Позывной "Принцесса"

      Утро наступило слишком быстро. Оно ворвалось в сознание противной трелью будильника, которая просто разрывала ещё не успевшие толком проснуться рецепторы на куски. Минхо отшвырнул телефон и едва слышно застонал.       С трудом разлепив глаза, он лежал на спине, уставившись в потолок, очертания которого медленно проступали из предрассветного мрака. Тело ломило, будто его методично протащили под танком несколько раз взад-вперёд. Каждый мускул, каждое сухожилие сигналило о переутомлении. В висках отдавался знакомый, ненавистный стук — спазмы подступающей мигрени.       Он резко смахнул с себя плед, совершенно позабыв о пушистом друге, который имел обыкновение спать на своём хозяине. Маркиз, обиженно фыркнув, спрыгнул с дивана и удалился на кухню с видом глубоко оскорблённого существа.       «Ёбаный день сурка», — мрачно констатировал про себя Ли, с трудом отрывая голову от подлокотника дивана. Шейные позвонки противно хрустнули фантомным обещанием новых приступов головной боли.       Этот рассвет ничем не отличался от сотен предыдущих: тот же серый, безрадостный свет за окном, то же гнетущее чувство долга, поднимавшее его с постели по невидимой команде каждый день.       Но сегодня ко всему этому примешивалось ноющее, тревожное ожидание. Минхо было чертовски знакомо это чувство. Он всегда ощущал себя так перед вылетом на заведомо провальную миссию, когда знаешь, что назад могут вернуться не все.       В ванной он плеснул в лицо ледяной воды, пытаясь смыть остатки кошмаров, где кадры вчерашних видео пульсировали в режиме замедленной съёмки: бледная кожа под струями воды, немые крики, искажённое болью красивое лицо.       Он не узнавал своё отражение в зеркале, это был точно не «Аид», сегодня он походил на свою собственную измождённую тень.       На кухне он на автомате приготовил кофе — густой, чёрный, обжигающе горький. Звук насыпаемого в миску корма и довольное урчание кота, мгновенно забывшего обиду, стали единственными островками нормальности в нарастающем хаосе.       Минхо наблюдал, как Маркиз уплетает завтрак, и в этом простом, животном ритуале было странное успокоение. Всё ещё беспокойные и рваные мысли потихоньку выстраивались в привычный, понятный порядок действий: покормить кота, выпить кофе, доехать до базы, притворяться, что всё под контролем. Последнее у него пока получалось из рук вон плохо.       Уже выруливая с парковки около дома, он одной рукой отправил смс Чанбину: «Собирай всех в переговорке. Срочно». Пальцы скользнули по запотевшему стеклу, оставляя влажный след. Нужно было подготовить команду, хотя он и сам был абсолютно не готов к такому повороту. Резко вывернув руль на главную дорогу, он опустил стекло. Поток холодного утреннего воздуха ударил в лицо.       «Похуй, пляшем, — пронеслось в голове, — и не из такого дерьма выбирались».       База встретила его гнетущей, звенящей тишиной. Длинные коридоры были пусты, свет аварийных ламп отбрасывал длинные, искажённые тени. Он приехал на час раньше, чтобы украсть эти минуты одиночества до того, как пространство заполнится голосами его команды.       Первым, как всегда, появился Чанбин. Он вошёл неспешно, его мощная фигура заполнила дверной проём. Он молча кивнул Минхо, и во взгляде его читалось всё то же понимание и братская поддержка. Чанбин ничего не спросил о вчерашнем, не стал обсуждать предстоящее. Он просто сел на стул рядом со своим командиром, и его присутствие было той требуемой толикой нормы и постоянства, которая была Минхо просто необходима.       Один за другим подтягивались остальные. Феликс вошёл в дверь со своей коронной яркой улыбкой, которая сошла на нет, едва он увидел лицо Минхо. Чонин протиснулся следом с наушниками в ушах, его взгляд был отстранённым и острым одновременно. Сынмин бесшумно прошмыгнул к столу, бледный, с тёмными кругами под глазами, он казался ещё более хрупким, чем обычно. Джисон шёл следом, немного шаркая ногами в новых кедах, держа в руках одновременно и ноутбук и два планшета, попеременно заглядывая в разные экраны.       Никто не говорил лишнего. Атмосфера была давящей, наэлектризованной. Все чувствовали, что сегодня что-то произойдёт. И судя по лицу командира это «что-то» будет не очень хорошим.       Минхо обвёл их лица взглядом. Понимание, что он должен найти нужные и правильные слова стучало набатом в висках, он тщательно их подбирал, понимая, что от этой его речи зависит слишком многое. И начинать говорить нужно было как можно скорее, потому что время до встречи с Хваном-младшим стремительно сокращалось.       — Команда, — его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Сегодня к нам присоединяется новый боец. Это временная мера, распоряжение сверху.       Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе.       