Paper Flowers for the God of Gods

Хэ Сюань как-то сказал, что небесные праздники — это «помпезное зрелище, созданное лишь для того, чтобы льстить тщеславию богов» или же «самое грандиозное меряние достоинствами, какое я только видел». Тогда Собиратель цветов под кровавым дождем счёл его слова преувеличением. Но теперь понял, насколько тот был прав. В Главном зале собрались все боги, чтобы отпраздновать праздник в честь Ци Жуна. В такие дни богам воздавали почести за их заслуги и влияние в мире смертных, и всё это сопровождалось тем самым высокомерным бахвальством, которое Хэ Сюань описывал с таким сарказмом. Для них был приготовлен пир, а молитвы и подношения из человеческого мира эхом звучали в Небесных чертогах, укрепляя силу и положение богов. Праздник гремел яркими красками, шумом, радостью и гордыней. И в это время Се Лянь тихо мучился в своём маленьком уголке Небес, всеми забытый и одинокий. В голове у Собирателя цветов стоял образ Се Ляня: его ярость, отчаяние, колючие плети, спутанные в волосах, и то, как он вцепился в него, словно он был его последней надеждой. С этим образом в голове Хуа Чен медленно вошёл в зал, холодно успехнувшись. Тишина мгновенно заполнила все пространство зала. — Скучали? — протянул он, взглядом окидывая притихших богов. — А я вот по вам — нет. — Эмин выскользнул из ножен, его единственный глаз прищурился в презрении. — Вы чересчур громко веселились, так что я решил заглянуть. Пожалуй, испорчу вам праздник. Это не было кровавой бойней, нет. Собиратель цветов знал: убить бога не так-то просто, не одним лишь мечом. Но он и не собирался их убивать. Всего лишь… показать, кто здесь хозяин. Не имело значения, насколько громкими они были. Не имело значения, сколько у них последователей и храмов. Не имело значения, как роскошны их праздники. Перед ним они ничто. Жалкий мусор. И он ясно дал им это понять. Он с лёгкостью поверг Ци Жуна и двух его генералов — тех самых, что когда-то могли бы стать друзьями Се Ляня. Он одним движением сокрушил больше половины богов войны и повелителей стихий, что собрались здесь. Он разрушил зал до основания, не щадя ни колонн, ни украшений. Может быть, если они будут заняты восстановлением дворца, у них просто не останется времени и сил докучать геге своими глупостями. Но больше всего это было нужно самому Хуа Чену. Выплеснуть ту ярость, что сжигала его изнутри с того самого момента, как Се Лянь бросил кости и позвал его на помощь. Праздник в мире смертных всё ещё шёл своим чередом, но Небеса замерли, лишившись своего привычного величия. Сделав своё дело, Собиратель цветов рассмеялся и обратился в рой серебряных бабочек. Те вихрем разлетелись прочь, осыпая зал холодным блеском. Остатки Небесных чиновников ринулись вдогонку, но было уже поздно.

