Пальцы

Шел по улице, закутавшись в куртку, но внутреннее тепло разливалось по всему телу. От встречи с Сарой осталось приятное, щекочущее чувство в груди. Она так хотела, чтобы я пришел. Ее желание было таким же осязаемым, как тепло чашки в ладонях; я не слышал его ушами, а чувствовал кожей — ярким, легким импульсом, похожим на вспышку. «Развесели его! Сними с него это напряжение!». Всегда был слаб к таким простым, чистым желаниям. Приятно было сделать ей приятно, сказать «да» и поймать волну ее радости, которая накатила на меня тут же, согревая изнутри. Потом был Марк. На том воркшопе. Помню, как он посмотрел на меня, и от него потянулась плотная, липкая нить интереса — «Нравишься мне». Тут же смутился, отвел глаза, но внутри у меня все сжалось в приятном комочке ожидания. Тогда я почувствовал себя нужным. И теперь Марк хотел меня видеть в клубе. Это было так же очевидно, как будто он сказал это вслух. Как можно было сказать «нет»? Отказ оставил бы в воздухе неприятный, колкий осадок чужого разочарования, а я не мог этого допустить. Не всегда понимал, почему говорю «да» но после становилось так тепло и спокойно на душе, когда выполнял эти невысказанные желания. Все вокруг становилось на свое место. Люди улыбались. И я чувствовал себя частью чего-то целого. Сделать так, как хотят другие. И быть хорошим. Я подошел к яркой, неоновой вывеске «Абзац», которая горела ровным алым светом, отражаясь в мокром асфальте. Из-за массивной, глухой черной двери доносился не просто гул, а живая вибрация, которая проходила сквозь бетон и отдавалась в моих каблуках. Глубоко вдохнул, чувствуя, как на меня волной накатывает это общее оживление, густая смесь из десятков маленьких «хочу»: повеселиться, выпить, познакомиться, забыться. Осталоь только улыбнулся про себя. Мне тоже этого захотелось. Мой путь преградила бархатная вельветовая верёвка и человек-гора в идеально сидящем черном костюме. Охранник скользнул бесстрастным взглядом по мне, оценивая не столько одежду, сколько мое соответствие атмосфере этого места. Кивнул, едва уловимо — немой язык ночных клубов, означающий «я свой, я знаю, куда иду». Гора ответила кивком, жилистой рукой отстегнул верёвку и пропустил меня внутрь. Первое, что ударило по чувствам — это свет. Не ожидал этой ослепляющей какофонии. Плотные, тяжелые лучи прожекторов резали клубящийся дым, выхватывая из полумрака то вспотевшее лицо с закрытыми глазами, то взметнувшиеся в такт руки, то блеск страз на шее. Воздух был густым и сладким от смеси духов, алкоголя и человеческого дыхания. Музыка входила в резонанс с грудной клеткой, заставляя сердце биться в чужом, техно-ритме. Толпа на паркете не танцевала — она была единым пульсирующим существом. Это была медитация под громкий бит, коллективный ритуал забытья. Улыбка не сходила с моего лица, пока я пробирался сквозь этот человеческий океан. Скользил вдоль стен, заглядывал в полукруглые диванчики-капсулы, пытался поймать чей-то взгляд в надежде увидеть знакомых. Вспышка стробоскопа на мгновение осветила бар, и я заметил их. В дальнем углу, у самой стены, за высоким столиком теснилась моя компания. Алиса смеялась, запрокинув голову, и свет от проектора скользил по её шее. Марк что-то энергично рассказывал, показывая руками. Виктория ловила взгляд бармена. Я лавировал между танцующими телами, похлопал по плечу Марка. Он обернулся и улыбнулся во весь рот. Меня втянули в круг, в руку тут же вложили холодный бокал с чем-то шипучим. Крик «Наконец-то!» потонул в музыке, но я прочитал его по губам. — Познакомься, это Люсьен и Тео, — Марк указал сначала на высокого шатена с пронзительным взглядом, затем на коренастого блондина, который оценивающе скользнул взглядом по мне. — Лады, погнали! — На, выпей, расслабься! — Тео сунул мне в руку уже открытую бутылку пива. — Спасибо, — поблагодарил его и сделал большой глоток. На вкус оно было горьковатым, с отчетливой металлической сладостью. «Странное», — мелькнула мысль, но я отмахнулся, списав на специфику разливного. Пока я старался не поморщиться, меня быстро втянули в разговор. Вопросы сыпались слишком быстро, перебивая друг друга. Люсьен и Тео задавали их чередой, не дожидаясь ответов. — Где