Укус Куфии. Обратный сценарий

Рогозина не вырывала рук из его — слишком устала. Устала бегать от него, устала обижаться, устала придумывать оправдания собственному упрямству. Итак семь лет, словно песок сквозь пальцы, ушли в никуда. И теперь, когда Николай, рискуя погонами и карьерой, встал между ней и Султановым, защищая её — значило больше, чем любые слова или обиды. Майор заметил её тишину. В её неподвижности, в том, как взгляд упрямо скользнул к сцепленным пальцам, читалось нечто большее, чем простое раздумье. Будто именно там, в этой хрупкой связке рук, решалась их судьба. Николай подался ближе, наклонившись через барную стойку, словно сокращал не только расстояние, но и те дни, что они провели в ссоре. Он терпеливо ждал, давая ей право выбора, позволяя самой сделать первый шаг. Галина упорно притворялась, что не замечает. Её плечи оставались прямыми, губы — упрямо сжатыми. Но вдруг, с легкой насмешкой над самой собой, она хмыкнула, подалась вперёд и едва коснулась его губ — быстро, игриво, почти дразняще. И тут же отпрянула. — Я всё ещё обижена. — буркнула она, как будто оправдываясь. Но улыбка предательски дрогнула в уголках её губ, выдавая то, чего она не могла скрыть. Николай не сказал ни слова. Обогнув стойку, подошёл вплотную. — Да хватит уже выделываться, — произнёс он глухо, почти сквозь зубы. Галина вскинула глаза, губы приоткрылись — то ли для возражения, то ли для саркастической шпильки. Но ответить она не успела. Сильные руки обхватили её лицо, пальцы обожгли скулы — и мир рухнул в долгом, жадном поцелуе. Она растерялась, тело застыло. Руки повисли в воздухе, как будто искали опору, но вскоре упёрлись в его грудь — символическая, слабая попытка оттолкнуть. — Коля, я… ммм… — выдохнула, пробуя возразить, но каждое слово тонула в его новом, ещё более глубоким поцелуе. Мужчина целовал так, будто восполнял не только пару дней, проведеных с ней в ссоре на грани разрыва, но все семь лет, украденных у них обоих. Так, словно хотел доказать: эти дни разлуки были хуже любых потерь. И ещё секунда — Полковник сломалась. Защитные стены рухнули. Её пальцы дрогнули, скользнули вверх, обняли его шею. Она притянула его к себе, отвечая тем же, углубляя близость. Поцелуй стал взаимным, горячим, полным жгучей жажды и сдавленного отчаяния. — Успокоилась? — прошептал он в её губы, не желая разрывать прикосновение. В ответ Галина не произнесла ни слова. Она просто коснулась уголка его губ новым поцелуем — мягким, тёплым, словно печать примирения. Её руки сомкнулись на его шее, обняли крепко, как будто боялись отпустить. Николай тут же перехватил её талию, прижал к себе до боли близко. — Не бегать нужно и обижаться, а на месте всё выяснять, поняла? — тихо, но стально. Женщина кивнула. И пальцы её, дрожа, зарылись в его волосы, будто скрепляя это обещание навсегда. — Так плохо было без тебя, — выдохнула она почти неслышно, пряча глаза в его плече. — Поэтому… домой поедем вместе. Правда ведь?.. Николай будто замер. Эти простые слова — «домой поедем вместе» — прозвучали для него громче любого признания, сильнее любого «люблю». В них было всё: и её усталость от вечных побегов, и доверие, которого он ждал слишком долго, и робкая, но настоящая готовность принадлежать ему. У него даже дыхание перехватило — так редко жизнь дарила ему мгновения, где не нужно было бороться, доказывать, убеждать. Он просто стоял и держал её, свою упрямую, неприступную, и понимал: вот она — сдалась, доверилась. Не на миг, не на поцелуй — по-настоящему. — Правда, — тихо подтвердил он, наклоняясь к её виску. Голос прозвучал хрипло, непривычно мягко, но в нём не было ни тени сомнения. — Вместе. Всегда. Он прижал её крепче, будто боялся, что реальность способна в любой момент рассыпаться, как сон. Его сердце стучало в унисон с её дыханием, и чувствовуя не злость, не ревность, не отчаянную потребность доказать — а тихое, глубокое счастье. Галина закрыла глаза, позволив себе наконец-то расслабиться у него на груди. Но в этот раз шпильку в их зыбкое примирение воткнула суровая реальность. Гулкий трель мобильного безжалостно разрезала вязкую тишину и тепло их близости. Рогозина дрогнула в его руках, будто ток прошёл по коже, но мгновение спустя уже привычным движением пальцы скользнули в карман брюк. Экран вспыхнул знакомым именем. — Антонова, — сухо произнесла она, будто для оправдания самой себе. Подняла трубку, выслушала всего несколько слов и тут же оборвала