Paper Flowers for the God of Gods

Хэ Сюань, Чёрная Вода Погибель Кораблей, поморщился, когда Хуа Чэн одним ударом сокрушил еще одно крыло его подводного дворца. Хуа Чэн ворвался внутрь яростным вихрем. От словно искрился гневом и такой разрушительной силой, что Хэ Сюань мгновенно понял — вставать у него на пути сейчас было бы безумием. — Три месяца бесплатной еды, — бросил Хуа Чэн. Хэ Сюань только молча кивнул и указал на наименее важные постройки своих владений, отдавая их на растерзание. Он наблюдал за происходящим, разрываясь между восхищением и тихой ненавистью. Они оба носили титул Князей демонов, но Хэ Сюань без колебаний отдал бы это звание исключительно Хуа Чэну. Если бы тот сражался всерьез, ему хватило бы одного движения, чтобы стереть Хэ Сюаня с лица земли. Впрочем, это и так было очевидно. — Если бы я знал, что, рассказав тебе о его местонахождении, я навлеку на себя такое, я бы лучше промолчал, — глухо выдохнул Хэ Сюань. — Я списал тебе половину долга и подарил три месяца бесплатной еды, — холодно ответил Хуа Чэн. Его голос звучал пугающе спокойно, хотя от него исходили волны ярости, ощутимые даже в воде. Даже его проклятая сабля будто сходила с ума: дрожала в воздухе и вибрировала так сильно, что кидалась на любую движущуюся цель, едва завидев. Хэ Сюань устало провел рукой по затылку. По-хорошему, он должен был разнести дом Повелителя Ветра, а не мой. Ведь именно Ши Цинсюань выдал ему местонахождение легендарного Бога Цветов, того самого, ради которого Хуа Чэн потерял голову. — О, Мин-сюн! Хэ Сюань мысленно досчитал до десяти, прежде чем обернуться к своему самопровозглашённому лучшему другу. Сейчас как раз наступило их время для «встреч», а заодно и лучший момент, чтобы вытянуть у него побольше информации о своей настоящей цели — Ши Уду. — Мин-сюн, прости, но сегодня я не смогу с тобой встретиться, — с сожалением произнёс Ши Цинсюань, надув губы. — Я пообещал брату, что схожу сегодня в Сады и предупрежу Се-сюна. Хэ Сюань моргнул, не сразу уловив смысл сказанного. Он был на Небесах совсем недавно, играя роль Повелителя Земли, и за всё это время ни разу не слышал ни о каких «Садах». Равно как и о каком-то «Се-сюне», о котором сейчас говорил Ши Цинсюань. — О! Ты с ним ещё не встречался? — Ши Цинсюань выглядел искренне удивлённым. — Обычно его представляют сразу же! Небесный Император строго настаивает, чтобы Божества обязательно привлекали его для всех праздников. И не зря, он справляется просто великолепно. Хэ Сюань вспомнил свою короткую встречу с Цзюнь У. Тот действительно упоминал, что у них есть кто-то, кто помогает с проведением праздников, чтобы всё прошло идеально. Но тогда Хэ Сюань сделал вид, что ему такая помощь не нужна, и Цзюнь У не стал настаивать, оставив предложение открытым. — Я всё ещё не понимаю, о чём ты, — нахмурился Хэ Сюань. — Ся Лянь, Бог Цветов! — с лёгкой улыбкой воскликнул Ши Цинсюань, обмахиваясь веером. — Он живёт в Садах. Хотя… можно сказать, что он там заточён. Несколько сотен лет назад он, похоже, совершил что-то очень плохое. Небесные чиновники теперь используют его во время праздников, он выращивает целые города из цветов и следит, чтобы все цветы и плоды были безупречными. Челюсть Хэ Сюаня чуть заметно дрогнула. Бог Цветов… Он… на самом деле существует? — В любом случае, я сам его услугами не пользуюсь, цветы для моих праздников совершенно непрактичны, — легко произнес Повелитель Ветра, небрежно махнув рукой. — Но остальные без него не обходятся. Я просто захожу предупредить его, когда брат собирается