живешь? Один? Чем занимаешься? — Ребят, не так быстро, — мой собственный голос прозвучал глухо, как из-под воды. Попытался улыбнуться, но мышцы лица будто онемели. Нормальные ответы не приходили на помощь. Мысли путались, прежде чем успевали оформиться. Голова стала невероятно тяжелой, будто череп наполнили свинцом. Звуки музыки, смеха, голосов — всё слилось в один оглушительный, гулкий поток, на который накладывался нарастающий звон в ушах. Пол под ногами качнулся, заставив меня инстинктивно ухватиться за край стола липкими пальцами. — Эй, да ты совсем расклеился! — прозвучал над самым ухом голос Марка, но в нем не было ни капли настоящей заботы, лишь деловая озабоченность. — Пойдем, проветримся в туалете. Марк взял меня под руку и поднял с дивана с такой силой и решительностью, что это было похоже на арест. Его хватка была слишком крепкой, почти болезненной, не оставляющей возможности вырваться. — Все в порядке, — с огромным трудом выдавил я, чувствуя, как язык заплетается и не слушается — Мне просто нужно выйти на улицу... продышаться... Но меня уже вели, почти несли, прочь от шума главного зала, вглубь клуба, где коридоры, а свет тусклее. Ногами переступал сам, но они лишь волочились по липкому, отвратительно упругому полу, как чужие. Последнее, что успел зафиксировать его затуманившийся взгляд, прежде чем дверь в туалет с грохотом захлопнулась, отсекая оглушительный шум клуба, - взгляд того самого блондина. Хищный и довольный. А потом его прижали к холодному толчку в кабинке и мир сузился до жутковатых узоров плесени на двери, до грубых рук, рвущих пряжку его ремня. Где-то в глубине сознания, под нарастающей волной химического кайфа, невыносимо больно стучало в висках понимание что что-то идет не так. Очень не так. То, что было звуками размазалось в сплошное месиво. Оглушительный грохот музыки превратился в глухое бульканье, будто его голову погрузили под воду. Крики и смех отдалились, стали похожи на отдаленный, искаженный птичий щебет. В глазах все становится резким, свет от неона расплывается в ядовитые пятна. Лица наклоняются, как в кривом зеркале. Он больше не чувствовал своего тела. Руки стали ватными, непослушными, ноги не держали. Холодный ободок унитаза впивался в бедро сквозь тонкую ткань джинсов. Прикосновения грубых рук, которые тащили его, ощущались как далекие, касания сквозь толстое одеяло. Кто-то грубо взял его за подбородок, железной хваткой разжал челюсть — та онемела, как после укола заморозки в кресле стоматолога — и закинул на язык что-то горькое, таблетку, которую он уже физически не мог выплюнуть. Затем наступила внезапная перемена. Стало тише. Где-то рядом раздавались грохот, что-то схожее с криками, звуки ударов, но доносились они будто из другой вселенной, сквозь плотную стену. Дверь кабинки с силой распахнулась. Его, обмякшего, вытащили за воротник рубашки, и оглушительный шум клуба на мгновение вернулся обратно на мозг, а затем так же резко стих, когда его потащили в узкий, слабо освещенный служебный коридор с яркой, ослепляющей надписью «ВЫХОД» в конце. Первое, что его мозг смог трезво уловить сквозь химический туман — низкий, холодный, пропитанный раздражением голос, обращенным к кому-то другому и прозвучавший прямо над его ухом: — Вам всем на жизнь насрать? Идите нахуй, это мое дело. — голос был обращен к кому-то другому. Мир качался, как маятник в руках сумасшедшего. Его швырнули на что-то холодное и податливое — на потертый кожаный диван неизвестно где. От резкого движения внутри все перевернулось, замутило, и его пронзила тошнотворная волна вертолета, заставляя сглотнуть спазм. — Ты себя совсем не уважаешь? — прозвучал тот же голос, теперь уже обращенный к нему. —? — Элиан не понял вопроса. Слова распадались на звуки, не складываясь в смысл. — Эй. — собеседник резко щелкнул пальцами прямо перед его носом, и Элиан медленно моргнул, пытаясь поймать фокус. Но сознание уплывало. Он почувствовал жгучую потребность прикоснуться к чему-то реальному. К единственной точке опоры в этом плывущем мире, к тому, кто стоял перед ним. Он потянулся вперед, его движения были неуклюжими, заплетающимися, как у слепого щенка. Вместо того чтобы привстать, он рухнул вперед, уткнувшись