разговор. — Валя просит зайти в морг. Говорит, есть весомая зацепка, — сообщила Галина, стараясь придать голосу деловой оттенок и осторожно выскальзывая из его объятий. — Стой, — глухо приказал Круглов. Его ладонь уверенно перехватила её запястье, и прежде чем она успела возразить, он одним рывком снова притянул её к себе. Губы настигли её решительно, требовательно, словно он хотел доказать, что никакой звонок не способен перечеркнуть их двоих. Она коснулась кончиками пальцев его скул — осторожно, как будто боялась спугнуть. Ответила, позволив себе углубить поцелуй всего на короткий миг, а затем отстранилась, едва переводя дыхание. — Отношения не должны мешать работе, верно? — бросила она, хитро прищурившись, но глаза блеснули тем мягким светом, в котором читалась её сдача. — Идём, — кивнула она сама себе, уже разворачиваясь. — Ладно, — с притворной снисходительностью согласился майор, выходя из буфета следом. Его рука ненавязчиво коснулась её талии, спрятанной под строгий чёрный пиджак, словно он не мог отпустить окончательно. — Навязчивые отношения, конечно, не должны мешать работе. — Ты неисправим, — закатила глаза Рогозина, ускоряя шаг в сторону морга, но в её движении сквозила та самая лёгкость, которая всегда выдаёт женщину, всё же пойманную на крючок. Коридоры тянулись холодным эхом, лампы подрагивали, разливаясь в глазах металлическим блеском. Их шаги отдавались пустотой, и даже лёгкость прежней перепалки растворялась, уступая место напряжению — словно сама реальность напоминала: здесь не до полутонов. В морге пахло железом и формалином. Антонова, привычно ловкая, уже склонилась над телом. Её голос звучал деловито, но в интонациях всё равно проскальзывала жутковатая будничность. — Галь, подойди, посмотри сюда. Видишь — маленькие рубцы разного цвета? — Вижу… — Рогозина склонилась ближе, прищурилась. — Эти рубцы означают, что органы вырезали. Но цвет швов говорит о последовательности. Смотри: почки — раньше печени. А это значит, что печень уже была мертва, непригодна для пересадки. На чёрном рынке это заметили бы моментально. — То есть… органы вырезали не для продажи? — тихо уточнила Галина. — Именно. Но для чего — ума не приложу. И вот ещё… — Валентина указала на крошечное пятно. — След от инъекции. За ухом. Сейчас пытаюсь понять, что именно жертвам вводили. В кабинете повисла гнетущая пауза, наполненная хладом и щёлканьем неоновой лампы. — Валь, ты молодец. Как только узнаешь, что это было, сразу передай Ивану. Пусть проверит по своим базам. — Голос Рогозиной прозвучал собранно, но глаза выдавали напряжение: звенья цепи начинали складываться, но рисунок получался слишком извращённый. И вдруг — робкий кашель. Он резанул по тишине, будто чужой звук в закрытой вселенной. Все одновременно дёрнулись и обернулись. В металлической дверной раме стояла фигура генерала, растерянная и какая-то несоразмерная этому месту. Казалось, он случайно заглянул в чужой кошмар. — Галина Николаевна… я, пожалуй, пойду. Только… держите меня в курсе. — Голос Султанова прозвучал глухо, словно он сам удивился собственным словам. — Да-да, конечно, Руслан Султанович. — коротко кивнула она, снова собираясь в броню. Генерал исчез, оставив за собой тянущееся эхо шагов, и в воздухе вновь воцарился холод — теперь уже не только от мёртвого тела, но и от осознания: кто-то всё это задумал с пугающей точностью. — Так, — подчеркнула начальница, собравшись в единый стальной силуэт. — Время позднее. Все свободны. До завтра. Галина вышла первой. Через пару секунд её догнал Николай, решительно обхватил за талию и, не сдержавшись, прижался губами к её щеке. Спускаясь к автомобилю, майор с истинным благородством открыл дверцу перед своей спутницей. Его движения были исполнены особой заботы — он помог Галине устроиться на пассажирском сиденье, заботливо поправляя складки на её костюме, а затем занял место водителя. Автомобиль, словно призрак в ночной тиши, бесшумно выехал на центральные улицы Москвы. Столица раскинулась перед ними во всём своём ночном великолепии — тёмные проспекты, расцвеченные гирляндами огней, отражались в мокром асфальте. Несмотря на обилие машин, дороги были свободны от пробок, и автомобиль плавно скользил между ними. Город за окнами проносился мимо, словно калейдоскоп огней — яркие витрины магазинов, мерцающие неоновые вывески, отблески фонарей на мокрых тротуарах. В этом ночном танце света и тени Николай Петрович чувствовал себя особенно