Укус Куфии. Обратный сценарий

Утро вошло в кабинет мягко и осторожно — сквозь жалюзи пробивался первый свет, золотыми полосами ложась на бумаги, стопки папок и на диван, где спала Галина. Лампа, горевшая ночью, давно погасла, и её место занял утренний свет — нежный, тёплый, будто обещающий новый день без страхов. Галина распахнула глаза. Несколько секунд она лежала, прислушиваясь к тишине, а затем резко поднялась на диване, оглядываясь по сторонам, словно пытаясь убедиться, что всё происходящее — не сон. — Коль?.. — её голос прозвучал осторожно, почти шёпотом. Но в ответ — только тишина, нарушаемая лёгким гулом коридоров за дверью. Она встала, подтянув плед к плечам, и подошла к его столу. На столешнице, среди разбросанных бумаг и папок, лежала аккуратно сложенная записка. Почерк Николая был чётким, твёрдым, гласил что он уехал на задние по поводу дела об Органисте. Она опустила записку на стол и тихо выдохнула. Николай уже был в деле, и это казалось таким естественным — он всегда в движении, всегда там, где напряжённый пульс работы. Но и ей нельзя оставаться в стороне. Вчерашняя подпись под приказом всплыла в памяти слишком отчётливо. Да, именно так — она сама добровольно расписалась под собственной годовой головной болью: возглавить новое подразделение, собрать его с нуля, вытянуть, поставить на ноги, а главное — отвечать за каждого. *** Галина Николаевна шагнула в новое здание — пахло свежей краской, пылью и ещё чем-то неуловимым, напоминающим начало большой работы. Лифт казался слишком медленным, и она решительно направилась по лестнице, поднимаясь на второй этаж. На стене блеснула новая табличка: Федеральная Экспертная Служба. В груди кольнуло — вот он, её новый фронт. Коридор встретил эхом шагов. Но вскоре поверх этого гулкого эха прорезались голоса. Один — низкий, властный, с характерной хрипотцой — принадлежал Султанову. Второй… сердце Галины болезненно дрогнуло. Этот голос она узнала бы среди сотни. Да, Галя, работать еще не начала, а крышка уже поехала. — Руслан Султанович, — говорил знакомую голос напряжённо, с ядовитой иронией. — Для чего нужно было создавать это подразделение? МВД не справилось с расследованием дела. А где гарантия, что новая структура справится? — Поэтому и создали эту структуру, — рыкнул генерал. — Ну и где же, в таком случае, Ваша Мата Хари, хвалёная? Рогозина замерла. Майор. Её майор. Его голос резал остро, как нож. Но прежде чем она успела собраться, Султанов заметил её. — Вот она, — генерал развернулся и кивнул. — Здравствуйте, Галина Николаевна. Рад, что вы всё-таки приняли моё предложение. Круглов резко обернулся. Их взгляды столкнулись — и время будто застыло. Он побледнел, передёрнулся, словно получил удар в солнечное сплетение. Его Галя. Его женщина… и в то же время — его новый начальник, полковник, возглавляющий службу. В груди что-то болезненно хрустнуло: всё, что он знал о ней, в одно мгновение будто оказалось под сомнением. Как она могла молчать? А она стояла прямо рядом, сдержанная, строгая, с тем самым приподнятым подбородком, за которым пряталась её уязвимость. Словно не она звонила ночнью с дрожью говорила, что одной страшно. Рогозина с усилием отвела взгляд, будто ломая что-то внутри себя, и уставилась на генерала. Но глаза всё равно снова и снова возвращались к нему, словно к центру притяжения, от которого не уйти. В груди закипала злость: за то, что он утаил. Соврал, написав, что уехал на задание. Николай Петрович стоял, будто прибитый к месту. Внутри всё рухнуло в один ком — обида, ярость, желание схватить её за руку и вытрясти объяснения до последнего слова. Но вместо этого он лишь стиснул челюсти так, что жилы на скулах проступили резче, а взгляд стал тяжёлым, обжигающим. Рогозина подняла подбородок выше, будто надевала броню. Холод и сталь проступили в каждом её движении. Для него — она теперь полковник, официальный голос и власть. Для