наведаться. Ты же знаешь, какой он. В общем, увидимся позже. Пока, Мин-сюн! Хэ Сюань ответил кивком и дождался, пока его фигура окончательно скроется из виду, прежде чем поднять руку и коснуться пальцем виска. Он пытался вспомнить пароль Хуа Чэна, список из пяти цветов. Казалось бы, пустяк, но порядок их следования всё время ускользал из памяти. Вздохнув, Хэ Сюань решил не тратить время зря и связаться напрямую с Инь Юйем. «Передай своему боссу, что мне нужно срочно поговорить с ним, — приказал он. — Это важно». «Если окажется, что это не важно, ты понимаешь, какие будут последствия», — в голосе Инь Ю сквозил тяжёлый вздох, заметный даже через духовную связь. Ждать пришлось недолго, лишь несколько секунд. И тут в тишине раздался знакомый, насмешливо-ленивый голос Хуа Чэна: — Всего пять цветов, неужели так трудно их запомнить… — Ся Лянь, — перебил его Хэ Сюань. Это имя прозвучало как раскат грома. Легендарный Бог Цветов, которого Хуа Чэн разыскивал и в мире живых, и в мире духов. Слухи о нём давно ходили среди призраков, поднявших настоящую охоту, но никто не был уверен, существует ли он на самом деле. Никто прежде не слышал о Боге Цветов, и лишь редкие заброшенные храмы служили бледным подтверждением его былого существования. И вот впервые Хэ Сюань услышал его имя вслух. Ледяная дрожь пробежала у него по позвоночнику. Может ли кто-то быть настолько сильным, что даже через духовную сеть чувствовалось его могущественная аура. Если речь идёт о Кровавом Дожде, Хэ Сюань бы не удивился, найди тот способ. — Пятьдесят процентов, — произнёс Хуа Чэн. Его голос звенел холодной решимостью. Хэ Сюань моргнул, не сразу понимая. — Что? — Я спишу пятьдесят процентов твоего долга, — спокойно сказал Хуа Чэн. — Расскажи мне всё. Если быть откровенным, Хэ Сюань не особенно возражал, что его дворец уничтожают. Они были единственными двумя Бедствиями в мире, и уже само по себе было чудом, что они вообще ладили. Ну, насколько это вообще было возможно. В основном, конечно, удивлялся этому Хэ Сюань. Когда Хуа Чэн наконец успокоился настолько, что даже его ятаган перестал дрожать от ярости, Хэ Сюань с облегчением выдохнул. Этот зловещий красный глаз теперь выглядел… почти печальным. — Мне нужно что-то сделать? — спросил Хэ Сюань, отступая в сторону, чтобы пропустить Хуа Чена вперёд. — Ты говорил, что твой Повелитель Ветра навещает его, верно? Хэ Сюань тихо выругался про себя. Похоже, Ши Цинсюань всё-таки окажется замешан в этой истории. — Они встречаются раз в несколько месяцев. Иногда обмениваются «советами о красоте» или, он предупреждает Се Ляня о скором визите брата. — Вытащи из них всё, что они помнят о событиях восьмисотлетней давности, — сказал Хуа Чэн, явно собираясь уходить. Слава призракам. — Пусть расскажут все о том времени, когда Се Лянь подвергся преследованиям. — Поговаривают, он убил целую деревню своих последователей, — Хэ Сюань скрестил руки. — Будто бы вырастил ядовитые цветы и фрукты, и они умерли во сне… Хуа Чэн поднял бровь как раз в тот момент, когда до Хэ Сюаня дошёл весь абсурд этой версии. — …что невозможно для Бога Цветов, — мрачно закончил он. Как тот, кто всю жизнь посвятил изучению флоры, мог допустить подобное? Это было нелогично. Может, он был не единственной жертвой лжи Небесных чертог. — Ну что ж, значит твой мозг не полностью заплыл водой, — сухо заметил Хуа Чэн. — Год бесплатного питания и прощение остатка долга, если разберёшься в этом раньше меня. Хэ Сюань прищурился, чувствуя азарт. Хуа Чэн умел мотивировать призраков. — По рукам.