умиротворённым. Его тёплая ладонь осторожно опустилась на женское бедро, и он начал нежно поглаживать кожу сквозь ткань костюма. Это прикосновение было настолько интимным и в то же время таким естественным, что Галина не смогла сдержать блаженную улыбку. Она накрыла его руку своей, прикрывая глаза от удовольствия. Вторая её рука, словно по велению инстинкта, машинально легла на живот — жест, полный женской уязвимости и беззащитности. В этом простом движении читалась вся её сущность — сильная снаружи, но такая нежная и ранимая внутри. Спокойствие разлилось по всему телу, словно тягучий, тёплый мёд, проникая в каждую клеточку уставшего организма. Мысли о предстоящем разговоре начали было кружиться в голове, но ласковые объятия сна уже окутывали сознание мягким одеялом. «Завтра, — промелькнула последняя ясная мысль, — всё обсудим завтра». И сознание, словно погрузившись в тёмную пучину, растворилось в безмятежности. Двадцать минут спустя автомобиль остановился у подъезда дома Галины. Круглов, не отрывая взгляда от спящей женщины, замер в восхищении. Её голова склонилась к плечу, дыхание было ровным и спокойным, а черты лица смягчились во сне. Он осторожно провёл ладонью по её виску, бережно приглаживая выбившиеся из причёски пряди, затем наклонился и коснулся губами её лба. — Милая, приехали, — шептал майор, продолжая ласково перебирать её волосы. — Пора вставать. Галина глубоко вздохнула, ощущая его нежные прикосновения, и невольно подалась вперёд, словно ища большего тепла и защиты. Она упала в его объятия, ещё сильнее кутаясь в его присутствие, словно в тёплый плед. — Замёрзла? — с тёплой улыбкой в голосе спросил Круглов, крепче прижимая её к себе. — Угу, — протянула она сонно и томно, не открывая глаз. — И спать ужасно хочется. — Тогда пойдём домой, — мягко произнёс, в его голосе слышалось искреннее участие. Галина позволила себе ещё мгновение насладиться его близостью, прежде чем неохотно подняться. Но Николай снова притянул её к себе, не давая отстраниться. — Прости меня, — выдохнул он, его дыхание согревало её щёку. — Я должен был найти время и поговорить с тобой. — Это ты прости, — тихо ответила полковник, её голос звучал немного смущённо. — Я знала, насколько ты загружен, и всё равно позволила себе обидеться. — Мир? — спросил он, приподняв бровь в своей характерной манере. Она улыбнулась уголками губ, все же поднимаясь, сонно глядя на него. — По-моему, мы уже помирились вечером, разве нет? — звучала лёгкая ирония. Круглов едва коснулся её губ — коротко, но достаточно, чтобы поставить точку в разговоре. — Вот теперь точно да, — прошептал он. Галина улыбнулась, потирая глаза, и небрежным движением руки поправила выбившиеся пряди волос. В этом простом жесте было столько женственности и очарования. Николай Петрович обошёл автомобиль с грацией истинного джентльмена. Открыв дверцу, он помог своей благоверной выйти. Крепко обняв Галину, он закрыл машину и повёл её к подъезду, словно защищая от всего мира. В полутёмном коридоре квартиры сонная женщина сбросила туфли и, слегка покачиваясь, направилась вглубь помещения. Её движения были плавными, почти танцевальными, словно она до сих пор парила в облаках усталости. — Галь, — донёсся из кухни голос Николая, тёплый и заботливый, — Ты чай будешь? — Я буду спать, — пробормотала она немного ворчливо. Не дожидаясь ответа, она проследовала в ванную. Сбросив с себя строгий костюм, она погрузилась в горячую воду, которая ласково окутала её тело, смывая усталость тяжёлого дня и даря долгожданное тепло. Вода словно забирала с собой все тревоги и заботы, оставляя лишь умиротворение. Спустя десять минут, освежённая и обновлённая, Рогозина вышла из ванной и направилась прямиком в спальню. Постель была уже приготовлена — заботливые руки Николая расстелили её, а поверх одеяла на стороне Галины лежал уютный плед. На автомате она нанесла крем на лицо и руки, наслаждаясь этим простым ритуалом, и юркнула, закутавшись в тепло. Из соседней комнаты доносился негромкий шум — Николай что-то убирал, раскладывал. И эти звуки не раздражали, а наоборот — согревали. Даже сейчас, лёжа одна, она ощущала его присутствие — так же, как когда-то в его кабинете в МВД, когда рядом было достаточно одного дыхания. Спустя час он лёг рядом. Галина, едва уловив тепло его тела, шумно вдохнула и повернулась к нему лицом, прижалась ближе, перекинула руку через него. И только тогда сон стал по-настоящему глубоким и безмятежным.