Сынмин резко вскинулся, его лицо исказила гримаса гнева.       — Это еще что за новости? Они что, совсем с катушек слетели? После Юнсока? Как можно так быстро его… заменять? — его голос срывался на шипение.       Чанбин, не меняя выражения лица, коротко и жестко цыкнул: «Ким!» — и Сынмин, сжав кулаки, откинулся на спинку стула, пылая молчаливой яростью.       Минхо продолжил, будто выпада и не было:       — Его имя Хван Хёнджин. Позывной «Принцесса». Если вы подумали о том, о ком подумали, то вы абсолютно точно угадали.       В комнате воцарилась гробовая тишина, которую нарушал лишь едва слышный гул устройств Джисона. Даже невозмутимый Чанбин медленно поднял бровь. Слухи о таинственном снайпере-призраке ходили давно.       — А он, случаем, не родственник генерала Хвана? — осторожно поинтересовался Феликс.       Сынмин с силой ударил ладонью по столу.       — Ну вот! Теперь всё ясно! Надо было сразу…       — Сынмин, — голос Минхо стал тихим и опасным, — напомни, разве Ким Сынмин у нас командир отряда? Насколько мне помнится, твоя стихия — яды. Вот и занимайся ими. Пока моё терпение не лопнуло, и пятьсот отжиманий не вошли прочно в твоё ежедневное расписание.       Чанбин громко фыркнул, едва сдерживая смех. Сынмин, раздираемый яростью, показал ему средний палец и демонстративно отвернулся.       — Он проходит… реабилитацию, — Минхо с трудом выдавил это слово, чувствуя его полную абсурдность. — Наши первоочередные задачи — ввести его в курс дел, помочь адаптироваться в коллективе, возможно, нужно будет войти в его личное пространство. Парень провёл в плену полгода, несмотря на констатации психиатров об относительной стабильности и отсутствии рецидивов, мы должны всегда быть начеку. Но, — он посмотрел на каждого, вкладывая в этот взгляд всё своё командирское «но». — Это не значит, что мы сами расслабляемся. Наша работа продолжается. Только теперь — с поправкой на нового человека. Я жду от вас тотального профессионализма, терпения и участия.       Минхо не стал говорить о деталях личного дела, о пытках, раскрывать подробности такого страшного времени для Хёнджина. Это была тайна, которую новый боец, возможно, предпочтёт сохранить. А если нет, то он сам выберет с кем ею поделиться.       Обсудив ещё некоторые текущие дела, команда поднялась со своих мест и все направились в сторону спортзала.       Чанбин придержал дверь, пропуская всех на выход. Сынмин, поравнявшись с ним, прошептал:       — Я тебя ненавижу, — и, толкнув его плечом, вышел из переговорной.       Минхо, наблюдая эту картину, хмыкнул.       — Бин, я бы на твоём месте особо тщательно проверял свои личные вещи. А то не ровен час там скорпион или тарантул заведётся.       Чанбин моргнул, тряхнул головой и пошёл вслед за командиром. С Сынмином нужно было быть осторожным.       Через полчаса отряд, переодетый в спортивную форму, разминался в зале. Воздух был наполнен звуками тяжелого дыхания, скрипом матов, приглушёнными разговорами. И в этот момент дверь открылась с лёгким щелчком.       Все замерли, будто по команде, и повернулись к входу.       В стеклянном дверном проёме стоял он. Высокий, почти худощавый, в спортивных штанах и худи, которое было слишком свободно для него. Он казался нереальным, призрачным, словно сотканным из рассеянного утреннего света. Его лицо было опущено, длинные ресницы отбрасывали тень на бледные щёки. Но когда он неуверенно шагнул вперёд, скинул капюшон и поднял голову, то все увидели, что леденящую душу красоту фарфорового лица с левой стороны пересекал багровый шрам. Он тянулся от уха до основания рта, делая одну половину практически безжизненной, очевидно от атрофии перерезанных мышц.       Его тёмные, абсолютно пустые глаза медленно осмотрели присутствующих. В них не было ни страха, ни интереса, собственно, жизни в них тоже не было. Лишь тотальная, ледяная отстранённость. Он был здесь, но казалось, его сознание витало где-то далеко, в тех местах, откуда не возвращаются живыми.       Минхо сделал шаг навстречу, чувствуя, как каждый мускул в его теле напряжён до предела.       — Хван Хёнджин, — произнес он, и его голос прозвучал громче, чем он хотел. — Добро пожаловать в «Цербер».       Новый боец медленно, почти лениво кивнул. Он не произнёс ни слова.       Его молчание было оглушительным. Оно поглотило все остальные звуки, заполнило собой пространство, стало тяжелее любого крика.       Феликс смотрел понимающе, слегка сжимая ладони, испещрённые шрамами, он чувствовал и разделял боль Хёнджина. Сынмин излучал волны неприкрытой враждебности, его губы были сжаты в тонкую белую ниточку. Чонин выглядел почти таким же равнодушным, как и сам Хван. Чанбин встречал взгляд Хёнджина с полуулыбкой, пытаясь расположить к себе парня с первых минут. Джисон смотрел на носки своих кед, казалось, что происходящее его вообще мало волнует, но об обратном говорили его пальцы, нервно сжимающие края спортивной куртки.       