Меченый пламенем

      В школе Сонька меня стойко игнорировала. Но я никогда не поддавался на её манипуляции. Мимолётно поздоровался и сел на своё обычное место — за третью парту у окна. Мне нравилось смотреть на улицу, когда хотелось отвлечься от неинтересных уроков или настроение было отнюдь не учебным. Правда, в этом году я не особо мог себе позволить отлынивать — экзамены были уже не за горами.       Софья отвернулась, сделав вид, что не заметила моего кивка, и ушла к своей закадычной подруге Таньке за последнюю парту. Та была дура-дурой и страшно меня раздражала. Подозреваю, по мнению Жуковой, её поступок был для меня двойным ударом: демонстративное пренебрежение и предпочтение мне человека, которого я недолюбливал. Она так до сих пор и не поняла, что я вовсе не конкурировал за её внимание.       Но меня это не сильно волновало. В класс вошёл учитель, и я погрузился в мир чисел и формул. Математика была моим любимым предметом, поэтому урок пролетел незаметно. На перемене девушки умчались в неизвестном направлении, а я пошёл в кабинет истории, где удобно устроился на своём месте.       — Опять обиделась? — услышал я вопрос, произнесённый мне в спину. Там сидел Пашка Савельев — парень странный и необщительный.       Он перешёл в нашу школу лишь в прошлом году и так и не обзавёлся друзьями. Одно время одноклассники пытались наладить с ним общение, но он был непрошибаем. Девушки, несмотря на значительные усилия, тоже не смогли его заинтересовать. А потом кто-то увидел его в клубе с сомнительной репутацией, и с тех пор за ним закрепилась слава то ли пидора, то ли поддерживающего эту подозрительную братию. И желающих с ним общаться резко поубавилось.       Я никогда не был ненавистником представителей нетрадиционной ориентации, но и любить мне их было не за что, так что я, даже не обернувшись, бросил:       — Отвали.       Ёмко и доходчиво. Про себя хмыкнув, я попытался вспомнить, когда Павел в последний раз заговаривал с кем-то по собственной инициативе, и не смог. И с чего это мне такие привилегии? Понравился, что ли? Стало смешно. Хотя, с другой стороны, думаю, я вполне мог бы понравиться гею: высокий, широкоплечий, конституцией я пошёл в отца, который, по словам матери, «подковы руками гнул». Но она у меня мастерица преувеличивать…       Я темноволосый, смуглый, кареглазый. Довольно смазливый, поэтому от девчонок отбоя не было. Но Сонька умела их искусно отваживать, так что проблем с поклонницами не наблюдалось. Видимо, гнев Жуковой Пашу не страшил, поэтому он лишь хохотнул и задумчиво заявил:       — Да уж… Одни проблемы с этими девчонками…       Я резко обернулся и, вперившись внимательным взглядом, уточнил:       — А тебе-то откуда знать?       Парень улыбнулся, но промолчал. Я раздражённо повёл плечами и отвернулся, напоследок заметив, что Савельев скользнул по мне заинтересованным, оценивающим взглядом. Тьфу! Ну и привидится же! Меньше надо общаться с непонятными товарищами…       Моего друга Кости сегодня не было. Он частенько пропускал школу, кувыркаясь в постели со Светкой, пока его родители были на работе. Да, именно с той девчонкой, что выносила мне мозг долгих два месяца. Однако у них, похоже, всё было в ажуре. Что ж, я только рад. Правда, сегодня мне было неимоверно скучно, учитывая, что Сонька дулась, а Костян был занят более важными, чем учёба, делами.       Сколько раз я говорил этому придурку, чтобы брался за ум? Где там… А ведь не дурак, мог бы поступить. Да и его предки спят и видят сыночка с высшим образованием. Но он всегда был лентяем, а как связался с Егоровой… Но это его выбор. Мне лично Сонька нисколько не мешала учиться… Не удивлюсь, если Светка залетит и женит Костика на себе — семья у парня хорошая. Не чета моей…       День пробежал быстро. После уроков я зашёл в садик за Катей, и мы дружно пошагали домой. Но там нас ждал сюрприз, и отнюдь не приятный. В гости к маме припёрлась её «заботливая» подруга. Я обычно старался проскальзывать побыстрее, чтобы не попадаться ей на глаза, но в последнее время мне стало казаться, что женщина специально поджидает моего прихода. В кухне она всегда садилась лицом к входной двери и зыркала в прихожую внимательным взглядом…       — А вот и Катенька с Артуром! — всплеснула руками Гончарова и улыбнулась густо накрашенными жирной помадой губами.       