Без обещаний вернуться

***

      Дождь не просто хлестал — он бил в грязные, заплывшие наслоениями жира и копоти окна «Свиной головы» сплошной ледяной стеной. Мир за стеклом превратился в абстрактное месиво серых и коричневых мазков, как будто неведомый великан размазал по холсту всю грязь Хогсмида. Внутри царил не просто полумрак — это была сущность темноты, впитавшаяся за века в каждую трещину почерневших балок, в каждую пору засаленных стен. Воздух был густым и вязким, пропитанным до одури тройным коктейлем: кислым перегаром прокисшего эля, сладковатой гнилью старого, мокрого дерева и острым, звериным смрадом, словно где-то в углу гнила невычищенная туша. Аберфорд Дамблдор казался неотъемлемой частью этого пейзажа разложения. Его седая борода сливалась с засаленным фартуком, а сам он, как мрачный истукан, с тупым упорством тер один и тот же замутненный стакан тряпкой, которая давно превратилась в комок грязи и жира.       Резкий скрип двери разрезал удушливую тишину, впустив не просто порыв, а ледяной клин сырого ветра, который взметнул пепел из камина и заставил коптящие свечи на стойке бешено заплясать. Два силуэта, закутанные в плащи, насквозь пропитанные дождем и тяжелые, как саваны, проскользнули внутрь. Они замерли у входа, недвижимые и настороженные, сканируя помещение сквозь низко надвинутые капюшоны. Полупустота была зловещей: пара магизоологов в углу, чьи головы уже бессильно клонились к столу в пьяном забытьи, да сам Аберфорд — мрачный страж этого царства тлена.       — Эй! — рявкнул Аберфорд, не отрывая помутневшего взгляда от стакана. Голос его был как скрип ржавых петель. — Закрыто. Идите своей дорогой. Пока целы.       Один из силуэтов — пониже, но сжатый, как пружина — шагнул вперед. Капюшон слегка съехал, открыв прядь каштановых волос, слипшихся от влаги и грязи, и пару глаз. Глаза, усталые до немоты, но горевшие в полутьме холодным, неукротимым интеллектом и отчаянной решимостью.       — Мистер Дамблдор, — произнесла Гермиона. Тише шелеста крыс за плинтусом, но с такой четкостью, что слово врезалось в тишину, как нож. — Нам нужна помощь. Отчаянно.       Аберфорд медленно, словно преодолевая огромное сопротивление, поднял голову. Его голубые глаза — столь же пронзительные, как у брата, но лишенные всякого тепла, всякой магии, лишь холодная оценка и слой вековой усталости — скользнули по ним. Задержались на исхудавшем, бледном лице Гермионы, с тенями под глазами глубокими, как пропасти. Перешли на фигуру Гарри, чье лицо все еще скрывал капюшон, но по напряженной позе, по сжатым кулакам читалось предельное изнеможение и готовность к удару.       — Грейнжер, — констатировал он, без тени удивления, как будто ожидал их годами. Взгляд его, тяжелый и безжалостный, упал на второго пришельца. — И Поттер. Дожили. — Он издал звук, средний между вздохом и хрипом, отложил стакан и тряпку с видом человека, принимающего неизбежное. — Пойдемте в подсобку. Здесь не место. Слишком… открыто.       Он повел их за стойку, в тесное помещение, где воздух был еще гуще и вонючее. Запах солода и хмеля боролся и проигрывал смраду плесени, крысиного помета и старой ржавчины. Бочки и ящики, покрытые липкой пленкой грязи и паутины, теснились так, что едва можно было развернуться. Аберфорд захлопнул дверь, отрезав последние клочки света из паба, и зажег крошечную масляную лампу. Ее желтоватое, дрожащее пламя отбрасывало гигантские, пульсирующие тени на стены, превращая знакомые предметы в чудовищные очертания. Гарри резко сдернул капюшон. Его лицо было страшным свидетельством пережитого: резко очерченные скулы, ввалившиеся щеки, глубокие, синевато-фиолетовые тени под глазами, которые горели лихорадочным огнем. Свежий шрам на щеке — рваный, еще воспаленный след от драконьего когтя — казался клеймом.       — Хогвартс, — выдохнула Гермиона, едва щелкнул замок. Она сбросила промокший плащ, и ее тело содрогнулось мелкой дрожью — от холода, от напряжения, от нечеловеческой усталости. — Нам нужно попасть внутрь. Незаметно. Быстро. Связь… — Она судорожно порылась в кармане и достала теплый янтарный осколок Пепельного Пера. Он тускло мерцал в слабом свете лампы. — …почти мертва. Магия замка искажает сигнал, патрули Пожирателей сканируют эфир… Мы послали сигнал Рону, но ответа нет. Не знаем, дошло ли, жив ли он… Вы… вы помогали раньше. Передавали вещи. Знаете пути? Любые лазейки?       Аберфорд изучал их. Его лицо, изборожденное морщинами и покрытое слоем вечной грязи, оставалось каменной маской, но в глубине глаз, в мимолетном сужении век, мелькнуло что-то — не сочувствие, нет. Скорее, усталое сожаление о бесполезности слов.       — Помогал, — проскрипел он, звук будто шел из самой глотки. — Пока была хоть тень возможности. Пока старый Снейп хоть как-то прикрывал спины, пока Алекто и Амикус Кэрроу не свили себе гнездо в каждом закоулке, не опутали все паутиной страха. — Он мотнул головой в сторону замка, невидимого за стенами и ливнем. — Теперь? Забудь. Крысы не проскочут. По периметру — новейшие детекторы темной магии. Чуют любую постороннюю ауру, любое волнение магического поля за милю. Патрули — не только Пожиратели, но и гоблины, которых Яксли привез. Злющие, хитрожопые твари. Чуют металл заклинаний за версту, ложь — по запаху пота. Каждый камин прослушивается Финитом Инкенсоумом, каждый тайный ход, о котором я знал… — он сделал паузу, — …завален камнями, заминирован проклятиями или под неусыпным оком. Даже привидения стали ушами Кэрроу. — Он хрипло закашлялся, долго и мучительно. — Ваш Уизли… если он еще на свободе и не выплюнул все кишки под «Круциатусом» — молодец. Но канал мертв. Я ничего не могу передать. Ничего не могу принять. Рисковать — значит подписать смертный приговор тем немногим, кто еще там держится. Их и так остались единицы.       Гарри сжал кулаки так, что костяшки побелели. Отчаяние, холодное, липкое, как туннельная грязь, подкатило к горлу, сдавило грудь.       — Значит… нет пути? — Голос его был хриплым, надтреснутым, как после недели крика. После Гринготтса, после дракона, после ледяного озера… И вот здесь, в нескольких милях от цели, упереться в глухую, неприступную стену?       — Я не говорил, что нет пути, — огрызнулся Аберфорд, и в его голосе вдруг прорвалась старая, знакомая Гарри искра — не доброта, а вызов. Искра Дамблдора, на миг проглянувшая сквозь толщу грязи и цинизма. — Говорил, что я не могу помочь. Мои каналы перерезаны. Но раз уж вы сумели обчистить самое охраняемое хранилище Гринготтса и удрать на полудохлом украинском железнобрюхе… может, и в свою проклятую школу пробьетесь? Только тихо. Очень тихо. И не задерживаться тут. Меня… проверяют. Регулярно.       