***

Утро ворвалось в комнату безжалостным сентябрьским лучом солнца, безжалостно разрывая пелену сладкого сна. Николай Петрович сидел на краю постели, с улыбкой наблюдая за тем, как его любимая женщина отчаянно пытается спрятаться от реальности под толстым одеялом, словно там, в этом уютном коконе, можно было укрыться от всего мира. — Галя, — мягко позвал он, осторожно проводя ладонью по её волосам сквозь плотную ткань, — Мы опоздаем. Из-под одеяла донёсся приглушённый, но знакомый голос: — Начальство не опаздывает. Оно задерживается. Она всё же выбралась из своего убежища, приподнялась, но лишь для того, чтобы сразу и капризно упасть в его руки, устроив голову на его груди. Майор улыбнулся, наслаждаясь этой редкой минутой беззащитной нежности. Он не торопил её, не нарушал эту хрупкую идиллию — просто обнял крепче, давая ей возможность ещё немного побыть слабой и беззащитной в его надёжных руках. — Товарищ полковник, поднимайтесь, — вновь попытался он, добавив в голос немного служебной строгости. Она неожиданно дёрнулась и уткнулась носом в изгиб его локтя, словно прячась. — Не хочу быть полковником, — пробурчала она с детской обидой в голосе. — Хочу снова стать просто преподавателем Галиной Николаевной. — Хочешь — будь, — тихо произнёс он, нежно поглаживая её по спине. — Но сначала нам нужно поймать маньяка. Ты же обещала Султанову… он ждёт результатов. В ответ раздалось лишь разочарованное протяжное «ммм», словно уставший ребёнок, который отказывается идти в школу. Николай нахмурился, чувствуя, как в душе нарастает беспокойство. — Галя, что с тобой происходит? И вдруг, словно по волшебству, её настроение резко изменилось. Она выпрямилась, её глаза засияли, а на лице появилась такая яркая улыбка, что он на мгновение растерялся. — У нас есть шоколадка? — спросила она с таким детским энтузиазмом, что он не смог сдержать улыбку. Словно ребёнок, нашедший мешок конфет, она смотрела на него с беззастенчивым ожиданием. — У нас? — Николай опешил, растерянно глядя на неё. — У нас нет. Ты же сладкое не ешь… да и мне без него нормально. Её взгляд мгновенно потускнел, словно кто-то невидимый задул маленький огонёк. Мужчина нахмурился ещё сильнее, чувствуя, как тревога сжимает сердце. — Ты меня пугаешь… — Ну, тогда хотя бы папин чай, — упрямо продолжила она, словно не замечая его беспокойства. — С облепихой, ромашкой, липой и мёдом… — голос зазвучал дразняще, почти певуче, будто она намеренно испытывала его терпение. — Я кофе сварил… — произнёс он уже не так уверенно, чувствуя, как тает его решимость. — А я чай хочу, — безапелляционно заявила Галина Николаевна, словно ставя точку в этом неожиданном споре. Николай больше не мог сдерживаться: обхватил её лицо ладонями, вглядываясь в серо-голубые глаза, в которых сейчас читалась какая-то непонятная ему тоска. Его голос стал тише, почти шёпотом: — Рогозина… что с тобой? — Я просто хочу чай, — ответила она неожиданно спокойно, словно это объясняло всё. Он шумно выдохнул, признавая своё поражение перед этой внезапной прихотью. — Ладно… иди собирайся. Я заварю. И словно по волшебству, её лицо снова озарилось улыбкой. Счастливая, почти озорная, Галина соскользнула с постели и скрылась в ванной, оставив его сидеть на краю кровати с чувством странного беспокойства — и одновременно нежной, обезоруживающей любви. Товарищ полковник исчезла за дверью ванной, а он всё ещё сидел, пытаясь разгадать эту внезапную перемену в её настроении, понимая, что за её желанием простого чая может скрываться что-то большее, чем кажется на первый взгляд.