***

— Я в порядке, Сань Лан. Хуа Чэн знал, что не должен был слушаться Се Ляня. Знал, что не следовало оставлять своего Бога одного. Но он подчинился, как и всегда. Всю жизнь, и даже после смерти, Хуа Чэн посвятил себя изучению цветов. Он штудировал древние тексты, читал легенды и предания, в которых любовные истории рассказывались языком букетов, а ещё он постигал труды самого Се Ляня, глубоко погружаясь в их смысл. В его библиотеке была целая секция, посвящённая исключительно флористике, её тайнам и тонкостям. Он знал наизусть каждое растение и каждую эмоцию, что скрывалась за его лепестками. В тот день, когда он покинул его, прямо перед праздником Пэй Мина, волосы Ся Ляня были увиты красными аквилегиями. Тревога. Он боялся. Он волновался. Но, несмотря на это, он попросил Хуа Чэна не приходить. И Хуа Чэн… повиновался. Так уж он был устроен — подчиняться воле своего Бога. А на следующий день, когда он всё же пришёл… — Какие у меня в волосах цветы? — спросил Ся Лянь. Хуа Чэн не смог ответить. Волосы Ся Ляня были переплетены гниющими, почерневшими цветами. Настолько увядшими, что чудо, что они ещё держались на его голове. Даже со всеми своими знаниями Хуа Чэн не мог определить, к какому виду они когда-то принадлежали. Знал ли об этом сам Ся Лянь? Ведь его волосы всегда были отражением его души, живой проекцией его сердца. Когда он был счастлив, цветы расцветали ярко и пышно. Когда смеялся, нежные побеги и вьющиеся лозы пробивались меж прядей, вплетаясь в них. А когда печаль овладевала им, лепестки блекли и опускались безжизненно. Что же могло причинить ему такую боль, что цветы в его волосах — отражение его чувств — не просто увяли, а сгнили и истлели? Но хуже всего было даже не это. Ся Лянь улыбался. Это была безжизненная, пустая улыбка, отрепетированная множество раз, словно вырезанная и приклеенная к лицу. Он будто не верил, что кто-то сможет прочесть его истинные чувства, и поэтому тщательно их прятал. Он даже отказывался смотреть на собственное отражение. Продолжал твердить, что с ним всё в порядке… пока вдруг не перестал. Пока просто не сломался. Всхлип Се Ляня до сих пор не стихал в голове Хуа Чэна, отдаваясь эхом в его сердце. Что же они с тобой сделали… В Призрачном городе существует закон, который стоит выше всех остальных: Все цветы принадлежат Градоначальнику, и ни один из них не должен быть повреждён. Когда этот указ был впервые обнародован, многие посчитали его странным, даже нелепым. Но вскоре каждый понял, что перед лицом силы Хуа Чэна не может быть ни споров, ни послаблений. Серебряные бабочки-стражи, порождения его воли, неустанно парили в воздухе, готовые мгновенно обрушить карающую ярость на того, кто осмелится сорвать хоть один лепесток. Особенно ярко этот закон ощущался в садах дома Блаженства. Гости, переступавшие порог этого места, замирали в изумлении перед бескрайним морем красных цветов, расстилавшихся, словно живая ткань, до самого горизонта. Каждый цветок в этом саду был выращен руками Хуа Чэна. Он сам подбирал каждую клумбу, каждое сочетание оттенков, доводил расположение до совершенства. И никогда не прибегал к духовной силе, не позволял себе искусственно ускорить рост. Использовал он лишь терпение, заботу и время. Говорили, что сам дом Блаженства был возведен лишь как обрамление для этого сада. И это было правдой. Сад был гордостью Хуа Чэна. Его данью, его обетом, данным в честь той единственной встречи, что произошла более восьмисот лет назад и навсегда изменила его жизнь.