себя же — всего лишь женщина, разрываемая изнутри, тщетно пытающаяся удержать равновесие между долгом и чувствами. Их связывало слишком многое, чтобы можно было сделать вид, будто они просто коллеги. Но слишком многое и разделяло, чтобы признать, кем они были на самом деле. Взгляды вновь пересеклись. Там было слишком много. Невысказанного, непростительного, жгучего. В одном её взгляде он прочёл признание и отречение одновременно. В его — укор, недоверие и то самое чувство, от которого она бежала. Воздух между ними стал вязким, почти осязаемым. Галина первая отвела глаза, выпрямилась, сталь проступила в голосе: — Здравствуйте, Руслан Султанович. Я приму ваше предложение, если вы выполните два моих условия. — Я вас внимательно слушаю. — Первое: группу я набираю сама. — Безусловно. — Второе: вы выпускаете Тихонова Ивана Фёдоровича. — Подождите, — за её спиной раздался взрыв возмущения. — Это тот самый парень, который уводил деньги у бизнесменов? Вы в своём уме, выпускать такого преступника из тюрьмы?! — голос Круглова звучал резко, обжигающе. Он не хотел, но не мог промолчать. И не мог простить ей — не сказала, не поделилась. В груди жгло, словно она предала его, отгородилась стеной. Они же не чужие. — Что вы себе позволяете! — Султанов резко обернулся к майору. — Перед вами ваш непосредственный начальник! — Начальник? — удивлённо, почти с вызовом подняла бровь Галина. — Да, Галина Николаевна, — генерал не оставил паузы. — Это моё единственное условие. Вы должны взять в свою группу Круглова Николая Петровича. Он с самого начала ведёт это дело. Она повернулась к Николаю. Её взгляд был пристальный, оценивающий, почти холодный. Лишь где-то в глубине глаза дрогнули, выдав бурю. — Хорошо, — произнесла она ровно, сдержанно, будто каждое слово давалось через стиснутые зубы. Даже и не скажешь, что ещё этой ночью она примчалась к нему от страха. Что уснула в его кабинете на диване, под его рукой. — Вот и отлично, — генерал смягчился, словно не замечая их взгляда. — Я сделаю один звонок, и Тихонова вы сможете забрать прямо сейчас. Султанов отошёл, оставив их наедине. Николай тут же шагнул к ней, резко схватил за руку, будто боялся, что она уйдёт. — Как ты могла об этом умолчать? — прошипел он, обида и злость пробивались сквозь каждое слово. — Немедленно отпусти. — в тон ему зарычала Галина, её глаза сверкнули холодом. — А ты сам как мог промолчать? — Это не одно и то же! — он почти сорвался на крик. — Я давно веду дело Органиста. Логично, что я здесь! Она дёрнулась, пытаясь освободиться, но его пальцы держали слишком крепко. — Но даже так! — её голос задрожал от ярости и боли. — Ты не посчитал нужным сказать! Я пыталась — помнишь? Я просила хоть минуту, но у тебя никогда её не находилось! Рогозина рванулась ещё раз, вырываясь. На этот раз получилось. Она шагнула назад, вскинув подбородок, но в глазах блеснули слёзы, выданные злостью. — Пусти, я сказала! И вообще… не трогай меня больше. — её слова ударили по нему сильнее пощёчины. На миг майор растерялся, будто не веря, что это сказала именно она. Слова резанули по нему острее ножа. «Не трогай меня больше» — и всё в нём оборвалось. Николай будто лишился воздуха, пальцы бессильно сжались в кулак, и только челюсть напряглась так, что скулы побелели. Он шагнул вперёд, потом остановился — страх сделать лишнее движение оказался сильнее ярости. В его взгляде мелькнуло отчаяние, но он спрятал его за холодом, не позволив себе сорваться. — Хорошо, — произнёс он глухо, голос звучал сдавленно, будто изнутри. — Как скажешь, товарищ полковник. «Товарищ полковник» прозвучало с нажимом, с горечью, как стена, возведённая за миг. Ему нужно было спрятаться за служебной дистанцией, потому что иначе — он просто разломался бы на куски. Галина встретила его взгляд. Сердце болезненно дёрнулось — так он никогда на неё не смотрел: будто на чужую. Но она лишь выпрямилась