Меня передёрнуло. Наталья напоминала мне бобра — формой лица, большим носом, бесцветными тонкими губами и грузной фигурой. И эти её усики…       — Артур, как ты вырос! Как возмужал! Наденька, у тебя такой красивый сын! — тарахтела тётка, оглаживая меня масленым взглядом.       Я с трудом заставлял себя не огрызаться и молча помогал сестре раздеться.       — Прекрати, Наташа. Не смущай парня… — вступилась за меня мать.       — Разве ж я говорю что обидное? Такой высокий, статный. А руки, руки-то какие фактурные… Признавайся, девчонки тебе прохода не дают? — кудахтала мерзкая баба, но я смотался раньше, чем она надумала побеседовать со мной предметнее.       Я плотно закрыл дверь и кинул рюкзак в угол. Катя недовольно надула губы и упёрлась кулачками в бока — ну точно маленькая гневная барыня.       — Я кушать хочу! — заявила она.       — Потерпишь. У мамы гости. Уйдёт тётя Наташа — и пойдём ужинать, — ответил я, вытаскивая учебники и кладя их на стол. Задали немало, надо готовиться.       — Я хочу сейчас! — выкрикнула сестра и топнула небольшой ножкой.       — Мне плевать, что ты хочешь, дорогая. Можешь идти сама, я туда не пойду, — отмахнулся я.       — Нет уж, — пробурчала девочка, — я тебя подожду.       И правильно. Нечего детям слушать то, чему учит маму эта змея подколодная! Не успел я углубиться в учебный материал, как пиликнул телефон — ясное дело, Соня.       Соня: Чем занят?       Артур: Уроки делаю…       Соня: Пошли гулять!       Артур: Не могу, завтра зачёт…       Соня: Чё ты как ботан какой?!       Артур: Может, я ботан?       Соня: Пошёл ты!       Я улыбнулся и отложил телефон. Вот ничему её жизнь не учит…       Через пару часов мобильник опять булькнул.       Соня: Выходи, на скамейке посидим.       Я хмыкнул — никогда не понимал Сонькиной любви куковать под носом у вездесущих любопытных бабок и сосаться напоказ, действуя им на нервы. Мне куда больше нравилось обосноваться где-нибудь подальше от лишних глаз — там и руку можно засунуть под одежду, а иногда и что посерьёзнее получить. Но Жукова настаивала на обжиманиях у собственного подъезда. Её не смущали ни шепотки, ни прямое комментирование наших непотребных действий. Видишь ли, веселили её душные старухи!       Временами я соглашался на её сумасбродства, если ей так этого хотелось. Дом не мой, живущие здесь ни с моей мамой, ни с Зоей Захаровной не общались, так что их недовольство было мне по большому счёту до одного места. Вот и теперь я подумал, что выйти на улицу — не такая уж плохая идея. Мы поужинали, Гончарова ушла, а от учёбы заметно пухли мозги — перерыв точно не помешал бы.       Через минут пятнадцать я сидел на знакомой лавке. Сонька довольно устроилась рядом, перекинув через мои колени обе стройные ноги. Я приобнял девушку за талию, механически поглаживая её по мягкой коже. Девчонка буквально светилась от счастья, потираясь об меня, как огромная ненасытная кошка.       — Вот бесстыдники!.. И куда только родители смотрят?.. Всё-таки расскажу Любке, чем её дочка-шаболда занимается, пусть выпорет бессовестную!.. — раздавалось с соседней лавки.       Я бабулек стойко игнорировал, Сонька косилась на них довольным взглядом и всё норовила напроситься на поцелуй. Я был не против. Так и сидели: мы сосались — старушки бухтели. Всем было чем заняться.       Двор жил своей привычной жизнью. Машины стояли в два ряда вдоль подъездов, между которыми тянулись полузасохшие цветники с упрямыми розами, бегониями, георгинами. В прохладном воздухе пахло листвой и асфальтом; всё вокруг казалось спокойным и до оскомины знакомым.       Вдруг ленивую суету двора прорезал вой сирены: скорая резко влетела между машинами, мигалки неприятно ударили по глазам и слуху. Старушки тут же замолчали, заинтересованные неожиданным вторжением. Двое соседей выглянули из окон, даже дети, гонявшие мяч на площадке, любопытно оглядываясь, замерли. Всё будто на секунду застыло, и привычная картинка смазалась, уступая место тревожной настороженности.       