***

— Чудовище! Чудовище! Уродливое, мерзкое чудовище! Хун-эр съёжился, пытаясь прикрыться от градa пинков и ударов от старших мальчишек. Повязка, которой он обычно скрывал свой глаз, была сорвана и валялась в грязи. Это была жалкая защита от жестокости мира. Защита, которая почти никогда не помогала, но хотя бы давала ему крошечное утешение. Почему они всегда с ним так? Зачем они причиняют боль? Он ведь никого не трогал, всего лишь прятался в зарослях. Услышав, что наследный принц сегодня в городе, Хун-эр мечтал хотя бы издали увидеть его — кого-то такого прекрасного, чистого. Пусть этот образ станет последним, что останется в его проклятых глазах, прежде чем он бросится в реку. Наконец, издевающиеся голоса стихли, мальчишки, смеясь и переговариваясь, ушли. Хун-эр рухнул на землю, мелко дрожа от боли и от обиды. Солнце палило безжалостно: был разгар лета. Мальчику подумалось, что жара сожжёт его прямо здесь, оставив тело гнить в этих кустах. Может, и не стоило пытаться увидеть принца… Может, лучше просто лежать и ждать конца… Красный. Вокруг вдруг, словно по мановению невидимой руки, расцвели алые цветы. Хун-эр резко сел, забыв о боли и слезах, и заворожённо уставился на это чудо. Земля под ним покрылась живым ковром из багряных цветов, а кусты вокруг увенчались пылающими соцветиями. Какие же они красивые… он не знал их названий. Может, это галлюцинация от жары? — Откуда вы взялись? — прошептал он, протягивая руку к одному из изящных лепестков. Пальцы дрогнули, и он тут же отдёрнул руку, цветок оказался настоящим. — Никогда не видел ничего подобного. Вы… вы прекрасны. Над его головой возникла тень, и вмиг жара стала чуть более сносной. Красный зонт заслонил его от солнца. — Ты так думаешь? Хун-эр вздрогнул и поднял руки, защищаясь. Затем медленно поднял взгляд вверх, затем ещё выше… и замер. Перед ним стоял самый прекрасный человек на свете. Белоснежные одежды, переливающиеся золотыми узорами, изысканные украшения, а на голове — венец из живых цветов. В густых, длинных волосах, заплетённых в косы, струились виноградные лозы и нежные цветы. Золотистые глаза смотрели на него с такой теплотой, а улыбка сияла, как само солнце. Этот человек не мог быть смертным. Хун-эр понимал это всей своей душой и, будучи ошеломлённым, даже не заметил, что его повязка была сорвана, а красный глаз открыт. Осознал он это лишь тогда, когда незнакомец опустился на корточки рядом и мягко улыбнулся. — А я думаю, твои глаза куда красивее. Хун-эр в ужасе прижал ладонь к лицу, закрывая проклятый глаз. — Ты… ты с ума сошёл? Как кто-то может сказать такое? Но юноша мягко отвёл его руки и обхватил их своими ладонями. Он смотрел прямо в глаза Хун-эру без страха, без тени отвращения. Напротив, его улыбка стала ещё теплее. — Вот ты где, — шепнул он с нежностью, от которой у мальчика перехватило дыхание. — Как я и думал… вблизи ты ещё красивее. Хун-эр почувствовал, как щёки заливает румянец. — Знаешь, именно для тебя я вырастил все эти цветы. — юноша помог ему сесть ровнее и обвёл рукой окружающее пространство. — Видишь? Они олицетворяют тебя. Хун-эр оглянулся. Цветы вокруг действительно казались частью волшебной сказки. Потом он снова посмотрел на незнакомца. — Ты… ты бог? — тихо спросил он. Юноша рассмеялся, смех его был лёгким, звенящим, как журчание родника. — Сначала ты спрашиваешь, не сумасшедший ли я, а потом — бог ли я. Так кто же я, по-твоему? Хун-эр нахмурился, надув губы. — Пожалуйста, не дразни меня. — Кто сказал, что я дразню? — юноша с игривой улыбкой ткнул его пальцем в щёку. Цветы вокруг будто ожили от его смеха, их лепестки дрогнули и засверкали ярче. — Можешь звать меня геге. — Он подмигнул. Геге. Они сидели среди цветов. — Не срывай их, — мягко напомнил геге, когда Хун-эр протянул руку к алым лепесткам. — Если сорвать цветок, он начнёт умирать. А мы хотим, чтобы они жили как можно дольше. — Геге… а почему ты здесь? — спросил Хун-эр, прижимаясь к нему всем