Тишина в спортзале была невыносимой. Она затягивалась, становясь плотной и густой, как предрассветный туман над болотом. Она давила на барабанные перепонки, наполняя пространство между бойцами незримым напряжением. Даже привычные звуки, доносящиеся из коридора, и ровный гул вентиляции казались инородными в этой гнетущей атмосфере. Воздух сопротивлялся первому слову, первому движению, которое могло нарушить это хрупкое, опасное равновесие.       Первым не выдержал Феликс. С его открытого лица слетела маска озадаченности, сменившись искренним, хоть и немного натянутым, участием. В глубине его добрых глаз читалась тревога — он, как никто другой, понимал, что значит носить шрамы и в себе, и на себе, и неизвестно, какие причиняли бОльшую боль. Он сделал шаг вперёд, его привычная импульсивность сейчас была приглушена осторожностью, словно он приближался к дикому зверю, затаившемуся в углу.       — Ну, раз уж ты с нами, в нашей команде, давай начнём с простого, — его голос прозвучал нарочито бодро, в тщетной попытке рассеять гнетущую атмосферу. — Спарринг-ринг . Покажешь, на что способен? Без оружия, чистая техника.       Хёнджин медленно перевёл на него свой пустой, бездонный взгляд. Казалось, он не столько слышал слова, сколько считывал вибрации в воздухе, сканируя лицо Феликса, изучая каждую черту, каждое микровыражение. Это был безжалостный, аналитический взгляд профессионального киллера, оценивающего цель. Затем, без тени эмоций, он кивнул. Один раз, коротко и отрывисто.       Хёнджин развернулся и направился к матам, его движения были плавными, почти эфемерными, словно он не касался резинового покрытия пола, а скользил над ним. Так двигаются призраки, танцоры и убийцы.       Минхо скрестил руки на груди, прислонившись к прохладной бетонной стене, испещрённой сколами и царапинами. Его командирское «я» требовало холодно оценить нового бойца, разложить по полочкам его потенциал и слабые стороны. Но внутри всё сжималось в тугой, тревожный узел. Что ожидать от «принцессы», пока было загадкой, и эта неизвестность беспокоила его куда больше, чем откровенная враждебность.       Противником Хёнджина вызвался стать Чонин. «Джокер» снял наушники, и тишину на мгновение разорвали приглушённые звуки японского рока. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах вспыхнул холодный, хищный интерес, словно он учуял достойную добычу.       Они заняли позиции в центре матов, под ярким светом люминесцентных ламп, отбрасывающим резкие тени. Контраст был разительным: мощный, собранный Чонин, чьи мышцы играли под обтягивающей грудь майкой, и худощавый, почти хрупкий Хёнджин, чьё тело совершенно утонуло в мешковатой одежде.       Казалось, исход предрешён.       Но Минхо, повидавший за свою жизнь всякое, сжал руки под мышками чуть сильнее. Он был уверен, что их новый боец полон сюрпризов. И интуиция подсказывала, что сюрпризы эти будут далеко не самыми приятными.       — Начинайте, — коротко кинул Минхо, и его голос гулко отозвался в почти пустом зале.       Чонин атаковал первым — резко, технично, без лишнего размаха. Прямой удар в корпус, быстрый и точный, как бросок кобры. Но Хёнджин не стал блокировать или уворачиваться в привычном понимании. Он уступил. Его тело отпрянуло назад с неестественной, почти змеиной пластикой, пропуская разрушительную силу удара мимо себя, и в следующее мгновение, используя инерцию Чонина, провёл молниеносный бросок через бедро. Это не была грубая сила. Это была чистая физика, доведённая до инстинкта.       Чонин, не ожидавший такого развития событий, с глухим, тяжёлым стуком оказался на лопатках на матах, поражённо выдохнув воздух с сиплым звуком.       В зале повисло ошеломлённое, гробовое молчание, нарушаемое лишь тяжёлым дыханием Чонина. Даже Сынмин, стоявший в стороне со скрещёнными руками, перестал излучать волны негодования. Его губы плотно сжались, а глаза, обычно полные пренебрежительной усмешки, сузились, выражая неподдельный профессиональный интерес.       Чонин вскочил на ноги с кошачьей ловкостью, но на его обычно невозмутимом лице промелькнула вспышка чистой, нефильтрованной ярости. Адреналин бил наотмашь по вискам, затуманивая разум, но многолетний тренинг взял верх. На этот раз он действовал осторожнее, вывереннее, пробуя серию быстрых, хлёстких ударов, предназначенных для того, чтобы пробить самую жёсткую защиту.       Хёнджин парировал их с пугающей, почти механической легкостью. Его движения были не просто отточенными. Они были… эргономичными. В них не было ни капли лишней суеты, ни миллиметра лишней амплитуды. Каждый блок, каждый уклон был рассчитан с математической, бездушной точностью. Он не атаковал, только защищался, и эта пассивная защита была прочнее и неприступнее любой брони.       