***

Ну что ж, ситуация складывалась крайне неприятная. Хуа Чен проявил свою истинную форму, укрывшись в тени за высоким деревом. Он осторожно выглянул, чтобы проверить, нет ли поблизости небесных чиновников. Хэ Сюань упоминал, что во время фестивалей охрана усиливается, но он не говорил, что возможность использовать печать сжатия тысячи ли будет полностью заблокирована. Теоретически Хуа Чен мог бы прорваться прямо через главный вход… но это означало бы открытую войну, и тогда владения Се Ляня оказались бы под угрозой. А этого он допустить не мог. Никогда он не стал бы делать ничего, что хоть малейшим образом подвергло бы опасности геге. Значит, оставался другой путь: затаиться и выждать. Пусть Небеса ломают головы, как он прорвался через их барьеры. Его имя и без того будоражит их воображение. Он уже собирался сменить укрытие, когда почувствовал лёгкий рывок у лодыжки. Его ногу обвила тонкая лиана ирисов. Вера. Доверие. Хуа Чен опустился на корточки, и лиана тут же поднялась выше, опутав его запястье и настойчиво потянув вперёд. Хуа Чену вспомнились юношеские годы, как лианы цеплялись за него, уводя к укрытию перед каждой бурей, как дорожки цветов указывали путь к густой тени листвы в палящие летние дни. Неужели…? Он двинулся вперёд, и тут же кусты вокруг него покрылись новыми цветами ириса, словно прокладывая тропу. Хуа Чен ускорил шаг, а потом перешёл на бег. Цветы вели его окольными путями, между дворцами и дворами, туда, где не было ни одного небесного стража. Сердце билось всё быстрее, он понимал, что приближается к владениям Се Ляня. Геге? — Сань Лан! Сюда! — донёсся радостный крик. Его Бог. Его прекрасный, удивительный, единственный Бог махал ему рукой с моста, настороженно оглядываясь по сторонам. Хуа Чен пересёк границу барьера без всякого труда, и тут же Се Лянь схватил его за запястье и потянул глубже в свои владения. Внутри владения выглядели именно так, как Хуа Чен однажды представлял, слушая рассказы Хэ Сюаня. Лианы оплетали статуи, извивались вдоль дорожек, сплошь покрытых живыми, яркими цветами. Земля напоминала пёстрый ковёр, и, когда они проходили мимо, цветы оживали, качались и будто приветствовали хозяина. Сам Се Лянь тоже был другим. Его белоснежные одежды украшали тонкие плети, волосы были усыпаны множеством разноцветных цветов. Это было настолько красиво, что Хуа Чен даже не все из них успевал идентифицировать, будучи слишком увлеченным чужой красотой. На голове у Се Ляня сиял венок из свежих бутонов, оплетенных лианами. С каждым шагом Се Лянь оставлял за собой дорожку из новых распустившихся цветов, и Хуа Чену приходилось то и дело перепрыгивать их, чтобы не наступить. Они пробежали под изящными арками мимо статуй и столов, пока не добрались до самого центра владений. Там стоял небольшой деревянный домик, утопающий в цветах и зелени. Вокруг раскинулся буйный сад: ковёр многоцветных цветов, высокие травы, кустарники и деревья, а лианы словно жили своей жизнью. Се Лянь толкнул дверь и затолкнул Хуа Чена внутрь, после чего поспешно зашел за ним и запер дверь. Внутри было скромно и по-домашнему уютно: простая кухня, низкий стол для медитаций, маленький столик с благовониями, в углу стояла кровать. Вдоль стен расположились банки с вареньем и сиропами. И повсюду цвели те же самые зелёные лианы и цветы. Некоторые лианы даже сами помогали по хозяйству: тонкие плети помешивали в горшке варенье на огне. Цветы в волосах Се Ляня дрожали и выглядели взъерошенными. — Здесь мы в безопасности, — выдохнул он. — Во время фестивалей ко мне никто не суётся, если я качественно выполняю свою работу. Хуа Чен только сейчас осознал… что находится в своей истинной форме. Высокий, грозный, с острыми чертами лица, скрытым под повязкой глазом и ростом на голову выше Се Ляня. Рядом с ним его Бог казался совсем хрупким. И всё же… Се Лянь сразу узнал его. — Сань Лан, ты в порядке? — Се Лянь поднял руки, будто готовясь подхватить его, если он упадёт. — Ты поднял немалый переполох. Ты не ранен? — Как… как ты понял, что это я? — Хуа Чен не удержался от вопроса. — Как ты догадался, что я — Сань Лан? Се Лянь