ещё больше, держась за эту сталь, хотя внутри всё кричало. Между ними повисла тишина, вязкая, тяжелая, давящая. И только шаги генерала, возвращающегося в кабинет, спасли их от того, чтобы сказать что-то ещё — слишком опасное, слишком честное. Иван Тихонов — дерзкий, острый, словно заточенный под край цифрового мира, — вышел на свободу под честное слово генерала. Его вывели из серых ворот тюрьмы, передали ей, как инструмент, как надежду. Но инструмент сразу же показал зубы. Они ехали в машине, и Галина говорила ровно, деловито, будто старалась убедить не только его, но и себя: про Органиста, про новую структуру, про возможность выбора. Но стоило ей на миг повернуться к нему, уловить в глазах насмешку и дерзкий блеск, — он рванул дверцу, выпрыгнул на ходу и растворился в переулках, оставив её с пустым воздухом и болью в висках. Рогозина сжала руль до побелевших пальцев, но холодная сталь под ладонями не спасала. Сердце гулко билось — не от злости, а от того, что слишком многое рушилось одновременно. Слёзы, жгучие, предательские, подступили к глазам, и она резко моргнула, не позволяя им пролиться. Полковник не плачет. Но женщина — женщина внутри — горела изнутри. Один провал тянул за собой другой. Неудача с Тихоновым. Ссора с Николаем — резкая, обидная, как пощёчина. Хрупкие отношения, к которым она шла через долгие годы ожидания, теперь трещали, и от этих трещин больно звенело в груди. И сверху, как ледяная корона, давило новое руководство — структура, на которую возложили надежды, словно она была последней линией обороны. Она знала, что не должна была соглашаться. Сердце предупреждало, разум бил тревогу. Но она пошла — потому что умела только так: брать на себя, даже если внутри пустота. Галина Николаевна ехала к Антоновой почти на автомате, словно надеясь: знакомые стены, голос старой подруги, запах лекарств, всегда тянущийся за Валей, помогут ей хоть ненадолго согреться и перестать чувствовать, что почва уходит из-под ног. Антонова встретила её радушно — как всегда: на кухне пахло травяным чаем и выпечкой, дети шумели в соседней комнате. Женщины разговаривали о многом — о работе, о каких-то бытовых мелочах, о том, что раньше не имело бы для них значения. Но Галина ловила себя на том, что слушает вполуха. Взгляд всё время ускользал в сторону детской, туда, где бегали две девочки. Их звонкий смех был ей и невыносим, и сладок одновременно. Она сидела сдержанно, прямо, как подобает полковнику, но пальцы — против её воли — легли на живот. Едва заметно, почти крадучись, словно кто-то может увидеть и осудить. И от этого лёгкого прикосновения вдруг накатывало странное чувство — тихое, невыразимое, будто в ней есть тайна, сокровище, о котором никто пока не знает. Валя говорила мягко, по-дружески, но отказ был категоричен. Семья, дети, заботы… Она улыбалась, старалась смягчить, и в конце предложила вместо себя старого учителя — Петра Сергеевича Ромашина. Рогозина поблагодарила, оставила визитку, но в груди её уже стояла та же тяжесть, что и утром. Ещё одна попытка — и ещё одна дверь, которая не распахнулась. Выходя из квартиры, она почти не помнила, как дошла до машины. Там, в тесном и душном пространстве, где пахло только её собственными духами и выхлопными газами с улицы, всё обрушилось разом. Рогозина положила руки на руль, пытаясь удержаться, но ладони дрожали. Телефон лежал рядом. Молчал. Чёрный экран отражал её собственное лицо — усталое, почти чужое. Никто не звонил. Никто не ждал. Она взяла его в руку, пальцы привычно скользнули по экрану. Один номер — один звонок. И она снова услышала бы его голос. Глухой, чуть раздражённый, но всё равно близкий, родной. Услышала бы, как он дышит, и смогла бы, как ночью, тихо плакать в трубку, чувствуя, что рядом есть кто-то сильнее неё. Галина закрыла глаза и стиснула зубы. Это было так просто — нажать кнопку. И так страшно. Потому что, если он не ответит, боль