И вдруг, в середине очередной комбинации Чонина, Хёнджин застыл. Его взгляд, до этого цепкий и острый, внезапно расфокусировался, помутнел, а затем упёрся в какую-то точку на серой бетонной стене за спиной Минхо. Его руки безвольно опустились по швам. Он стоял, абсолютно неподвижный, выпавший из реальности, полностью игнорируя опасную, открытую брешь в своей защите.       Чонин остановился, его занесённый для удара кулак замер в считанных сантиметрах от челюсти Хёнджина. Он обернулся на Минхо с немым, растерянным вопросом в глазах. Ситуация стремительно выходила из-под контроля, теряя все черты нормальности и привычного тренировочного процесса.       Хёнджин не реагировал на внешние раздражители. Он смотрел в пустоту, его зрачки расширились, чернота почти поглотила радужную оболочку. Дыхание стало поверхностным, частым и рваным, свистящим в тишине. По его лицу, обычно застывшему в маске равнодушия, пробежала болезненная судорога. Он медленно, почти как робот, поднял руку и кончиками пальцев коснулся багрового шрама на своей щеке. Это был не осознанный, рефлекторный жест — болезненный спазм памяти, вырвавшийся наружу.       Минхо холодно констатировал про себя, что у Хёнджина начиналась паническая атака, чувствуя, как у него самого сжимается желудок. Вид зала, звуки ударов, запах пота и напряжения — что-то, какая-то мелочь, выдернуло парня из настоящего и швырнуло обратно в его персональный ад. Нужно было действовать быстро, решительно, пока ситуация не достигла точки невозврата и не нанесла Хёнджину ещё более глубокую психологическую травму.       — Всё, достаточно! — твёрдо, по-командирски, сказал Минхо, нарушая давящую тишину. Он быстрыми шагами подошёл к Хёнджину, но не стал его хватать или трясти.       — Хёнджин, смотри на меня. Дыши. Глубоко. Считай до десяти, — его голос был твёрдым, но без агрессии. Он осторожно положил ладонь на правую, неповреждённую щёку Хёнджина, слегка сдавив кожу, чтобы через тактильное ощущение вернуть его в реальность.       Его голос и касание, кажется, достигли сознания Хёнджина, пробившись сквозь толщу кошмара. Тот медленно, тяжело моргнул, сделал глубокий, сдавленный вдох, затем выдох, зажмурился, словно прогоняя видения, а затем снова открыл глаза. Пустота в них никуда не делась, но взгляд постепенно приобрёл осознанность. Он перестал трогать свой шрам, опустил руку и отступил на шаг, его лицо снова застыло в привычной маске равнодушия. Словно ничего и не произошло.       Чонин тоже отступил, его взгляд, полный боевого азарта, сменился настороженным, невольным уважением, смешанным с глубоким недоумением и даже лёгкой жалостью. Он видел многое, но такое — впервые.       — Спарринги продолжаем в обычном режиме, — Минхо обвёл взглядом команду, ловя на себе самые разные эмоции — от озадаченности до сочувствия. — Чанбин, возьми Хёнджина на себя. Потягайте железо, потренируй его на тренажёрах, но пока без прямого контакта. Сегодня он больше ни с кем не дерётся.       Минхо ещё раз окинул взглядом свой отряд, в который ворвался чужой, искалеченный шторм, — и уверенным, быстрым шагом направился к выходу. Впереди его ждал отчёт, дневник наблюдений и тяжёлое, неприятное осознание: самая сложная миссия в его жизни только что началась. И врагом в ней были не террористы, а бездна в глазах нового бойца и раскол, который он мог принести в его отлаженную, хрупкую семью.

***

      Джисон давно перестал понимать сложное уравнение собственной жизни. Каждое утро он просыпался с потерянным и щемящим чувством, будто пытался собрать рассыпавшийся пазл в полной темноте. Осознание того, что его чувства к Феликсу давно перешли все мыслимые границы дружбы, пришло внезапно и бесповоротно — в тот самый день, когда он впервые увидел его на тренировочном полигоне. Тогда Феликс, смеясь, снимал защитный шлем, и солнечные лучи играли в его влажных от пота волосах. В тот миг что-то в душе Джисона сломалось и перестроилось навсегда.       Свою ориентацию он никогда не скрывал — в их мире, пахнущем порохом и смертью, такие вещи казались мелкими и незначительными. Но и не выставлял напоказ, предпочитая оберегать свои чувства, как хранят самое ценное оружие.       Феликс же стал его личной, прекрасной пыткой. Он существовал где-то на периферии сознания Джисона, всегда находясь в радиусе досягаемости — со своей ослепительной улыбкой, готовый в любой момент подставить плечо, предложить помощь, разрядить напряжённую атмосферу какой-нибудь абсурдной шуткой. Его забота была тёплой, искренней, но без той трепетной интимности, которой так жаждала изголодавшаяся душа Джисона. Солнечный свет Феликса был общим, для всех, а ему хотелось личного, сокровенного огня, предназначенного только для него.       