В этот момент на стене подсобки, за ящиком с пустыми бутылками, покрытыми липким налетом, зашевелился старый, почерневший от копоти и жира портрет. На нем была изображена юная девушка с невероятно грустными глазами — Ариана. И из этого портрета, сквозь вековой слой пыли и копоти, донесся едва слышный, сиплый, словно скрежещущий шепот:       — Абер… форд? Тут… кто-то… застрял…       Аберфорд вздрогнул так, что лампа задрожала, тени заплясали безумно. Его рука молнией метнулась под стойку — туда, где явно лежала палочка. Гарри и Гермиона вскинули свои, сердцебиение заглушило все звуки мира. Портрет Арианы неестественно дернулся, покосился, будто кто-то с другой стороны отчаянно толкал его ногой. Затем он приоткрылся с жутким скрипом, как давно не смазанная дверца, и из темного, зияющего проема за ним вывалился, а точнее — рухнул человек.       Он грохнулся на грязный пол подсобки с глухим стуком, отплевываясь от клубов пыли и паутины, в которой запутался. Он был в изодранной, грязной до неузнаваемости мантии цвета гриффиндорского бордо, теперь больше похожей на бурую тряпку. Рыжие волосы слиплись в грязные сосульки, потеряв всякий цвет. Лицо — исхудавшее, землисто-серое, с синевато-желтыми синяками под глазами и свежими, сочащимися сукровицей ссадинами на скуле — было неузнаваемо на мгновение. Но глаза… широко распахнутые, ясные голубые глаза, полные дикого, почти истерического облегчения и безумной, копившейся неделями усталости, были знакомы до боли.       — Рон! — выдохнули Гарри и Гермиона в унисон, бросаясь к нему, забыв на секунду об осторожности.       Рон Уизли поднялся на колени, отряхиваясь с видом человека, только что вылезшего из самой глубины сточной канавы. Каждый его жест выдавал боль.       — Клянусь всеми бородами Мерлина, — он хрипло закашлялся, выплевывая комок черной паутины. — Этот проклятый туннель… хуже, чем чистить Августовские котлы голыми руками во время чумы слизней! Я как… как та самая свинья на вывеске, только прополз через ее кишки! — Он поднял голову, его взгляд скользнул по изумленному, хмурому лицу Аберфорда и остановился на Гарри и Гермионе. Улыбка, широкая, безумная и невероятно радостная, озарила его грязное, избитое лицо. — А вот и звезды нашего позора! Грабители банков! Воздухоплаватели на драконьих крыльях! Решили, наконец, снизойти до скромной тюрьмы, где я тут тщетно пытаюсь не сойти с ума и не попасть под Круцио от Кэрроу, который скачет как ужаленный, бесясь на вас? — Он попытался встать, пошатнулся, и Гермиона, подхватив его, почувствовала, как он дрожит от истощения. — Привет, — он хрипло выдохнул, обнимая ее одной рукой так крепко, как только хватало сил, а другую, дрожащую, протягивая Гарри. — Рад, что вы целы. Хотя после утреннего выпуска «Пророка» я лет пять жизни потерял. Теперь рассказывайте, какого демона вы решили явиться сюда? И какого дракона мы будем оседлывать на сей раз? Потому что выйти тем же путем… — он мотнул головой в сторону едва прикрытого, шепчущего портрета Арианы, из-за которого тянуло смрадом сырости и тлена, — …я не советую. Я еле пролез. И пахнет там, как в берлоге у тролля после недельной попойки.       Тепло встречи в закопченной, вонючей подсобке было острым и хрупким, как первый глоток обжигающего чая после долгих часов на ледяном ветру. Рон, все еще отряхивающий липкую паутину с плеча и морщащийся от вкуса плесени и пыли на языке, ухмыльнулся до ушей, но в этой улыбке читалась глубокая усталость и огромное облегчение.       — Ну, хоть целые, — пробурчал он, шлепнув Гарри по плечу со всей силы, отчего тот невольно качнулся. — Когда прочитал про дракона, представлял вас плоскими, как блины, на тротуаре. А вы, оказывается, просто решили устроить грандиозный въезд в учебники истории. Зачет. — Он повернулся к Гермионе, его ухмылка смягчилась, в глазах появилось что-то нежное и тревожное. — А ты, умница, Империус на гоблина… Я б не рискнул. Мозги бы ему вывернуло наизнанку, а тебя бы разорвало на части от обратки.       