лицом в низ живота незнакомца, вдохнув запах кожи, пота и дорогого, горького табака. — Отвали, — голос прозвучал сверху, обледеневший от презрения. Сильная рука грубо отшвырнула его обратно на диван. — Я сказал, отвали! — та же рука впилась в его волосы, чтобы отдернуть, но не оттолкнула окончательно, а замерла, сжимаясь в судорожном спазме. Пальцы нервно подрагивали от желания врезать. Но его тело, пылающее изнутри, не слушалось. Оно горело. Ему нужно было быть ближе, стереть эту невыносимую дистанцию. Он снова пополз, на этот раз пытаясь облизать ладонь, которая только что оттолкнула его. Это было глубже, чем мысль. — Конченый, — выдохнул тот. Но не отошел. Стоял и смотрел, как он унижается. Смотрел с темным, неотрывным интересом. Элиан не понимал, что делает. Его руки сами искали кожу, язык запоминал вкус соли. Где-то на грани сознания он смутно ощутил, как что-то твердое и напряженное уперлось ему в бедро, когда он все же поднялся ненадолго, услышал сдавленный, гортанный стон, который, казалось, вырвался у того против его воли. — Прекрати это убожество, — шипели сверху, но его бедра, предательски, сами непроизвольно подались вперед, навстречу влажному, неумелому прикосновению. Дрожащие пальцы Элиана нашли пряжку ремня, справились с ней. — Не смей... — но в голосе незнакомца уже не было прежней железной силы. Он замер, наблюдая, как этот промотавшийся, отравленный парень приникает губами к плотной ткани его боксеров, и его собственный взгляд застилало тенью нахлынувшего желания. Он был возбужден. Это было очевидно. И это, казалось, злило его больше всего на свете. — Гадкий, назойливый — проскрежетал он сквозь зубы, но его руки, вопреки собственным словам, сами потянулись к чужой голове. Одна все так же сжимала волосы, но уже не чтобы оттащить, а, чтобы удержать, чтобы контролировать ритм. Вторая легла на свое же бедро, и кулак сжался до белизны костей от бессилия. Элиан, чувствуя странное, двусмысленное послабление и стал настойчивее. Он стянул с него одежду, и его губы наконец коснулись горячей кожи. Он не умел, это было неискусно, мокро, по-,животному. — Агх... — из груди незнакомца вырвался сдавленный, хриплый стон, и он тут же стиснул зубы, пытаясь загнать его обратно. — Прекрати. Мне противно. — но его бедра начали сами двигаться навстречу, мелкими, предательскими, ритмичными толчками. Он говорил «нет», а его тело кричало «да». Он оскорблял, но его взгляд был прикован к этому зрелищу — к его собственному члену в губах этого потерянного, слишком красивого мальчика. Он боролся сам с собой, и проигрывал. Его принципы, его долг, его ярость рушились под натиском какой-то древней, дикой жажды, которую этот парень разбудил в нем одним своим видом — таким беспомощным и таким развратным одновременно. И когда его пальцы впились в плечи Элиана уже для того чтобы притянуть его еще ближе, с животной силой, стало окончательно ясно — все его слова были ложью. Ему это было нужно. Ужасно, постыдно, отчаянно нужно. Потом его уложили на спину, грубо прижали к холодной коже дивана. Боль была тупой, размытой, как и все остальные ощущения. Он видел только лицо над собой. Сжатые губы, прядь влажных темных волос, прилипших ко лбу, глаза, в которых плясали отблески неона и что-то еще, темное и незнакомое. Мир сузился до этого лица. До этого взгляда. Жар в теле достиг пика, и в его мозгу, как спасительная картинка «можно». Его собственная рука дрожала, ощущалась как отдельная, чужеродная часть, когда он поднял ее. Он не целовался, он потянулся, чтобы прикоснуться. Ладонью с растопыренными пальцами, к щеке, к виску, к мокрым от пота волосам. — Привет, — выдохнул он тому, кого только что увидел, и в этом слове была вся наивная серьезность ребенка. Над ним замерли. На мгновение в глазах незнакомца, полных ярости и похоти, мелькнуло настоящее, неподдельное изумление. Почти ужас. Это была не просто странность под веществами. Щелчок узнавания, которое рушит его защитные барьеры и вызывает шок от того, что его тайна, его слабость, его прошлое прикоснулось к нему снова. Потом его вдавили в диван с новой, уже отчаянной силой словно пытаясь стереть это прикосновение, этот взгляд, это слово физической болью.