Лязгнула дверь, и высокая врачиха с длинными, густыми волосами ловко спрыгнула на асфальт. В руках — увесистый чемоданчик; походка быстрая, уверенная. Отточенным шагом она двинулась к подъезду, где мы сидели, и все невольно проводили её взглядом. Доктор отличалась яркой внешностью: большие голубые глаза, пухлые губы, бледное худое лицо с резко очерченными скулами, обрамлённое белоснежными кудрями, стройная фигура в просторном белом халате, хорошая осанка. На фоне дворовой скуки и привычных лиц она выглядела чужеродной, и потому ещё более заметной.       Парни на турнике расправили плечи, втянули животы, пытаясь казаться взрослее и серьёзнее. Тётушки на лавочке, довольно переглядываясь, заулыбались: появление странной миловидной особы, да ещё и с такой интригующей профессией, давало им новую тему для сплетен. Даже дядя Толик, дворник в засаленной кепке, заинтересованно пошевелил пышными усами и тихо причмокнул губами, не отрывая взгляда от её летящей походки.       Но затем случилось неожиданное. Врач подошла к притихшим кумушкам и, резко остановившись, мужским, низким, чуть хрипловатым голосом спросила:       — Тринадцатая квартира в этом подъезде?       Наступила гробовая тишина, как будто кто-то выключил звук, оставив лишь безмолвную картинку замершего в изумлении окружающего мира. Бабульки глупо моргали, а их широкие улыбки враз померкли. В глазах вспыхнуло растерянное непонимание, и одна из них тихо пробормотала:       — Ой, батюшки…       Другая нахмурилась, прижала к груди тощую сумку и зашептала что-то соседке с укором и недовольством в тоне.       Парни, что ещё секунду назад старались выглядеть лучшими версиями себя, переглянулись, и в их взгляде мелькнула брезгливость. Один скривил губы, другой отвернулся, сделав вид, что и вовсе не смотрел. Улыбки сменились насмешками, приглушённым фырканьем и неразборчивыми едкими комментариями.       Дядя Толик хмыкнул, опустив глаза, и как-то неловко переступил с ноги на ногу, будто и сам не понял, почему только что так жадно разглядывал смазливого парнишку.       И атмосфера резко переменилась, незаметно скатившись от любопытного оживления к ощущению неловкости и раздражения, будто их всех обманули. Шепотки усиливались, в них слышалось пренебрежение:       — Совсем мужики выродились… — было одним из самых приличных. Взгляды стали колючими, холодными.       Молодой врач передёрнул плечами и, не меняясь в лице, двинулся к подъезду. Все тут же отвели взгляд, преувеличенно быстро вернувшись к своим прежним занятиям. Кто-то продолжил беспечный разговор, кто-то поспешил продолжить отжиматься. Лишь я проводил стройную фигурку до самых дверей…       — Что ты на него уставился? — прошипела Сонька, тыча меня в бок. Я совсем забыл о её присутствии.       — Странный парень… — пожал плечами я.       — Пидор! Разве не понятно?! — фыркнула девушка так, будто могла заразиться от симпатичного доктора какой-нибудь срамной болячкой прямо через воздух.       — С чего ты взяла? — мотнул головой я. — Неужели все, кто шириной плеч не похож на шкаф, по-твоему, гомосеки? Может, у него такая конституция…       — Да причём тут фигура? Ты видел его губы, ресницы, волосы, в конце концов?! — недовольно пробурчала Жукова.       — Видел. И что? — я никак не мог понять, чего она к нему прицепилась. Понимаю, была б девка — зависть, ревность. А тут-то что ей неймётся?       — Так ненатуральное же всё! Ну не может такая грива быть естественной! — возмущению девушки не было предела. И правда: ну как так-то, столько достоинств — и всё не её!       — Сонь, ты всё равно красивее… — решил я затушить пожар, пока не полыхнуло во всю силу, но невольно плеснул в него свежего бензинчика своим необдуманным заявлением.       — Ты меня сейчас с пидором сравнил, что ли?! — взвилась Софья и отпрыгнула от меня на метр. — Да пошёл ты знаешь куда?!       — Знаю, — вздохнул я. — Домой…