Гермиона покраснела, но улыбнулась устало, кивнув. Гордость за удачу смешивалась со стыдом за риск.       Гарри схватил Рона за плечо, крепко сжав. В его зеленых глазах, запавших и обведенных синевой, отразилось все — ад Гринготтса, ледяная бездна озера, гнетущий страх за друзей и это щемящее, огромное облегчение сейчас.       — Ты… ты не представляешь, как мы рады тебя видеть, — выдохнул Гарри. Его взгляд скользнул по синякам и воспаленным ссадинам на лице Рона, по неестественной худобе. — Что там творится? Как они? Невилл? Джинни?       — Держатся, — быстро ответил Рон, его взгляд стал острым, серьезным. — Как скала. Невилл… он другой после всего. Жестче. Хитрее. Джинни рисует карикатуры, от которых у Кэрроу глаза на лоб лезут и вены на висках пульсируют. Фред с Джорджем… — Он усмехнулся, но без прежнего веселья. — …устроили вчера «эпидемию чихающего порошка» в столовой у Пожирателей. Половина охранников выбыла на сутки. Но… — Его лицо снова помрачнело, как туча. — Цена растет. Каждый день.       Аберфорд, наблюдавший за сценой воссоединения с привычной мрачной невозмутимостью старых камней, хмыкнул. Звук был похож на перекатывание камня в пустой бочке.       — Рад, что моя оценка обстановки совпадает с реальностью, — проворчал он. Он подошел к закопченной полке, достал грязную бутылку с мутной, маслянистой жидкостью и три не первой свежести стакана с засохшими разводами. — На, согрейтесь. Не огненная вода, но кровь разгонит, ноги от холода отведет. — Он налил понемногу в стаканы, протолкнув их через заваленный хламом стол к троице. — Выглядите, как смерть, переодетая в лохмотья после драки в свинарнике. Пейте. И убирайтесь отсюда. Чем быстрее, тем лучше. Меня… посещали. С вопросами. Настойчивыми.       Гарри и Гермиона машинально взяли стаканы. Жидкость внутри пахла резко, лекарственно, с оттенком горелой резины. Они сделали по маленькому, осторожному глотку — обжигающее тепло разлилось по телу, прогоняя ледяную дрожь, но оставляя неприятное послевкусие. Рон сморщился, как от уксуса, но тоже проглотил.       — О, Кэрроу действительно расцвел пышным цветом после вашего банковского дебоша, — фыркнул Рон, потирая бока, где явно были старые ушибы. — Как сорняк после дождя. Теперь каждый чих — повод для «Веселья». Но держимся. — Он кивнул Аберфорду, выражение лица стало серьезным, почти уважительным. — Спасибо, мистер Дамблдор. За все. За передачу зелий, еды… Пока могли. Это… много значило.       Аберфорд хмыкнул, подливая себе в стаканчик чего-то еще более мутного из-под стойки.       — Капля в море. А теперь море вышло из берегов и смыло мост. — Он отхлебнул, поморщился, будто глотал кислоту. — Снейп… он как призрак. Иногда мелькнет, прикроет взглядом или невнятным замечанием. Но сейчас… его авторитет трещит по швам. Кэрроу рвется доказать свою значимость Тому. А гоблины Яксли… — Он махнул рукой с выражением глубочайшего отвращения. — Крысоловы отменные. Чуют заговор за милю. Ваш путь обратно — единственная ниточка. И то… — Он посмотрел на приоткрытый портрет Арианы, из-за которого тянуло сыростью, затхлостью и чем-то гнилостным. — …ее скоро перережут. Будьте осторожны. Как тени. И не задерживайтесь. Каждая минута — риск.       Гермиона кивнула, ее лицо стало сосредоточенным, как перед сложнейшим заклинанием.       — Мы не можем. Осталось… — Она понизила голос до едва слышного шепота, хотя Аберфорд явно знал больше, чем показывал. — …два. Нагайна. И… — Она посмотрела на Гарри.       — Диадема Рэйвенкло, — тихо, но отчетливо закончил он. Шрам на лбу едва заметно, но ощутимо кольнул при упоминании змеи. — Она здесь. В Хогвартсе. Где-то. Ее нужно найти. Быстрее, чем Он поймет, что мы здесь. Быстрее, чем он почувствует потерю.       Рон присвистнул, но без прежней бравады. В его глазах читалась тяжесть задачи и понимание смертельной опасности.       — Диадема? Ту самую, что была утеряна? Прямо в замке? Ну, конечно. Где ж еще прятать свои гребаные безделушки смерти, как не в родной школе? Логика гения, ничего не скажешь. — Он вздохнул, потер переносицу. — Ладно, хоть поле поисков знакомое. Комната Требований, чердаки, астрономическая башня, запретная секция… Всё обшарим. Если, конечно, Кэрроу не превратит нас в пыль раньше или гоблины не учуют. Пойдемте, пока туннель не завалило окончательно, или Аберфорда не обыскали с гоблинскими щупальцами. Этот запах… — Он брезгливо сморщил нос, глядя на темный, зияющий проем за портретом. — …лучше переживать по дороге. Здесь уже воняет тревогой.       Они попрощались с Аберфордом короткими, краткими кивками — слова были излишни и опасны. Рон первым, с привычной уже осторожностью, протиснулся в узкий проем за портретом Арианы. Гермиона — за ним, ее плечи задели края рамы. Гарри бросил последний взгляд на Аберфорда. Тот уже снова уткнулся в свой стакан, его сгорбленная фигура в дрожащем свете лампы казалась изваянием вековой усталости и обреченности, вросшим в этот грязный угол.       — Спасибо, — тихо, но внятно сказал Гарри. Аберфорд не повернулся, лишь резко махнул рукой — убирайтесь, мол, нечего тут болтать.       Туннель оправдал и превзошел репутацию «свиной берлоги». Он был не просто низким и тесным — он был угнетающим. Идти приходилось согнувшись в три погибели, голова задевала потолок, покрытый липкой, холодной слизью и свисающими корнями, похожими на щупальца. Стены, изъеденные влагой, были скользкими и липкими на ощупь, от них тянуло запахом гниющей органики. Пол, неровный, покрытый слоем вязкой, чавкающей грязи неизвестного происхождения, постоянно норовил выбить ноги из-под тела. Воздух стоял спертый, мертвый, пропитанный до тошноты тройной вонью: кислой плесенью, сырой, могильной землей и зловонием, напоминающим гниющее мясо и испражнения крупного зверя. Каждый шаг, каждое движение сопровождалось противным чавканьем или скрипом. Давление стен и потолка было почти физическим, вызывало клаустрофобию.       — Так, рассказывайте, пока не задохнулись или не соскользнули в эту жижу, — прошипел Рон впереди, продираясь сквозь особенно густую завесу липкой паутины. — Как вообще выжили после дракона? «Пророк» вопил, что вас сбили над озером. Что там было на самом деле?       — Почти сбили, — ответила Гермиона, спотыкаясь о скользкий корень. Гарри едва успел поддержать ее за локоть. — Рухнули в озеро на севере. Ледяное. Чудом выбрались. И… — Она сделала паузу, переводя дух в спертом воздухе. — …мы уничтожили Чашу. Мечом Гриффиндора. В пещере.       Рон остановился так резко, что Гермиона врезалась в него спиной.       — Уничтожили? — Его шепот прозвучал как сдавленный крик в гнетущей тишине туннеля. Эхо странно исказило его. — Так вот откуда этот… душераздирающий вопль? Несколько дней назад? Весь замок аж подпрыгнул! Кэрроу аж разбил свою любимую серебряную кружку! Говорили, Волан-де-Морт взбесился где-то далеко? Это был… он? Он почувствовал?       — Да, — тихо, но с силой сказал Гарри. Он ощутил эхо той нечеловеческой боли в своем шраме, холодную волну страха. — Он почувствовал. Это было… всепоглощающе. Как будто мир рухнул.       — Значит, Чаша — готово, — Рон продолжил путь, его голос звучал сдавленно, но в нем зазвучала стальная нить надежды. — Кольцо, медальон, чаша… Осталось два. Змея и диадема. — Он шумно, как пловец, выдохнул спертый воздух. — Почти. Почти, черт возьми. Почти.       Они шли молча несколько мучительных минут, борясь с теснотой, грязью и удушьем. Потом Гарри, отдирая рукав от какой-то липкой массы на стене, спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но не скрывая тревоги:       — А… Малфой? Паркинсон? Забини? Они… держатся? Живы?       Рон громко, с презрением фыркнул, эхо фырканья разнеслось по туннелю.       — Малфой? — Он закатил глаза так выразительно, что это было видно даже в кромешной тьме по его силуэту. — О, наш любимый бледный принц Слизерина? Живее всех живых. Ходит с таким видом, будто проглотил сливочное мороженое, посыпанное пеплом. Полезный, не спорю, — добавил он нехотя, признавая факт. — Его инсайдерская информация пару раз спасала шкуру. Особенно про ту облаву на Уолдшир — успели эвакуировать полдеревни. Но… — Рон понизил голос до предельного шепота. — …он крепко попал под раздачу несколько раз. А после Гринготтса… Кэрроу не церемонится, даже со слизеринцами, если заподозрит хоть тень сомнения. Пару раз его «допрашивали» лично. С применением. Выглядел потом… как выжатый лимон. Но держится. Как и Панси с Блейзом. Панси — наш главный «ушной радар», слышит шепот за три коридора. Блейз — мастер по «случайным» поломкам гоблинских детекторов. Без них… — Он не договорил, но смысл висел в спертом воздухе. — Так что да, ваш бледный принц в строю. Пока. Хотя смотрит иногда на главный вход, будто ждет, что ты ввалишься с драконом прямо в Большой зал на следующем ужине.       Гарри ничего не ответил. Волна облегчения накрыла его, но тут же смешалась с новой, острой тревогой. Попал под раздачу. Допрашивали. С применением. Он слишком хорошо представлял Драко под «Круциатусом», представлял его бледное, искаженное болью лицо. Холодный ужас сжал сердце. Но они живы. И работают. Вместе с Роном. Вместе против Тьмы. Мир окончательно сошел с ума, но в этом безумии была своя жестокая логика.       — Мы близко, — прошептал Рон, замедляя шаг до полной осторожности. Впереди, в кромешной тьме, едва угадывался контур еще одного портрета — смутный женский профиль. — Тихо теперь. За этой дверью — седьмой этаж. Коридор напротив Гобелена с Троллем. Но патрули там теперь… — Он поморщился, будто почувствовал боль. — …как клещи. С гоблинами. И стоят новые детекторы — чуют не только магию, но и движение воздуха, изменение давления. Так что… глубокий вдох, и по стеночке, как мыши. Ни звука.       Он осторожно, едва касаясь, прикоснулся к краю невидимого в темноте портрета. Гарри и Гермиона обменялись взглядом — последним взглядом перед прыжком в бездну. Взглядом, полным немой усталости, стальной решимости и полного понимания: самое опасное, самое страшное ждет их не в этой вонючей, грязной берлоге, а там, вверху, в холодных, пропитанных страхом каменных стенах Хогвартса. Там, где хозяйничала Тьма, где их ждали враги, пытки и смерть. И там же, где была спрятана их последняя надежда на победу — потерянная диадема дочери Рэйвенкло. Они приготовились. Последний глоток спертого, отравленного воздуха туннеля. Последняя секунда перед тем, как выйти из свиной берлоги прямиком в самое пекло войны.