станет нестерпимой. Она убрала телефон обратно в сумку, будто бросила туда опасное оружие. Полковник Рогозина не может позволить себе слабость. Но женщина Галя всё ещё хотела только одного — услышать его голос, который держал её на плаву в самый тёмный час. Терзания её оборвал звонок. Сухой, безапелляционный голос Султанова ударил в ухо: — Галина Николаевна, найден труп пятнадцатой жертвы. Она стиснула гаджет. — Я еду, — коротко бросила, подбирая в голос сталь. На месте происшествия её встретила тяжёлая тишина, прорезаемая лишь стонами сирены да приглушёнными голосами оперативников. Но всё это мгновенно растворилось — осталась только картина, что обожгла до самых костей. Маленькое тело. Уже не ребёнок, а холодная, безмолвная оболочка. Рогозина судорожно втянула воздух, на миг прикрыла глаза, но тут же заставила себя смотреть. Полковник не имеет права отворачиваться. Но женщина — Галя — едва не задыхалась от боли. Хотелось закричать, рвать ногтями землю, лишь бы отменить этот кошмар. Рука сама собой обняла плечо, словно пытаясь согреть, удержать от дрожи. Озноб не уходил. Ни силы, ни слов не хватит, чтобы выдержать это до конца. Каждый новый шаг в деле Органиста был шагом в её собственную пропасть. Но выхода нет: чтобы остановить его, придётся смотреть прямо в глаза мёртвым детям. Зачем же согласилась? Затем, что жизнь не только чужих детей в опасности. — Тихонов уже приступил к работе? — рядом прорезался хрипловатый, властный голос генерала. Она напряглась. Внутри мелькнула острая, почти детская мысль: сейчас будет нагоняй. Выпрямилась, подобралась — маска на лице. — Дело в том, что… Тихонов сбежал, — произнесла ровно, без интонации. Генерал вспыхнул: — Как сбежать?! Вы понимаете, товарищ полковник, что вся ответственность на мне?! — голос резанул по воздуху, как плеть. Каждое его слово било, как удар кулака. — Значит, к делу Органиста добавляется и поимка беглого хакера. И мне всё равно, как вы это совместите! Руслан Султанович развернулся и, не дав ей слова, зашагал к машине. Круглов всё это время стоял неподалёку. Челюсти его ходили ходуном — каждое слово генерала хотелось пресечь, но он заставлял себя стоять. Он ненавидел видеть, как кто-то позволяет себе кричать на неё. Глаза его невольно нашли Галю. Она сжала губы в тонкую линию, выстояла под этим натиском — и всё же он заметил, как дрогнули её ресницы. Майор понимал: вызволять Тихонова было безрассудством. А обида за её молчание мгновенно взыграла. И он не выдержал. — Поздравляю, Галина Николаевна, — не удержался он, бросив слова колко, — в первый же рабочий день вы смогли отличиться. Действительно, лучшая… И замолк, когда встретил её взгляд. Серо-голубые глаза — с обидой, с тихим отчаянием, с влагой слёз, которые она не позволит упасть. Галина вскинула голову: — А вы только обманом и умеете отличаться, товарищ майор. Её шаг был быстрым, холодным. Она дошла до машины, открыла дверь. Николай рванулся за ней. — Галь… — тихо, без привычного яда. Его пальцы сомкнулись на её руке — не крепко, но настойчиво, словно он боялся, что отпустит, и она исчезнет. Другая ладонь скользнула к талии, задержалась там — тепло, жгучее, слишком узнаваемое. Она почувствовала, как от его прикосновения по телу разлилось тепло, будто хрупкая защита. В груди поднялась волна — боль и тоска, спаянные с безумным желанием. Хотелось прижаться, уткнуться в плечо, быть защищенной снова — как сегодня ночью, как тогда в универе, как на порожках МВД. — Ничего, всё исправим… — прошептал он, и слова обожгли сильнее, чем крик. Его дыхание коснулось её кожи, нос скользнул к шее, и от этого касания по позвоночнику пробежала дрожь, едва не выбившая из равновесия. Но её тон прозвучал ледяным: — Товарищ майор, я ясно дала понять: не прикасаться ко мне. Она оттолкнула его, села в автомобиль и захлопнула дверь. И уехала, оставив его стоять в вихре пыли и собственных слов.