И парадоксальным образом этих двух противоположностей стало неудержимо тянуть друг к другу. Два полюса — взрывной, социальный Феликс, заряжавший энергией всё пространство вокруг себя, и замкнутый, цифровой отшельник Джисон, предпочитавший виртуальные миры реальным, — начали проводить вместе почти всё своё свободное время. Их связывала необъяснимая жажда экстрима, глубокая потребность заглушить внутренних демонов мощными выбросами адреналина.       Феликс лихо гонял на своем тюнингованном мотоцикле — стальном звере, ревущем на всю округу, — а Джисон был только рад этому сладкому безумию. Для него не существовало лучшего ощущения, чем встречный поток ветра, бьющий в лицо с такой силой, что на глазах выступали слезы; чем низкая, хищная вибрация мощного мотора, заставлявшая ликовать каждую клеточку тела; чем горячее, упругое тело Феликса под его дрожащими ладонями, когда он был вынужден обнимать его за талию, прижимаясь грудью к его спине, чувствуя каждый напряжённый мускул.       В эти моменты ему не нужно было притворяться, не нужно было носить маску — можно было просто закрыть глаза, вжать пальцы в потрёпанную кожанку друга и полностью раствориться в этом неосязаемом, опьяняющем урагане скорости и запретных чувств.       Их совместные вылазки в парк аттракционов стали чем-то вроде священного ритуала, побегом от суровой реальности. Они пренебрежительно обходили все спокойные семейные карусели, их неудержимо влекло к самым высоким, самым опасным конструкциям, где голова кружилась не от высоты, а от головокружительной свободы падения.       Они орали как сумасшедшие, когда их швыряло вниз с американских горок, и их крики — один беззаботный, другой сдавленный — сливались в единый, дикий, освобождающий вопль, заглушающий все тревоги. И едва вагонетка, скрежеща, останавливалась, они, еще дрожащие от пережитого ужаса и восторга, с пересохшими горлами и бешено колотящимися сердцами, хватали друг друга за руки — ладонь Феликса была небольшой и твёрдой, ладонь Джисона — тонкой и холодной — и бежали покупать билеты снова и снова, словно пытаясь достичь какого-то недосягаемого пика, за которым вся вселенная наконец обрела бы смысл.       Их мир, этот хрупкий карточный домик, построенный из скорости, громких криков и украденных в полумраке взглядов, рухнул в один миг, рассыпаясь в прах. Резкую, кровавую линию между «до» и «после» провела та самая, предпоследняя, проклятая миссия.       Джисон, как всегда, находился на своем удалённом командном пункте, в нескольких километрах от эпицентра бойни, наблюдая за миром через холодные линзы камер наблюдения и бесконечные потоки данных на множестве мониторов. Он видел всё. Слишком много.       Видел, как Феликс, сосредоточенный и неестественно хладнокровный, работал со взрывчаткой на особо опасном участке, его пальцы быстро и уверенно перебирали разноцветные провода. Слышал его ровное, спокойное дыхание в общем канале связи.       А потом его цифровой мир взорвался в огне и хаосе. Перекрёстный огонь обрушился внезапно. Это была гениально простая, но смертоносная ловушка, которую по роковой случайности не досмотрела разведка.       Он видел, как ребята, крича и отстреливаясь, пытались прикрыть сапёра, как падали, поднимались и снова падали. Слышал искажённые статикой, полные отчаяния голоса, сдавленные команды Минхо, яростные проклятия Чанбина. И тот самый, оглушительный, навсегда врезавшийся в память звук — последний, хриплый выдох Юнсока в микрофон, обрывающийся на полуслове.       Потом воцарилась звенящая, давящая тишина, прерываемая лишь треском помех на линии. А через мгновение донёсся слабый, прерывистый, полный боли стон Феликса. От этого звука сердце Джисона остановилось, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать.       Вертолёт эвакуации стал логичным, ужасающим продолжением ада на земле. Оглушительный, ни на секунду не прекращающийся гул лопастей, въедливый, тошнотворный запах крови, пороха и пота, крики его товарищей по команде — всё это слилось в одну дикую, невыносимую какофонию.       И посреди этого хаоса сидел Джисон, его длинные, привыкшие к клавиатуре пальцы дрожали не от работы с кодом, а от всепоглощающего, животного ужаса. Он с безумной силой прижимал к себе хрупкую, безвольную фигуру Феликса, пытаясь передать ему хоть каплю своего тепла, своей жизни. Тело было неестественно лёгким и холодным, пропитанным липкой, алой влагой, которая проступала сквозь разорванную тактическую форму и пачкала руки Джисона.       Лицо друга, всегда такое живое, выразительное, за секунду способное сменить гримасу сосредоточенности на беззаботную улыбку, было мёртвенно-бледным, практически восковым. Белокурые, всегда немного растрёпанные волосы прилипли к запотевшему от холодной испарины лбу. Длинные, тёмные ресницы, которые он в шутку всегда называл «девичьими», лежали неподвижно и совершенно не подрагивали. Россыпь веснушек, которую Джисон тайно считал картой его личного счастья, была почти не видна под разводами грязи и запёкшейся крови.       