Глава 4. Знакомый незнакомец
20 сентября 2025 г., 15:30
Как ни странно, скорая прилетела буквально через десять минут. Правда, и я наплёл всё, что в голову пришло. Иначе ждали бы помощи до утра!
Я услышал, что во двор въезжает машина, и тут же метнулся к окну. В сумерках различил фары, медленно скользнувшие по детской площадке, тёмным кустам, расшатанной скамейке и компании небритых мужиков, притаившихся там с шахматами, бутылкой и нехитрой закуской. Карета скорой помощи с трудом протискивалась между хаотично припаркованными автомобилями. Металлический бок «газели» чуть не задел бампер старенькой «девятки», и я задержал дыхание, наблюдая, как водитель ловко выкручивает руль и виртуозно пробирается дальше.
Прежде чем потухнуть, слепящие фары на миг скользнули по стене нашего дома. Хлопнула дверца. Из машины ловко выбрался врач — высокий, длинноволосый, тщедушный, с увесистым чемоданчиком в руке. Следом тяжело вывалилась медсестра — полная женщина невысокого роста, этакий «колобок». Дорога до нашей квартиры у прибывших долго не заняла, а я уже ждал их в дверях.
— Добрый вечер, — нетерпеливо поздоровался я, едва первая фигура показалась на лестничной клетке. Какая-то сука опять выкрутила лампочку, и я видел лишь очертания человека, неуклюже длинного и слишком худого. — Проходите, пожалуйста.
— Добрый, — услышал я тихий, мелодичный, но, к глубокому удивлению, низкий мужской голос. — Где больная?
Я отошёл в сторону — в нашей узкой прихожей и так было тяжело разойтись, а учитывая мою широкоплечую фигуру, и вовсе почти невозможно. Врач оказался ростом почти с меня, однако жилистым и изящным. Будто не врач, а танцор какой… Да и двигался так плавно, словно «па» выписывал.
— Там… — показал я на нужную дверь.
Наконец молодой мужчина вышел на свет, и я обалдел от неожиданности. Он был мне определённо знаком. На меня внимательно смотрели бездонные голубые глаза. Безэмоциональные, глубокие озёра, не реагирующие на колкие фразы и неприязненные взгляды. Белоснежная густая грива рассыпалась по узким плечам, а вздёрнутый подбородок и поджатые алые губы добили окончательно. Это странное эфемерное существо абсолютно не подходило к моему обшарпанному коридору и к ситуации в целом.
Врач скользнул по мне отстранённым взглядом и, лишь секунду помедлив, двинулся в указанном направлении. Уже через несколько мгновений мужчина стоял у кровати моей матери. Доктор присел на край табурета, аккуратно устроив чемоданчик на полу. Голос у него оказался ровным, спокойным, без лишней суеты — таким обычно говорят люди, привыкшие держать чужие эмоции под контролем.
— Меня зовут Евгений Алексеевич Морозов. Как вы себя чувствуете? Дышать тяжело? — спросил он, чуть наклонившись вперёд.
— Немножко… — сдавленно прошептала мама, не открывая глаз. На лбу у неё выступила испарина, а губы, казалось, посинели.
— Грудь давит? — уточнил врач.
— Да… — её губы дрогнули, каждое слово давалось с трудом.
— Головокружение, слабость? — продолжил опрос доктор. Мама медленно моргнула в знак согласия — сил на разговор оставалось всё меньше.
— Давление мерили? — последовал следующий вопрос.
— Нет… — ответ прозвучал после долгой паузы, будто женщина пыталась вытащить ускользающее воспоминание из мутного сна.
Морозов сосредоточенно слушал, еле заметно кивая и время от времени облизывая полные губы, словно его мучила жажда. Промелькнула мысль: не предложить ли ему воды, но я тут же отвлёкся на застонавшую мать. Врач не задавал лишних вопросов, но каждое её слово будто складывал в копилку, чтобы по окончании опроса сделать соответствующие выводы. Услышав последний ответ, угукнул, достал тонометр и ловко надел манжет на худую руку женщины.
Манжет медленно надулся, и я услышал ровное шипение воздуха. Доктор пристально смотрел на циферблат, склонив голову чуть набок, вслушиваясь в тиканье прибора. Глаза прищурены, губы слегка сжаты. Однако по холодным глазам было ничего не разобрать — мужчина мастерски держал лицо. Потом всё-таки чуть нахмурился, осторожно выпустил воздух из манжета и повторил процедуру ещё раз, для верности.
— Давление высокое… и ритм сбитый, — пробормотал он, проверяя пульс пальцами. Взял фонендоскоп, холодный металл коснулся маминой груди, и она вздрогнула. Врач слушал долго, терпеливо, смежив густые светлые брови.
Закончив, он чуть откинулся назад и глубоко вздохнул, обдумывая дальнейшие действия. Казалось, что мужчина колебался: звонить ли в стационар, везти ли пациентку в больницу. Но потом всё-таки покачал головой, словно завершая внутренний диалог.
