Путь во Тьму

      Люк ощущает прикосновение Вейдера почти каждый день.       Не постоянно. Чаще перед сном — хотя и не всегда.       Абсурдное сравнение: отец заглядывает в спальню, проведывая сына перед тем, как тот уснёт. В детстве некоторые друзья рассказывали Люку, что их родители так делали, и он им немного завидовал.       Его дяде и тёте это не было свойственно никогда — хотя их любовь к себе он всегда чувствовал. Но — зачем перед сном тратить время на то, чтобы заглядывать к племяннику? Тем более, что с утра надо рано вставать и приниматься за работу.       …Прикосновение тьмы. От головы — вниз по телу, по нитям-сосудам…       Что пытается сделать Дарт Вейдер? Может ли это быть одним из способов переманить на Тёмную сторону? Но ведь Люк чувствует… чувствует — просто прикосновение…       Неужели — правда своеобразная забота?..       Нет. Нет, не может быть. Нельзя, нельзя так думать…       Думать о Вейдере слишком хорошо… лучше, чем он заслуживает…       Считать его… по-прежнему считать его Энакином Скайуокером…       Или — всё правильно? Его отец остался его отцом… в нём всё ещё есть Свет… и это прикосновение…       Но мягкие, хоть и уверенные касания, которые ощущает Люк, — не просто прикосновения, которые можно было бы сравнить с заботой. Как бы ему ни хотелось так думать.       Это всё равно — прикосновения Тьмы.       Он чувствует это. Понимает. Осознаёт.       И — не сопротивляется. Даже не пытается. Не знает, получилось бы или нет.       Стоило бы. Ему стоило бы… он должен…       Или нет?       Вейдер ведь больше не заговаривает с ним — пока что. Не уговаривает принять свою судьбу.       Просто касается. Люк представляет, как он мог бы коснуться его по-настоящему, не через Силу, — большая тяжёлая ладонь, затянутая в чёрную кожаную перчатку…       Почти такую же перчатку носит теперь на правой — механической — руке сам Люк.       «Ты научишься пользоваться протезом. Я в своё время легко научился. Тебе точно не будет сложнее, чем мне».       У Вейдера… у отца — тоже протез? Может… может, даже не один?..       Как же хочется знать больше. Почему… почему он так мало знает о собственном отце?       И даже… даже некого больше спросить.       Бен, почему ты больше со мной не заговариваешь? Обиделся, что я разозлился на тебя за твою ложь?       Смешно. Нет, конечно же, ты не мог обидеться.       Может… может ли быть, что…       Могут ли незримые прикосновения Вейдера быть щитом, сквозь который не может пробиться голос Бена?       Возможно, он должен… всё-таки должен… попытаться им противостоять?..       «Но ты солгал мне, Бен. Один раз ты мне уже солгал. Что, если солжёшь снова? Могу ли я верить тебе во всём — как верил раньше?»       Незримые прикосновения… тьма расходится по нитям-сосудам…       Люк не говорит об этом никому.       Чувствует, что всё больше отдаляется от друзей — хотя сами они того не замечают. Но — теперь у него от них есть тайна… которую он им точно не раскроет.       Тайна не о том, что Вейдер — его отец. Тайна о незримых прикосновениях… которым он не противостоит.       Они не поймут. А если поймут — не простят.       Он должен навестить учителя Йоду. Должен, обязан… он обещал…       Но дни идут за днями — и Люк чувствует себя всё менее готовым исполнить обещание.       Потому что Йода — тот, кто сразу распознает отпечаток тьмы на его разуме… и сердце.       Потому что он не хочет, чтобы кто-либо его распознал.                     К тайне незримых отцовских прикосновений как таковых прибавляется другая — ещё более постыдная.       От них… от них Люк возбуждается.       Поначалу он уверял себя, что это просто дурацкое совпадение. В конце концов, он молод и здоров; для случайной реакции тела ему даже не нужна причина…       Но учитывая, что одно и то же происходит каждый раз, приходится признать: подобных совпадений не бывает.       