот и сейчас пушистый товарищ бодро семенил рядом, стараясь потереться о его ногу в знак благодарности.       Всё так же в темноте, на ощупь, Минхо добрался до ванной и включил там приглушённую, тёплую подсветку. Скинув одежду в корзину для белья, он шагнул в душевую кабину и одним движением открыл воду, отрегулировав её до почти обжигающей температуры.       Несмотря на то, что он уже мылся на базе, этот домашний душ был частью священного ритуала. Только стоя под сильными струями, чувствуя, как вода смывает с кожи не только грязь, но и остатки напряжения дня, он мог полностью осознать: служба закончилась. Он дома. Он в безопасности. Он может быть просто собой.       Простояв так с десяток минут, почти мыча от удовольствия, Минхо вышел и накинул на плечи большое, мягкое банное полотенце.       Подняв взгляд, он встретился с собственным отражением в зеркале, затянутом лёгким паром. Он никогда не считал себя красавцем — к чему это, он же не звезда Голливуда. Но иногда, особенно когда зачёсывал мокрые волосы назад, обнажая высокий лоб и чёткие линии лица, он мог с тихим удовлетворением отметить: выглядит мужественно, собранно, как уверенная боевая единица.       Подмигнув своему отражению с тенью улыбки, он натянул мягкие домашние штаны цвета хаки и обтягивающую майку и с полотенцем на плечах вышел из ванной.       На кухне он налил себе большой стакан ледяной воды и вышел на балкон. Ночь раскинулась над городом чернильным, бескрайним покрывалом, усеянным редкими, но яростно горящими в дымке звёздами.       Внизу, в свете фонарей, бежали ручейки фар. Он сделал большой глоток, ощущая, как холод разливается внутри, и посмотрел в тёмное небо. И в этот миг почувствовал, как последние остатки напряжения окончательно отпускают его, уступая место глубокому, выстраданному покою. Служба закончилась.       Но дела ещё не были завершены. Пришло время познакомиться с Хваном-младшим.

***

      Экран ноутбука тускло мерцал в полумраке комнаты, зациклив одно и то же видео, которое Минхо пересматривал, казалось, в сотый раз. В мутном свете софитов стоял истощённый до голодной бледности, полностью обнажённый юноша, которого двое тюремщиков окатывают из шланга водой.       Минхо был уверен, что она обжигает холодом. Но парень, стиснув зубы, молча терпел эту пытку. Ни мольбы, ни стона — лишь едва заметное, беззвучное шевеление губ.       Ли с упорством, граничащим с одержимостью, приблизил изображение, пытаясь расслышать немое признание… и вдруг, вглядевшись в застывшее, отрешённое лицо пленника, понял: «Холодно, холодно, холодно».       В его руке бокал с виски сжался так, что костяшки пальцев побелели.       Он переключил на следующее видео. Экран бледно перелился, явив ещё более ужасающую картину. На грязном полу сырого подвала, на матрасе, раскинулось безвольное тело. Его избивали, пинали ногами, несколько человек по очереди насиловали, издеваясь с тупой, методичной жестокостью. Хёнджина били по лицу, бесцеремонно переворачивали с живота на спину, как тряпичную куклу. Стискивая ему челюсти, требовали ответов, но Хван лишь мотал головой, его глаза были пусты и полны какой-то запредельной, ушедшей в себя боли.       Минхо щёлкнул мышкой, открыв следующий файл. Молодой человек был распят на стене на дыбе, ему задавали чёткие, лаконичные вопросы о задании, координатах группы, целях. Допрос вёл человек в маске, его голос звучал холодно и безразлично. Хёнджин молчал, сжимая зубы. Его били кулаками и плетью, не жалея сил, удары сыпались градом, попадая по почкам, солнечному сплетению.       Потом начались пытки раскалённым железом. Они длились вечность. А затем один из палачей просто взял нож и быстрым движением срезал ему сосок. Пронзительный, нечеловеческий крик, полный такого животного ужаса и боли, что мурашки побежали по коже, разрезал тишину комнаты.       Минхо резко, с отвращением, захлопнул крышку ноутбука, не в силах смотреть больше. Тишина обволакивала его, давая время унять бешеную пляску пульса в висках. Маркиз, будто чувствуя смятение хозяина, легко запрыгнул на стол и, громко мурлыча, принялся тереться мордой о его сжатые кулаки, требуя ласки. Перебирая пальцами шелковистую шерсть кота, Ли понимал, что проблема куда глубже и страшнее, чем можно было предположить. Речь шла не о банальной «реабилитации» или «социализации».       У Хвана, судя по всему, жесточайшее ПТСР, глубокие психологические травмы и, возможно, зачатки стокгольмского синдрома. В плену он провёл больше полугода. Почему так долго? Что за человек вернулся оттуда? Насколько его собственная воля ещё ему подконтрольна? Не является ли он, с его феноменальными навыками, миной замедленного действия?       Он откинулся на спинку кресла и снова открыл ноутбук, на экране которого застыла первая страница личного дела с фотографией. С неё смотрел поразительно красивый юноша с тонкими, почти хрупкими чертами лица, ярко очерченными скулами, полными губами и большими, бездонными глазами. Но левая сторона его лица была навсегда изуродована багровым, грубым шрамом, который тянулся от мочки уха до самого уголка чувственного рта. Минхо даже боялся предположить, как была нанесена эта рана.       Слишком много информации для одного дня. Информации, которая пока лишь множила вопросы, не давая ни одного ответа.       Всего два часа отделяли его от ненавистного звона будильника, но сил добраться до спальни уже не осталось. Он просто рухнул на диван, на ходу натягивая на себя сбитый в комок плед. Надо было просто закончить этот бесконечный день. Обо всём он подумает завтра. Завтра.