чуть улыбнулся, будто это было очевидно. — Цветы сказали мне. Хуа Чен моргнул, не сразу осознав смысл. А Се Лянь уже сел на коврик для медитаций. Магические узоры на нём засияли мягким светом. — Я могу видеть и слышать через свои цветы, — пояснил он. — Сейчас из-за канги их сила ослаблена, но в пределах Небес я всё ещё получаю предупреждения. Цветы очень чутко реагируют на мёртвых, не зря их приносят в дар ушедшим. Он открыл глаза, посмотрел на Хуа Чена прямо и спокойно. — Когда ты впервые пришёл ко мне, они предупредили меня, что в Небесах появился ещё один Князь демонов. Цзунь У сообщил бы мне о новом боге, если бы он был живым, но он молчал. Так я сразу и понял, кто ты. А чуть позже Повелитель Ветров рассказал мне о тебе, о Собирателе цветов под кровавым дождем. Улыбка Се Ляня стала мягче. — Но мне нравится звать тебя Сань Лан. Хуа Чен тихо рассмеялся и кивнул. — Геге может называть меня как угодно. Слова одновременно согрели теплом, но сердце Хуа Чена сжалось. Почему же, зная, кто он, Се Лянь не отвернулся от него и не убежал? — Почему ты мне ничего не сказал? — только и смог вымолвить Хуа Чен. — Мы же подружились, — просто ответил Се Лянь. — Ты приходил, и… это напоминало мне о том, как легко можно быть счастливым. Розовые гвоздики распустились среди прочих цветов в его волосах, выдавая то, что он не смог сказать вслух. Хуа Чен сжал кулаки, чтобы не дрогнуть. — Я так счастлив, геге, — выдохнул он. Они прошли вглубь домика. Хуа Чен осмотрел это простое, тихое место, столь непохожее на роскошные дворцы Небес. Оно идеально подходило его Богу, который всегда выбирал простоту, даже будучи принцем. Но мысль о кангах жгла его изнутри. Он указал на шею Се Ляня. — Геге, я думал, у тебя только одна канга, что держит тебя здесь… получается, есть и вторая? Се Лянь помедлил, а затем приподнял край своих одеяний. Вокруг лодыжки темнело тонкое кольцо канги. Хуа Чен почувствовал, как ярость обжигает его изнутри. — Обычно она толще, — спокойно пояснил Се Лянь. — Цзунь У ослабляет контроль только на время фестивалей, чтобы я мог выполнять свои обязанности. Этот коврик позволяет мне обращаться к миру смертных, не покидая Небеса. — Геге… — Хуа Чен сглотнул. — Что происходит с твоими цветами после фестивалей? Се Лянь вздрогнул. — Запрет телепортации не действует на мои владения, — медленно начал он, и тут же в его волосах распустились красные водосборы. — Ты всегда можешь уйти, если захочешь… — Пожалуйста, геге. Ответь мне. Тот закрыл глаза. Холодок пробежался по спине Хуа Чена. — Фестиваль закончился, — прошептал Се Лянь. В тот же миг канга на его лодыжке ярко засияла и расширилась. Духовные силы покинули его тело. Цветы в доме начали увядать. Хуа Чен рванулся к окну и застыл в ужасе: цветущий рай снаружи на глазах превратился в белую пустоту, в мёртвую, безжизненную тюрьму. Всё, что составляло сердце и душу Се Ляня — исчезло, сгнило, рассыпалось в прах. Волосы Се Ляня покрыли тёмные, почерневшие розы. Они поникли и осыпались, как прах, оставляя только мёртвые стебли, те самые, что Хуа Чен видел после прошлых фестивалей. Се Лянь не сдержался, подошел к Сань Лану и спрятал лицо в чужой груди, тихо всхлипнув. Это было… слишком жестоко. — И так каждый раз? — выдохнул Хуа Чен, голос дрогнул. — Каждый, — устало ответил Се Лянь. — Все восемьсот лет. В одиночестве. И тут Хуа Чен понял всё. Почему Се Лянь часами бродит по границе владений и возвращается домой лишь в темноте, чтобы не видеть пустоты. Почему не подпускал его к своему дому, скрывая этот мёртвый сад, недостойный Бога Цветов. Почему перед праздниками в его волосах распускаются красные водосборы — предвестники боли. Почему после них там остаётся только гниль и прах. Почему тогда Се Лянь плакал так, что содрогнулись Небеса. Хуа Чен хотел кричать вместе с ним. Вместо этого он обнял своего Бога, прижав его голову к своей груди, чтобы тот не видел весь этот кошмар за окном. И создал искусственный ровный стук сердца в своей груди, лишь бы успокоить его геге. Если бы он только мог всегда прятать его в своих объятиях от всего мира, он бы, не задумываясь, сделал это.