И Джисон, стиснув зубы до хруста, но не в силах сдержаться, глухо, безнадёжно рыдал, прижимая к своей груди самое ценное, что у него было, чувствуя, как вместе с кровью Феликса из него самого медленно, неумолимо уходит жизнь, воля, желание бороться.       В тот кромешный, пропитанный болью и страхом миг, под оглушительный гул вертолётных лопастей, он с леденящей душу ясностью понял, что потерять его — значит потерять всё. Остаться в этом жестоком мире в одиночестве, с пустотой внутри, которую ничем уже будет не заполнить.       Феликс выжил. Произошло чудо, вырванное у смерти опытными, профессиональными руками лучших хирургов и реаниматологов, которых в срочном порядке нашёл полковник Бан. Но дело было не только в этом. Феликса держала на этом свете всепоглощающая, отчаянная любовь Джисона. Он стал тенью в больничной палате, проводя у кровати каждую свободную секунду, разговаривая с бессознательным телом, сжимая его холодную, неподвижную руку, вкладывая в эти прикосновения всю свою немую мольбу: «Останься. Вернись. Я не могу без тебя».       Следы той миссии навсегда отпечатались на теле Феликса. Его грудь и живот теперь покрывал причудливый, неровный рельеф из шрамов после множественных осколочных ранений — розовых, багровых, белёсых. Ладони, те самые ловкие, волшебные пальцы, что могли обезвредить любую взрывчатку, были испещрены более мелкими, но не менее отчётливыми отметинами от ожогов и осколков. Лицо украшал (или, как думал сам Феликс, уродовал) небольшой, но заметный шрам под левой бровью, похожий на след от капли кислоты.       После долгой, мучительной выписки из госпиталя, когда Феликс, бледный и исхудавший, с трудом передвигался на костылях, Джисон, не глядя на него, а куда-то в стену за его спиной, тихо и быстро протараторил: «Переезжай ко мне».       Феликс удивлённо вскинул брови, на его измождённом лице промелькнула тень усталой, но искренней улыбки. Он ничего не спросил — ни о причинах, ни о последствиях. Квартиру он снимал, своего собственного жилья у него не было, так что для сомнений или сожалений не оставалось места.       Но этот новый этап их жизни привнёс в их отношения ещё больше сюра и мучительной неопределённости. Их совместное существование стало странным танцем на грани интимности и отчуждения. Они могли бродить по дому Джисона полуголыми и голыми, их тела, одно — бледное и испещрённое шрамами, другое — медового цвета и гладкое, существовали в одном пространстве, соприкасались, пересекались.       Они могли натирать друг другу спины в просторной ванной, пар от воды скрывал смущение на одном лице и надежду на другом. Они без спроса таскали друг у друга футболки и худи, и ткань хранила тепло тела другого. Они часами лежали в обнимку на диване, смотря фильмы, но их прикосновения, несмотря на кажущуюся близость, оставались братскими, лишёнными заветного вожделения.       Но ночью они расходились по разным комнатам. Их повседневность была начисто лишена той самой, пусть даже самой простой, романтики, что отличает влюблённых: нежных прозвищ, украденных поцелуев на кухне, сплетённых пальцев во время прогулки.       Почти каждую ночь Джисон замирал в дверном проеме, глядя, как Феликс спит, разметав по подушке белокурые пряди своих волос. Его сердце разрывалось между желанием подойти, прикоснуться, признаться и леденящим страхом разрушить это хрупкое, иллюзорное счастье, этот странный, но такой дорогой сердцу союз.       А Феликс, казалось, был абсолютно удовлетворён таким положением вещей. Его любовь, если она и была, выражалась в заботе, в верности, в присутствии, но не в романтических жестах. Создавалось впечатление, что ему вообще не нужно было ничего, что выходило бы за рамки этой странной дружбы.       Особую боль Джисону причинял один ритуал. Каждое утро он с раздражением, переходящим в отчаяние, наблюдал, как Феликс с упрямым, сосредоточенным видом натягивает чёрные митенки или перчатки, тщательно скрывая шрамы на своих руках.       — Ликс, хватит это носить, — шипел Джисон, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Твои руки… они не могут быть безобразными. Они спасли столько жизней. Они по-прежнему самые изящные и красивые руки, которые я видел. А шрамы… — он делал паузу, пытаясь совладать с комом в горле, — шрамы украшают тебя, делают сильнее.       Феликс в такие моменты поднимал на него свой нечитаемый, отстранённый взгляд. В его глазах не было ни благодарности, ни злости. Лишь глубокая, непробиваемая стена, за которой пряталась целая буря не пережитых травм и страхов.       Он молча, с каменным выражением лица, упрямо мотал головой и продолжал своё дело, застёгивая последнюю кнопку на перчатке, наглухо пряча свои раны от всего мира. И от Джисона.