Тьма касается разума. Скользит по телу. Всё больше ощущается вполне материальной рукой — тяжёлой рукой в кожаной перчатке…       Проклятье. Он не может. Это же… в конце концов, это его родной отец!..       Отец ли?       Много ли в Дарте Вейдере осталось от Энакина Скайуокера? Осталось ли вообще?       В любом случае — Люк никогда не знал его прежде. Ему даже до сих пор не известно, как отец выглядел… и как выглядит сейчас.       Может, всему виной именно тьма? Может, дело не в том, что его касается Вейдер. Дело в тьме; именно на неё так реагирует организм.       Но почему тогда представляется… рука Вейдера?..       Чувствует ли тёмный лорд реакцию Люка? Хоть бы… хоть бы он этого не чувствовал…       Пытаться закрыться от прикосновений хочется всё меньше. Хочется их ощущать… потом — едва дотерпев до того, как они исчезнут, — коснуться себя самому, уже физически, чувствуя, как горит от стыда лицо…       Это даже хуже тьмы. Наверное. Это… проклятье, это просто какой-то позор.       Но — ведь никто не знает?..                     …Люк лежит на узкой койке, полузакрыв глаза, и вновь чувствует, как его разума и тела касается Дарт Вейдер.       Исследует?.. Изучает?.. Проверяет?.. Оставляет свой отпечаток — отпечаток тьмы?..       Тьма щекотно сбегает по нитям-сосудам. От головы — ниже… к конечностям… будто лаская…       Люк ощущает уже привычное напряжение в паху и сжимает зубы. Вейдер же этого не чувствует… правда?..       Проклятье. Похоже, чувствует.       Странное ощущение: на мгновение тёмный лорд будто замирает, продолжая касаться его разума и тела. Медлит… размышляет… Люк может поклясться, что чувствует его колебание — совсем короткое…       Колебание исчезает почти сразу же. Колебание — но не связь.       «Поласкай себя».       Проклятье!..       «Ты почувствовал».       Щёки вспыхивают горячим румянцем. Проклятье… как бы там ни было, это всё равно его отец.       «Да. Почти сразу. Но сегодня — особенно».       Зубы стискиваются сильнее. Пальцы левой — здоровой — руки сжимаются в кулак.       «Ты специально? Это… какая-то особенность твоей силы? Силы Тёмной стороны?»       Люк чувствует странное щекотное ощущение внутри и понимает: Вейдер издал мысленный смешок.       «Нет, сын. Насильно возбудить? Если Тёмная сторона Силы на это и способна, то я не знаю никого, кто изучал бы подобное умение».       И впрямь. Какой дурак стал бы тратить силы на такое?       «Я идиот».       «Нет».       Люк чувствует себя всё более уязвимым. Странно обнажённым — телесно и душевно.       «Ты… не собираешься…»       «Покидать твой разум? Не сейчас».       «Ты сам сказал, что я — твой сын. И считаешь нормальным…»       Снова краткое колебание. Вейдер что — обдумывает ответ?       «Не мне судить, что нормально, а что — нет. Думаю, что и не тебе. Возможно, никому».       «Если бы всё было иначе… если бы я рос на твоих глазах… если бы ты был моим отцом с детства… такого бы не было?..»       Опять — короткая мысленная пауза.       «Вероятнее всего, нет. Многое могло бы быть иначе — и пойти разными путями. Но что толку об этом размышлять? Всё сложилось так, как сложилось».       «Все эти годы. Все эти годы я думал, что ты мёртв…»       «А я — что ты даже не родился. Что умер в утробе своей матери. Вместе с ней».       Боль. Чужая, глухая, застарелая боль; её отголосок в сознании.       Боль и гнев. Чувства отца.       Ненадолго даже возбуждение становится чуть меньше.       «Моя мать. Как она умерла? Ты… ты убил её?»       Всплеск отцовского гнева в сознании. На миг он становится сильнее боли.       «Так тебе сказал Оби-Ван?»       «Нет. Я… я сам не знаю, откуда взялась эта мысль. Я…»       Люк почти готов добавить: «Прости». Не добавляет — но знает, что Вейдер чувствует всколыхнувшуюся в нём вину.       «Полагаю, что я знаю. Эту мысль внушает тебе император. В своё время он солгал мне, что в приступе гнева я убил твою мать — единственную женщину, которую любил. Солгал так искусно, что я долго этому верил. Но я не убивал её. Во всяком случае, не напрямую».       «Не напрямую?»       «Я готов был свергнуть императора. Своего учителя. Предлагал ей править галактикой вместе со мной — как сейчас предлагаю тебе».       «Она… отказалась?»       «Я до сих пор надеюсь, что со временем она приняла бы меня… нового меня. Но сейчас это уже неважно. Да, я причинил ей боль, чего не прощу себе никогда, — но я её не убивал».       «Император внушил это тебе… теперь внушает мне… он пытается настроить меня против тебя?»       «Да, сын. Он хочет, чтобы один из нас убил другого. Больше всего ему хочется, чтобы ты убил меня — и стал его новым учеником».       «Никогда».       Вспышка ярости — чёрной, ослепляющей. Люк понимает: эта ярость принадлежит уже не отцу, а ему самому.       Тут же по телу прокатывается тёмная, успокаивающе-прохладная волна. Вейдер будто тянет его затмевающую разум ярость на себя — и на её место вновь приходит физическое желание.       «Тихо, Люк… Меня радуют твои чувства, но им ещё придёт время. Не растрачивай свой гнев попусту. Сейчас я хочу, чтобы тебе было хорошо. Давай. Поласкай себя».       Люк чувствует, как опять краснеет. Проклятье, он не должен…       Не должен — почему? Всё и впрямь было бы совсем иначе, если бы отец его растил. Но раз уж вышло как вышло…       «Всё верно. Бессмысленно бежать от себя. От своих желаний. Бессмысленно избегать страстей — как учат джедаи. Бессмысленно думать о том, верно ли мы поступаем, — хотя даже я поначалу об этом задумался, поняв, что мы оба воспринимаем друг друга не только как отца и сына… и даже не как врагов. Но мы сами решаем, что верно, а что — нет. Лишь наши желания определяют правильность наших поступков».       Люк прерывисто вздыхает сквозь зубы. Решившись, задирает просторную рубаху, в которой спит; рывком приспускает на бёдра штаны. Прохладный воздух касается возбуждённого члена, и чтобы не застонать от нетерпения, приходится до боли прикусить губу.       «Я бы хотел… сделать хорошо… и тебе тоже».       «Ты сделаешь — сделав хорошо себе. Сейчас я ощущаю через Силу всё, что ощущаешь ты. Поверь, — снова короткий смешок в сознании, — нам обоим будет хорошо».       «Да. Ладно».       Люк накрывает левой рукой член, проводит по нему несколько раз. Мгновение подумав, стаскивает перчатку с правой, кладёт её на грудь; прохлада металла приятно контрастирует с горячей кожей.       Можно представить…       Проклятье.       Можно представить, что это рука отца.       Люк представляет. Вздыхает шумнее; решившись, лижет кончиком языка подушечки указательного и среднего пальцев правой руки — сенсоры в протезе чувствуют прикосновение влажной плоти, хоть и не так хорошо, как его почувствовала бы живая рука, — и сжимает ими сосок.       Можно было бы… наверное, можно было бы засунуть пальцы в себя…       Щёки начинают пылать сильнее. Нет, на это он пока не решится.       Ему… ему и так хорошо. Правая рука на груди, левая — на члене…       Присутствие отца: мысленное, незримое, сейчас — молчаливое…       Когда приходит разрядка, Люк поспешно вскидывает правую руку ко рту и прикусывает металл протеза зубами. Не хватало ещё… не хватало, чтобы кто-то услышал из-за двери.       В сознании слышится глубокий, размеренный выдох — механическое дыхание Дарта Вейдера. Дыхание отца, в отличие от ментальных прикосновений, Люк за всё время их связи улавливает впервые.       «Молодец. А теперь отдыхай. Спи».       Хочется сказать очень многое. О многом спросить… многое узнать…       Хочется — не отпускать.       «Потом, Люк. Всё — потом. Спи. Тебе нужен отдых».       Последняя волна тьмы прокатывается по телу — и Люк остаётся один.       Испытывая лёгкое чувство стыда, он поправляет одежду, натягивает одеяло и, поудобнее устроив голову на подушке, засыпает с улыбкой на губах.       Ему снится беззвёздная чернота — и баюкающие его большие сильные руки.