***

Было уже поздно. Усталость медленно, но необратимо накрывала Се Ляня. Он слегка отстранился от Хуа Чена, ровно настолько, чтобы видеть его лицо, но не землю за пределами домика, где властвовали мрак и пустота. — Тебе стоит… — начал он привычно, как делал это каждый раз, но осёкся на полуслове. Хуа Чен молчал, давая своему геге возможность собраться с мыслями, не спеша подставлять слова вместо него. — Сань Лан… — тихо позвал Се Лянь. Его пальцы судорожно сжали ткань на спине Хуа Чена. — Ты ведь говорил… что если я чего-то захочу, мне нужно только попросить. Верно? — Верно, — ответил Хуа Чен мягко, но с твёрдой решимость. В его голосе звучала непоколебимая уверенность. Он хотел, чтобы Се Лянь чувствовал: Хуа Чен никогда не причинит ему вреда, никогда не сделает ничего против его воли. — Если я попрошу тебя… остаться на ночь, — Се Лянь отвёл взгляд, — ты останешься? Руки Хуа Чена дрогнули, сжались на его спине. — Геге, — произнёс он, тщательно подбирая слова, — единственная причина, по которой я когда-либо уходил, была в том, что ты сам просил меня об этом. Каждый вечер Се Лянь неизменно произносил одни и те же слова: «Тебе пора идти». И только тогда его Сань Лан уходил. Се Лянь прикусил губу. Почерневшие, мёртвые цветы в его волосах дрогнули, но не изменились. — Если это не слишком… обременительно, — голос его был настолько тих, что почти неслышен, — останься со мной этой ночью. Хуа Чен медленно выдохнул, почувствовав, как напряжение покидает его тело. Он осторожно взял несколько прядей волос Се Ляня и коснулся губами одной из увядших роз. — Желание геге для меня закон, — тихо сказал он.

***

— Ты точно уверен, что хочешь этого? — с тревогой спросил Се Лянь, даже когда они уже устроились на его узкой кровати лицом друг к другу. Хуа Чен держал Эмин за спиной, на случай, если придётся защищаться. — Тебе вовсе не обязательно оставаться. Если кто-то узнает, что ты здесь… Хуа Чен приподнял руку, и из рукава вылетела стайка серебряных бабочек. Они расселись по разным углам домика, а несколько выскользнули наружу. — Они станут моими глазами. Я узнаю о приближении кого-то задолго до того, как он появится здесь. Если ты уснёшь, я разбужу тебя, прежде чем уйти. Се Лянь облегчённо выдохнул. — Хорошо… хорошо. Повисла короткая пауза. — На самом деле я не могу заснуть, — признался Се Лянь. — Но сил нет ни на что другое, и на сердце… слишком тяжело. — Тогда мы можем поговорить, пока ты не уснёшь, — предложил Хуа Чен. — Хм. Звучит неплохо… И они говорили. — Ты упоминал, что запрет на телепортацию здесь не действует? — тихо спросил Хуа Чен, не желая разрушать хрупкий покой, который только начал зарождаться между ними. Се Лянь играл его пальцами, будто готовясь взять за руку, но всё ещё не решаясь. — В нём нет нужды, — пожал плечами Се Лянь. — Я же здесь без сил. Барьер и проклятая канга, что держит меня, не дают ни энергии проходить через барьер, ни использовать печати. Даже если в моих храмах молятся, я этого не почувствую. Небесный император контролирует этот барьер. Если бы ему пришлось ещё и запрещать телепортацию, то это стало бы для него лишней обузой. Хуа Чен тихо хмыкнул: — Слишком уж сложно слепленная клетка для Бога цветов. Можно подумать, он тебя боится. — Не дразни меня, Сань Лан, — Се Лянь опустил голову, пряча взгляд. — Кто сказал, что я дразню? — мягко возразил Хуа Чен. И снова говорили. — Можно спросить, что случилось? — Се Лянь протянул руку, осторожно коснувшись кожи под повязкой Хуа Чена. Его пальцы нащупали пустоту там, где не было глазницы. Хуа Чен чуть