***

      После обеда Чанбин зашёл к Минхо в кабинет, постучав костяшками пальцев по косяку приоткрытой двери. Его мощная фигура на мгновение перекрыла свет из коридора.       — Тренировки закончились, ребята разошлись, — доложил он ровным, глуховатым голосом. — Хёнджин остался в зале. Говорит, хочет пресс покачать.       Минхо, не отрываясь от монитора, где строчки отчёта сливались в одно серое пятно, лишь кивнул.       — Понял. Спасибо, Бин.       Чанбин постоял ещё мгновение, словно хотел что-то добавить, но развернулся и ушёл, его тяжёлые шаги постепенно затихли в коридоре.       Минхо погрузился в рутину. Цифры, отчёты, формулировки — привычный щит от мыслей, которые так и норовили вернуться к утреннему эпизоду с Хёнджином. За монотонной работой он совсем потерял счёт времени. Когда он наконец оторвал глаза от экрана и помассировал затёкшую шею, то с удивлением обнаружил, что за окном уже сгущаются сумерки, окрашивая небо в грязно-лиловые тона. Последние лучи солнца цеплялись за верхушки дальних небоскрёбов, словно не желая уступать ночи.       Сохранив документ, он с глухим щелчком захлопнул крышку ноутбука. В тишине кабинета этот звук прозвучал неожиданно громко. Встал, разминая затекшие мышцы, и решил сходить в спортзал. Ноги сами понесли его к выходу из кабинета.       «Зачем?» — спросил он себя мысленно. Рационального ответа не было. Лишь смутное, давящее чувство, подпитанное утренними событиями, гнало его вперёд.       Спортзал встретил его звенящей, пугающей тишиной. Свет был приглушён, горела лишь треть ламп, и те мигали с неровным, раздражающим шипением, отбрасывая на стены и снаряды прыгающие, уродливые тени, придавая помещению вид декорации из фильма ужасов.       Воздух был тяжёлым, влажным и холодным. Механически, почти на автомате, Минхо начал наводить порядок: подвинул к стене разбросанные гири, ровнее уложил скомканные маты. Его движения были резкими, отрывистыми. И вдруг он замер, затаив дыхание.       Сквозь гул в ушах и тиканье старой проводки он различил другой звук — ровный, монотонный шум льющейся воды из душевых. Сердце ёкнуло, сделав в груди болезненный кульбит. Он знал расписание. Все отряды уже давно закончили занятия. Здесь не должно было быть ни души.       Его шаги в тяжёлых берцах звучали оглушительно громко в этой гробовой тишине. Они совпадали с учащённым, тревожным стуком собственного сердца. В раздевалке, в свете одной-единственной мигающей лампочки, он увидел на скамейке знакомые спортивные штаны и тёмное худи. Иррациональный страх застрял в горле комом. Он сглотнул, сделал несколько неуверенных шагов вперёд по скользкому кафельному полу и заглянул в проём душевых.       Увиденное заставило его кровь застыть в жилах.       Хёнджин сидел на коленях прямо на мокром кафеле в одной из кабинок. Его поза была неестественной, вымученной — прямая спина, ладони покорно лежали на бёдрах, голова была склонена так низко, что подбородок почти касался груди. Хлёсткие струи воды из душа били ему прямо в затылок и спину, заливая лицо и волосы, стекая по бледной, почти синюшной коже рук и торса. Он не двигался, не дрожал, не реагировал на звук шагов. Казалось, он превратился в статую, вмонтированную в кафель.       Воздух в душевой был ледяным, от него шёл пар. Вода явно была обжигающе холодной.       Минхо, не раздумывая ни секунды, повинуясь внутреннему инстинкту, шагнул под ледяные струи. Вода с силой ударила ему в лицо, залила глаза, моментально пропитала тактическую куртку и штаны. Тяжёлая, мокрая ткань облепила тело, в берцах с противным чавкающим звуком захлюпала вода. Но он не чувствовал холода. Лишь острое, всепоглощающее желание вытащить этого парня отсюда. Вытащить из его личного чистилища, в которое он снова провалился.       — Хёнджин, — голос звучал твёрдо и ровно, — слушай мой голос, цепляйся за него. Я знаю, что ты меня слышишь. Давай, встань, помоги мне.       Минхо медленно протянул руку, но не прикоснулся, замер в сантиметрах от плеча Хёнджина. Прикосновение могло спровоцировать непредсказуемую реакцию — вспышку паники или агрессии.       Хван не шевелился. Казалось, он вообще не дышал. Лишь тонкая, едва заметная дрожь пробегала по его мокрым плечам. Вода каскадом струилась по шраму на щеке, делая его ещё более багровым и явным.       — Хёнджин, — повторил он, заставляя свой голос звучать спокойно, несмотря на ледяную воду, стекающую за воротник. — Посмотри на меня.       Хёнджин вздрогнул, его пальцы судорожно сжались на коленях, но взгляд оставался прикованным к кафельному полу.       Минхо взял его под локоть, чувствуя, как тот напрягся, словно от удара током. Но не оттолкнул и позволил поднять себя на ноги. Ноги Хёнджина подкосились, и он едва не рухнул обратно, но Минхо успел подхватить его, взяв на себя часть веса. Удерживая Хвана одной рукой, Минхо регулировал напор и температуру другой.       Когда вода стала тёплой, Хёнджин вздрогнул и его безвольно висящие руки вцепились в плечи Минхо.       — Дыши, — снова сказал Минхо, обнимая в ответ и поглаживая по мокрым волосам. — Глубоко. Со мной. Вдох… выдох…       Минхо не отпускал его, чувствуя под пальцами ледяную кожу и напряжённые мышцы. Хёнджина трясло, он никак не мог согреться.       — Ты здесь, — повторял он, как мантру. — Ты в безопасности. Мы на базе, я рядом.       Хёнджин наконец поднял голову. Его глаза, огромные и тёмные, смотрели сквозь Минхо, в какую-то другую реальность. В них плескалась такая бездонная боль, что у Минхо сжалось сердце.       — Хо… лодно, — прошептал Хёнджин, и его голос был хриплым, сорванным, будто он долго не разговаривал или наоборот кричал без остановки. — Так… холодно…       — Я знаю, — тихо ответил Минхо. — Но это пройдёт. Сейчас согреемся.       Осторожно прислонив Хёнджина к прохладной кафельной стене, Минхо взял мочалку и щедро вылил на неё гель для душа с резким запахом хвои. Его пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, теперь с особой тщательностью растирали пену по ледяной коже Хёнджина — по рукам, покрытым сетью мелких шрамов, по впалому животу, по груди, где вместо одного соска застыл уродливый рубец, по грудной клетке, где можно было нащупать каждое ребро. Каждое движение было отмеренным, чётким, словно он пытался не только согреть Хёнджина, но и очистить его от невидимой грязи воспоминаний.       Аккуратно смыв пену тёплой водой, Минхо перекрыл кран. Наступившая тишина оглушила. В ушах стоял звон, смешанный с эхом льющейся воды. Руки предательски подрагивали, а мокрая одежда налипла на тело тяжёлой, холодной плёнкой.       Не говоря ни слова, Минхо аккуратно обнял Хёнджина за плечи — нежно, но достаточно крепко, чтобы вести — и развернул его в сторону раздевалки. Через некоторое время он усадил его на деревянную скамейку, почерневшую от времени, и достал из своего шкафчика несколько грубых, но чистых полотенец и запасной комплект тактической формы.       Накинув на плечи Хёнджина самое большое полотенце, он принялся стягивать с себя мокрую одежду. Движения его были резкими, быстрыми, отточенными годами службы — сбросить мокрые куртку, штаны, футболку, надеть всё сухое. Берцы с мокрыми шнурками потребовали дополнительных усилий, но он справился за считанные секунды.       Когда он закончил, его взгляд упал на Хёнджина. Минхо замер. Взгляд Хвана изменился. Пустота и ужас в его глазах отступили, уступив место горькому, выстраданному осознанию. Он сидел, кутаясь в полотенце, мокрые волосы липли ко лбу, а голова была откинута на холодную стену.       — Командир, я… — его голос сорвался, став хриплым шёпотом, полным стыда и боли. — Они… они лили на меня воду. Всё время. Ледяную. Казалось, это никогда не кончится. Час… может, больше. А потом…       Минхо быстро подошёл ближе, опустившись на корточки перед ним, чтобы быть на одном уровне.       — Не надо, — его собственный голос прозвучал тихо. Он положил руку на замотанное в полотенце плечо Хёнджина, ощущая лёгкую дрожь. — Не сейчас, не сегодня. Достаточно для тебя потрясений.       Минхо пододвинул ближе сложенные штаны и носки Хёнджина. То, что он сделал дальше, было лишено всякой субординации, это был чистый, безоговорочный жест заботы. Он взял ногу Хёнджина, всё ещё холодную и влажную, и бережно, почти с благоговением, вытер её полотенцем, промокнув каждый палец. Убедившись, что кожа сухая, он, придерживая щиколотку, с нежностью, которой, казалось, в нём не могло быть, одел сначала один носок, потом второй. Затем, одним плавным движением, натянул на его ноги спортивные штаны. Подтянув их, он одел на него футболку, поправил воротник, а сверху накинул худи.       Финальным штрихом он бережно взял его ногу, просунул в кроссовок и начал зашнуровывать — не спеша, с особым старанием, будто совершая важный ритуал. То же самое было проделано и с другой ногой. Затянув последний узел, он похлопал по голенищу и наконец, выпрямился во весь рост, чувствуя, как отзывается болью в спине напряжение последних минут.       Всё это время Хёнджин молчал, заворожённо наблюдая за руками командира. Его собственная беспомощность больше не вызывала стыда, он испытывал лишь щемящее чувство благодарности, такое острое, что перехватывало дыхание.       И когда Минхо поднял взгляд, он увидел, как по щеке Хёнджина, проложив путь рядом с тем самым шрамом, скатилась одна-единственная слеза, смешиваясь с каплями воды, оставшимися на коже.       Минхо протянул руку. Его ладонь была покрыта шрамами и мозолями, но в этот момент казалась удивительно надёжной.       — Пойдём, Принцесса, — его голос прозвучал тихо, почти вкрадчиво, но в нём не было и тени насмешки. Только странная, неожиданная нежность, которую он давно запретил себе чувствовать.       Хёнджин медленно поднял глаза, встретившись с тёмным, непроницаемым взглядом командира. В его собственных глазах плескалось смятение и неуверенность.       — Куда? — прошептал он, и в этом одном слове слышалось столько потерянности, что у Минхо сжалось сердце.       Тот не отвёл взгляда, его ладонь всё так же была раскрыта в приглашающем жесте.       — Домой, — прозвучал спокойный ответ.       И в этом простом слове, произнесённом с такой твёрдой уверенностью, вдруг нашлось место для чувств, которые Хёнджин давно забыл. Он медленно, почти неверяще, поднял свою руку и вложил её в протянутую ладонь. Пальцы Минхо сомкнулись вокруг его холодных пальцев — крепко, но не сильно сжимая.       Впереди предстояла тяжёлая ночь.