телом, будто ища защиты. Геге слегка пожал плечами, его взгляд на миг потускнел, устремившись куда-то в сторону. — Хотел ненадолго спрятаться. Потом меня, конечно, начнут искать, но сейчас… сейчас я просто хочу побыть подальше ото всех. Хун-эр кивнул и свернулся калачиком, обхватив колени. — Думаю, ты понимаешь это желание, — сказал геге и осторожно провёл ладонью по его волосам. — Иногда хочется просто уйти от всех. — Я… я не знаю, зачем жить, — неожиданно для самого себя признался Хун-эр. Рука геге замерла у него на голове. — Если я родился в этом мире таким уродливым, ненавистным всем… если мне суждено день за днём страдать в одиночестве… в чём смысл? Почему бы не умереть и не положить этому конец? Не перевоплотиться во что-то другое? Геге молчал несколько долгих секунд, а потом опустился на колени перед мальчиком, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. — Если бы у тебя был шанс перевоплотиться, кем бы ты хотел стать? Хотеть? Хун-эру никогда прежде не позволяли хотеть чего-то для себя. Он посмотрел на цветы, густо покрывавшие землю у его ног, на то, как они будто тянулись к геге, расцветая всё ярче рядом с ним. Потом — на венок из цветов на его голове, на нежные бутоны, вплетённые в длинные волосы. Сердце сжалось от зависти: быть так близко к нему, всегда оставаться рядом… что может быть прекраснее? Слова сами сорвались с губ, прежде чем он успел их осознать: — Я хочу быть одним из твоих цветков. Геге удивлённо моргнул, а затем его лицо озарила улыбка. — Хорошо! — радостно воскликнул он. Проведя рукой по волосам, геге вытащил длинную гибкую лозу с оранжево-красным цветком на конце. Он взял правую руку Хун-эра, ту, что находилась со стороны его красного глаза, и аккуратно обвил лозой его средний палец, завязывая узелок. — Это лотосовая лоза, — объяснил геге. — Лотос символизирует обновление и возрождение, способность к самовосстановлению, начало новой эры… и реинкарнацию. Он ласково коснулся завязанной лозы. — Отныне ты — один из моих цветов. Ты принадлежишь мне и находишься под моей защитой. А значит, ты должен заботиться о себе. — Его пальцы ещё раз скользнули по волосам мальчика, поправляя их. — Ты должен быть сильным ради меня. Жить ради меня. Как все мои цветы. Заботиться о них, учиться у них вместо меня. Сможешь это сделать? Хун-эр распахнул глаза. Разве на это можно было ответить иначе? — Да! Он готов был на всё ради геге. — Ваше высочество! Где вы?! — вдруг раздался крик, разорвавший тишину. Хун-эр вздрогнул, а геге устало закатил глаза и вздохнул. — Принц Ци Жун ищет вас! Хун-эр тихо сказал: — Думаю, тебе пора идти. — Жаль… я бы хотел ещё немного побыть с тобой, — мягко произнёс геге. Он протянул Хун-эру красный зонтик. Мальчик растерянно моргнул, не понимая, что это за подарок, и не успел опомниться, как геге наклонился и легко коснулся его лба губами. Хун-эр споткнулся от неожиданности и чуть не выронил зонтик. — Небольшое благословение, — засмеялся геге. — Пусть до конца недели тебя сопровождают распускающиеся цветы. Они будут напоминать, что ты — один из моих цветов. И что ты сам так же прекрасен, как и они. Хун-эр крепко сжал зонтик и прижал ладонь к месту поцелуя. Глаза жгло от слёз, но он не моргал, пока геге не скрылся из виду. Лишь когда остался один, окружённый россыпью красных цветов, с новым зонтиком и виноградной лозой на пальце, он позволил себе вздохнуть. Он сделал шаг… и за ним потянулись цветы. На его пути один за другим раскрывались бутоны — все глубоких, насыщенных оттенков красного, точно в цвет его глаз. Хун-эр не удержался и улыбнулся. — Теперь я один из вас. Впервые в жизни он гордился своим правым глазом. Впервые чувствовал себя красивым. Он родился заново. Вскоре после этого геге вознёсся, наследный принц Се Лянь, как узнал позже Хун-эр, и ему запретили общаться с людьми напрямую. Но это было неважно. С ним всегда оставались его братья и сёстры — цветы, его маленькое царство, верные подданные их Бога.