улыбнулся и, вместо того чтобы отстраниться, сам подался к его ладони, позволив касаться себя. — Когда-то я считал этот глаз проклятием. Но, взрослея, понял, что он может стать источником силы. И когда пришло время стать Князем демонов, я сам его вырвал, чтобы он стал моим оружием. — Это тот самый «проклятый ятаган», о котором я слышал? — спросил Се Лянь, мягко проводя пальцем по его скуле. — Он был выкован с помощью твоего глаза? — Всё верно. И мне больше не больно, — усмехнулся Хуа Чен. — А я когда-нибудь удостоюсь чести увидеть его? — с лёгкой улыбкой спросил Се Лянь. Хуа Чен потянулся за спину и достал Эмин, положив его между ними. — Геге уже видел его. Позволь мне представить его снова. Он немного застенчив в этом виде, не так ли, Эмин? Глаз Эмина приоткрылся и недовольно прищурился на хозяина. — Эмин? — Се Лянь приподнялся. — О, посмотри-ка на себя! Привет! Глаз Эмина сузился в тонкий полумесяц, чуть подёргиваясь, словно стараясь сдерживать эмоции. Хуа Чен заговорщицки шепнул: — Он хочет, чтобы ты его погладил. — Ну что ж, выбора у меня нет, верно? — мягко рассмеялся Се Лянь и провёл ладонью по эфесу, чуть выше красного глаза, а затем по ножнам. Эмин заурчал от удовольствия. И снова говорили. — Так это твоя настоящая форма? — Угум, а что геге думает о ней? — Хуа Чен опёрся на локоть, театрально показывая себя. — Или геге предпочитает другую? Я могу изменить облик, если хочешь. Сверху Эмин издал протяжный звук, словно напоминая, что он тоже так может. Се Лянь тепло улыбнулся: — Мне нравятся любые облики, в которых вам удобно быть, и тебе, и Эмину. Хуа Чен игриво закатил глаз: — Ну же, геге. Я не обижусь. У тебя наверняка есть любимый. Се Лянь задумчиво хмыкнул, а потом внезапно обнял Хуа Чена за талию и сполз вниз, прижимаясь щекой к его груди. — В этом облике я люблю обнимать тебя больше, — признался он. — Так я чувствую себя в безопасности. Хуа Чен прикрыл на пару секунд глаза, чтобы сдержать в себе не совсем чистые порывы, а затем просто крепче обнял его в ответ. Эмин над ними тихо звякнул. — В облике ятагана Эмин тоже прекрасен, — голос Се Ляня был едва слышен, но Хуа Чен знал, что он улыбается. — К тому же бабочку я бы не смог погладить. И вновь говорили. — Игровой дом? — переспросил Се Лянь, уже практически засыпая. Его веки с каждой секундой тяжелели, но он упрямо цеплялся за разговор. Хуа Чен невольно улыбнулся, глядя, как его Бог борется со сном. — Самое крупное заведение в Призрачном городе. Туда стекаются души со всех концов, чтобы поставить на кон всё, что у них есть, ради исполнения самой дерзкой мечты. — Разве это… не опасно? — сонно пробормотал Се Лянь. — Поэтому он и находится под моим контролем, геге, — мягко ответил Хуа Чен, с трудом удерживаясь от того, чтобы не приласкать геге прямо сейчас. — Если они рискуют таким высоким ставкам, пусть делают это в моём доме, где я за всем слежу. — Звучит… весело… — голова Се Ляня клюнула вниз, но после вновь поднялась. — Какие… бывают ставки? Он не дождался ответа. Се Лянь уснул прямо посреди рассказа о призраке, который пытался поставить на кон жизнь собственной дочери ради успеха в делах. Но это было неважно. Потому что цветы в его волосах больше не были гнилыми и почерневшими. Да, тёмно-алые розы всё ещё говорили о трауре, но между ними теперь распускались нежно-розовые гвоздики, те, что Хуа Чен любил больше всего. Благодарность. Нежность. И влюблённость. Хуа Чен осторожно убрал волосы с лица Се Ляня. — Просто попроси меня спасти тебя, — прошептал он, — и я сделаю это. Тебе лишь нужно попросить меня.