— Оставлю вас дома, думаю, обойдёмся без госпитализации, — тихо сказал он, доставая из чемодана блистер с таблетками и ампулу. — Сейчас главное — сбить давление и стабилизировать сердце.
Мужчина разломил таблетку, а я залип на его руки. Никогда не обращал внимания на чужие руки, особенно мужские. Но у этого врача они были другими. Узкие, с длинными пальцами и белоснежной кожей. Пластины ногтей чуть блестели. Неужели красит? Запястья были настолько хрупкими, что, казалось, могли сломаться от малейшего давления…
Евгений Алексеевич дал матери запить таблетку водой из кружки, стоящей на тумбочке. Мама всегда держала воду у кровати. Затем приготовил шприц, умело набрал прозрачное лекарство и сделал укол в вену. Процедура выглядела настолько уверенно и точно, что мне стало легче.
Через минуту мама, лежавшая до этого с закрытыми глазами, глубоко вздохнула, её лицо чуть просветлело. Доктор неотрывно наблюдал за ней ещё какое-то время, попеременно проверяя пульс.
— Вот так… уже лучше, — наконец сказал он. — А завтра обязательно к своему врачу. Не откладывайте. И с кардиологом надо связаться. Такой приступ — очень серьёзный сигнал, и игнорировать его никак нельзя.
Морозов убрал инструменты и медикаменты в чемоданчик, но задержался у кровати, будто ещё раз хотел убедиться, что всё в порядке. Мазнув взглядом по расслабившейся матери, перевёл взгляд на меня.
— Сегодня тишина и покой, завтра — в поликлинику. Дайте документы больной.
Я поспешно достал из комода паспорт матери. Доктор взял его и негромко спросил:
— Где можно заполнить бумаги?
— На кухне, — ответил я и показал направление. В нашей маленькой квартирке было невозможно заблудиться.
— Если вы не против, я помою руки, — прошелестел врач. Я пожал плечами и указал на дверь ванной комнаты. Возможно, и мне было бы не слишком приятно трогать больного человека. А когда он ещё и потный…
— Чистоплюй… — услышал я тихое, колкое замечание за спиной.
Глупо открыв рот от удивления, я обернулся, уставившись на дородную женщину — медсестру, о которой, впрочем, уже успел забыть. Зачем она была нужна, не совсем понятно: неприятная тётка ровным счётом ничего не сделала. Так и простояла в сторонке. Хотя, судя по её реплике, стервой она была ещё той. Неудивительно, что врач старался с ней не контактировать.
Я решил поступить так же и молча прошёл на кухню. На столе стояла грязная тарелка, вокруг неё были рассыпаны мелкие крошки, так что я быстро сгрёб их и выкинул в раковину, помыл посуду, протёр клеёнку полотенцем. Доктор к тому времени освободился и терпеливо ждал в дверях. Я посторонился, и мужчина удобно устроился у окна, разложил перед собой бланки, вытащил из кармана дорогой серебряный «Паркер». Бумаги зашуршали, от его быстрых движений заскрипела столешница. Странно, почерк у Морозова был каллиграфическим, вопреки устоявшемуся мнению, что медработники пишут как курица лапой.
Я застыл рядом с задумчиво заполняющим документы врачом и не мог заставить себя отвести взгляд. Евгений Алексеевич был странным. Слишком молодым, слишком серьёзным, слишком красивым. Я тихо хмыкнул. С каких пор я стал специалистом по мужской красоте? От Пашки, что ли, пидораснёй заразился? Но я сделал себе скидку: тут просто невозможно было остаться равнодушным…
Пришло в голову, что это скорее кошмар, чем подарок судьбы — иметь такой незаурядный облик. Особенно для мужчины. Как жить, когда ты словно сошёл с картины или подиума? Таким, как Морозов, место там — на экране телевизора, далеко от обыденности и унылых будней. Подальше от серой массы: завистливой, злой, вечно усталой и недовольной собой. А может, Сонька права? Слабо верилось, что матушка-природа сотворила такое чудо, а не большие деньги создали идеальную внешность доктора…
Лицо казалось совершенным: изящные, чёткие линии, острые скулы, будто выточенные резцом. Яркие голубые глаза, внимательные, чуть прищуренные, цепляли взгляд и не отпускали. Ровный, аккуратный нос придавал лицу правильность, аристократичность, а пухлые губы с ярко выраженным изгибом казались живыми, даже когда врач был сосредоточен и молча заполнял бумаги.
Если присмотреться, становилось очевидно, что его красота не была женской: в ней не было мягкости или наигранной сладости. В облике чувствовалась твёрдость, собранность, даже холод. Волосы — густые, тяжёлые, чуть ниже плеч — казались нереальными. Белоснежные, с едва заметной золотистой искрой, они то ли ловили свет из окна, то ли так волшебно светились сами по себе.