***

Эмин вздрогнул, и, когда Хуа Чэн снял его с пояса, вновь обратился в бабочку, легко и тихо скользя среди цветов. С того самого дня, как они вернулись из Небесных чертог, он был подавлен и встревожен, и Хуа Чэн относился к нему с особой мягкостью и заботой. Поэтому гнев он выплёскивал лишь на землях Хэ Сюаня. Здесь же, в этом саду, у него не поднималась рука даже на один-единственный лепесток. Ведь это были его братья и сёстры. — Сегодня геге был очень печален, — вздохнул он, осторожно ступая по тропинке, следя, чтобы не задеть ни одного цветка. Ему нравилось представлять, как растения мягко расступаются, чтобы пропустить его, а те, что задевают край его одежды, будто бы тянутся к нему, приветствуя хозяина. Хуа Чэн часто говорил с ними, рассказывая обо всём, что произошло за день. — Я сделал всё, что мог, чтобы его утешить, но, когда я уходил, в его волосах оставались только цветы красного алоэ. Привязанность. Горе. В самом центре цветочного моря было маленькое, едва заметное пространство, где он мог присесть, не потревожив ни одного растения. Хуа Чэн опустился на колени и устроился среди алых лепестков. Его единственный зрячий глаз следил за тем, как Эмин перелетает от цветка к цветку. — Инь Юй. Его правая рука возникла на террасе, держась почтительно поодаль. Все знали: к этим цветам лучше не приближаться. — Да, мой господин? — произнёс Инь Юй. — Мне нужна сводка обо всех значимых событиях на Небесах за последние восемьсот лет, — Хуа Чэн нахмурился. — Все записи. Из всех трёх миров. — Всё, что связано с вашим богом цветов? — уточнил Инь Юй. Хуа Чэн знал, что за маской тот, скорее всего, приподнял бровь. — Мы уже прочесали все архивы. И не нашли ничего. — Нет, — голос Хуа Чэна стал холоднее. — Мне нужно всё. Каждый бог. Каждый храм. Он потер затылок, а Эмин, наконец успокоившись, устроился на его колене. — Чую, дело здесь куда глубже, — тихо добавил Хуа Чэн. — Он не совершал ошибок. И всё же… В памяти всплыло то, что не давало ему покоя: потухший, почти безжизненный взгляд золотых глаз геге, оживший лишь тогда, когда Хуа Чэн приложил все усилия, чтобы вернуть его к жизни. Изъеденные временем дорожки по периметру владений, по которым Се Лянь проходил один и тот же путь день за днём, пока камень не просел и не стал неровным. Пустые, холодные владения, без единого цветка, без травинки, без красок и дыхания жизни. То, как Се Лянь всегда выглядел таким печальным. И тот всхлип. Лицо Хуа Чэна потемнело настолько, что Инь Юй глухо хмыкнул. — Понял. Буду держать вас в курсе, мой господин, — он низко поклонился и растворился в тени. Он справится. Инь Юй всегда справлялся. У Хуа Чэна были и собственные источники. Он даже подкупил Хэ Сюаня, чтобы тот воспользовался доступом к небесным архивам. Прежде чем Черновод разыскал Се Ляня в Небесных чертогах, они изучили всё, что только смогли. Досье Се Ляня оказалось безупречным: подвластные ему земли процветали, молитвы исполнялись. Не было ни единого проступка, который мог бы заслужить наказание, тем более такое суровое. Тем более странно, как кому-то удалось распустить слух о том, что Се Лянь истребил целую деревню, и убедить весь Небесный двор в том, что он заслужил подобную участь. Бог цветов, высший знаток своего дела, мог допустить такую нелепую ошибку? Вот почему Хуа Чэн ненавидел сплетни. Эмин вернулся к нему уже в облике ятагана, его красный глаз печально опустился. Хуа Чэн провёл ладонью по рукояти, словно гладил щенка по голове, потом улёгся на траву и глубоко вдохнул аромат цветущего сада. — Мы спасём его, Эмин, — произнёс он тихо. Но сначала ему нужно было понять, что происходит. Его Бог замкнулся и защищался, а Хуа Чэн должен был знать, с чем предстоит сразиться. Ему необходимо, чтобы сам Бог попросил о спасении. Хуа Чэн никогда не станет действовать без его воли. И это, пожалуй, самое трудное испытание. Слишком много неизвестных переменных. Какова истинная природа его заточения? В чём суть его работы во время праздников? Почему после них Се Лянь всегда так убит? И что же он сделал, чтобы заслужить всё это? Пока что Хуа Чэн останется здесь, среди цветов, очистит разум, потом, как обычно, отправится в храм, а остатки ярости выплеснет в Игорном доме. На встрече с Се Лянем он должен быть абсолютно спокоен. — Что мы сегодня принесём в дар храму? — пробормотал он, мягко касаясь ближайших лепестков. Эмин тихо заворковал в его руках. — Гардении? — Хуа Чэн слегка улыбнулся. — Хороший выбор. Красные. Он щёлкнул запястьем, и между его пальцами возник большой квадратный лист красной бумаги. Красный глаз Эмина моргнул, выражая одобрение. Хуа Чэн начал складывать туда цветы.