Мужчина писал спокойно, уверенно, не обращая внимания на мой бесцеремонный взгляд. Думаю, он давно привык к неуютно-пристальному вниманию. Чёрт, я бы так не смог. Это же ужас какой-то… Да ещё и профессия такая, что не спрятаться, не скрыться. В Морозове было что-то завораживающее — в каждом движении рук, в том, как чётко ложились буквы на бумагу…
Видимо, у него затекла спина, так как врач легко повёл плечами и покрутил шеей. Тихо хрустнуло — и мужчина чуть поморщился. А мой взгляд прикипел к шее. От движения головой волосы чуть колыхнулись, и на мгновение моим глазам предстало то, что словно полоснуло ножом по груди. Белоснежная кожа, почти прозрачная на вид, такая нежная и бархатистая, с задней стороны шеи была совсем иной. Я заметил что-то инородное, будто к ней присосалось неведомое существо, безуспешно пытающееся слиться с человеческой оболочкой, мимикрировать под неё…
Я глупо мигнул и уставился на странный рельеф. Я видел лишь кромку, всего несколько сантиметров неидеальности. Кожа, казавшаяся до этого совершенной, сменилась чужеродной грубостью: задняя часть шеи была покрыта старым ожогом. Розоватая, неровная, словно «перепаханная» мельчайшими кратерами поверхность. Волосы скрывали явный изъян, создавая иллюзию безупречности, но неосторожное движение и солнце сорвали завесу тайны.
Я едва успел перевести дыхание. Сердце гулко стучало в груди. Неземная красота, которой я только что любовался, вдруг треснула. Пришло понимание, что передо мной человек. Со своими недостатками, проблемами, болью. И мне стало не по себе — не от уродства, нет. Этот дефект внешности вовсе не выглядел для меня противным или отталкивающим. Он казался отличительной особенностью, скрытой изюминкой, которую смог увидеть лишь я. Отчего-то мне на миг отчаянно захотелось узнать, что ещё мужчина прячет под своей ослепительной оболочкой.
— Вот, — услышал я тихий голос.
Доктор протягивал заполненный лист вызова. Я машинально взял его, но пальцы чуть дрогнули. Евгений Алексеевич всего лишь на миг задержал на мне взгляд, и этого хватило, чтобы я понял: он знает. Чувствовал, что я рассматривал его слишком внимательно. Заметил, что я увидел шрамы. Но в его взгляде не было ни злости, ни укора. Лишь спокойное, чуть усталое понимание, даже привычка.
Он действительно привык. Видел, наверное, и не раз, как чужие глаза сначала восхищаются, а потом спотыкаются о физический недостаток, изъян — и тут же меняются: неуютно скользят в сторону, делаются холоднее. Мужчина давно привык к этой метаморфозе и перестал ждать иного. К тому же всегда находились и те, кто и в его красивой внешности видел какой-то только им известный порок, неправильность, недочёт… И я сам был тому свидетелем.
И мне вдруг стало так неприятно. Гадко и мерзко внутри. Я не хотел быть частью этой вечно недовольной массы — тех, кто осуждает не за поступки, не за слова, а за шрамы, за непохожесть, за то, что не укладывается в их убогие представления о нормальности. А я ведь только что… тоже. Пусть и без слов. И от этого в груди разлилось ощущение липкого стыда, ведь я был частью этого мира, который его давно разочаровал. Возможно, медик его презирал, отчётливо осознавая его недостатки, слабость и субъективность. Ведь понять — не означает простить.
Я стоял, держа в руках документ, и не мог отвести от Морозова глаз. Внутри всё клокотало странной смесью восхищения доктором и отвращения к себе. Да, я тоже привлекательный. Но внутри… внутри, как оказалось, гнездится пугающая червоточина.
— До свидания, — услышал я будто издалека.
И правда — я всё так же неподвижно стоял на кухне, а врач выходил в дверь. Изящная фигурка скользнула через проём, и её тут же заслонила тучная медсестра. Кряхтя и бурча себе под нос, женщина семенила за доктором, всем своим видом выражая крайнее недовольство. От неё аж пёрло превосходством и ощущением собственной правоты…
Я вернулся в комнату. Мама спала. Видимо, лекарства подействовали расслабляюще. Её дыхание было ровным, цвет лица — более-менее нормальным. За окном стемнело — ночь поспешно расправила смоляные крылья, усеянные мириадами звёзд, прочно заняв своё законное место. Куда делся вечер, непонятно… Катюша уже наверняка спала, так что я решил оставить её у бабы Зои до утра. Быстро пробежавшись по урокам, я устало рухнул в постель.
Странно, но в ту ночь мне приснилась далёкая, тонкая фигура, густо обвитая золотистыми волосами. Они, словно длинные, беспокойные щупальца, двигались вокруг неё, создавая образ сказочного существа. Я тщетно протягивал руки, пытаясь её поймать, заключить в свои объятия, но она ловко ускользала, кружась в ярком облаке света, и я слышал тихий смех. Понимающий и очень добрый. Фигура всё больше отдалялась от меня, извиваясь и принимая причудливые позы, пока не исчезла совсем, словно её и вовсе не было. Золотистые волосы превратились в сверкающий дождь, который рассыпался разноцветными драгоценными камнями и, казалось, смыл с меня все тревоги и переживания. Я улыбнулся — светло, легко, воодушевлённо — и наконец глубоко заснул.
