Свет, который не погас. Часть 2: Без тебя.

      Мэри приложило спиной о стену.        Веки на мгновение крепко сомкнулись от удара, но мышцы сработали быстрее, чем глаза открылись. Ударила локтем по вцепившейся в грудки руке, подсела, ушла вниз и назад.       Только потом поняла, что рука слишком легко высвободила ее — почти как поддалась удару.       — Это я. — Донеслось знакомым холодным голосом.       Мэри открыла глаза.       Капитан Леви стоял перед ней: сурово, неподвижно, будто врос ногами в пол — сухая, поза, за которой пряталась сдержанная ярость. Плечи напряжены, серые облака в глазах налились свинцом, превращаясь в грозовые тучи. По лицу стекала вода; спутанные у лба волосы прилипли к коже. Он смотрел на неё — холодно, без слов, но от этого взгляда хотелось отвести глаза. Казалось, даже воздух между ними натянулся, как струна.       — Капитан?!       Беглым, нервным, взглядом осмотрелась: они находились в санузле. Из крана тонкой струйкой продолжала течь вода, которую он не успел перекрыть, и в наступившем безмолвии слышалось лишь её ровное журчание. В тишине его звук казался слишком громким, заполняющим все пространство.       — Какого черта?! — Вырвалось у Мэри. — Там же…       — Не здесь.       — …но там же…       — НЕ ЗДЕСЬ!       Леви резко подошёл и упёрся ладонью ей в плечо, вдавив в стену. В этом порывистом, почти раздражённом движении — его жесты контроля: говорил телом то, что не позволял себе сказать вслух.       — Будешь бегать за ним — следующая рука, которая тебя утащит, будет уже не моя.       Леви выпустил ее из хватки и отступил на шаг назад, давая ей возможность сделать выдох.       — Я вам что, Эрен?! — Все еще кипела Мэри, не успев оправиться от испуга.        Его взгляд — тяжелый и потемневший — впился в ее глаза, будто требуя, чтобы она наконец поняла, во что могла себя втянуть.       — Один такой, как ты, у нас уже добегался в одиночку. Возвращайся к отряду и не отходи от них. А хочешь подохнуть — съебывай в другой. Мне мои люди нужны живыми. — Жестко отрезал капитан и отошел к крану — к тому же, из которого шла вода.       Он ополоснул руки, наклонился и еще раз умыл лицо.       Мэри, вся напряженная, следила за каждым его движением: слишком необычно, слишком хладнокровно он действовал, будто не тот человек, что минуту назад жестоко избил юношу на глазах у всех.       Когда капитан выровнялся и посмотрел на свое отражение, поймала его взгляд в зеркале.       — Всю кровь смыли, капитан? — Спросила она с холодной неприязнью.       Леви провел рукой по лицу, смахивая капли воды и перекрыл кран.       — Я тебе омерзителен? — Осведомился он, опираясь о края раковины.       — Просто скажите мне, что вам тоже было неприятно все, что происходило на суде. — Сказала Мэри негромко, удерживая взгляд капитана, словно цеплялась за единственный шанс перестать видеть в нем убийцу.       Какое-то время тишина говорила за Леви, и он смотрел на нее, будто надеялся, что она и сама в состоянии предугадать его ответ — ответ того, кто вынужден жить в мире, где насилие — необходимость.       — Ты хочешь верить в мою человечность. — Сказал Леви сухо, тем же тоном, каким он общался всегда и со всеми: будто она ввалилась к нему в дом без приглашения, а он — был слишком воспитан, чтобы послать ее погрубее. — Но я не могу позволить себе быть человеком сейчас. Поменьше шляйся по коридорам, Мэри. Надеюсь, приказ ясен.              До утра им предстояло оставаться в военной комендатуре, пока составлялись все протоколы по итогу суда, а Ханджи, ее отряд и Эрвин общались с Эреном за закрытыми дверьми.       Отряду Леви выделили койки в казарме — отдельном здании напротив основного корпуса. Ночь обещала быть неуютной, бессонной — впрочем, как и все предстоящие, где бы они ни находились. Мэри казалось, что сейчас все дни и ночи — это лишь рутинное, однообразное существование ее тела и души в этом мире. Но никак не жизнь.       С Эмилией и Кайрой Мэри встретилась уже тогда, когда полицейские стали разъезжаться, и Мэри вышла пообщаться со своим старым отрядом. Два с половиной месяца ее отсутствия в предыдущем подразделении пролетели как два дня; никто не изменился, а волосы Кайры опять были уложены сложными витками кос, похожими на узор, — сплетенный из терпения и аккуратности.       — Мы, конечно, не уголовный и не следственный отдел, — сказала она, переглянувшись с Эмилией, и та кивнула, — но можем подать рапорт и туда.       — Ты выяснила, что знает капитан Леви? — Спросила Эмилия, почти перебив Кайру, и при звуке этого имени, та затаила дыхание, и рефлекторно поднесла ладонь к волосам, заложила выбившийся локон за ухо и расправила плечи.       — Боже, Кайра, его тут нет, успокойся. — Устало вздохнула Эмилия, порядком утомленная от одержимости своей подчиненной капитаном Леви. — Короче так, Мэри. Я завтра заеду к вам, как только будет свободная минута, и мы с тобой сядем и составим рапорт. И капитана я тоже немного расспрошу. Это — все, что в моих силах сделать на данный момент.       Мэри видела, как Кайра обратила на Эмилию полный надежды взгляд. Мэри знала: она тоже хотела бы приехать к капитану, а возможно, — даже опросить его лично. Это вызвало у Мэри горькую усмешку: женщины всегда тянулись к его образу, не к нему самому.       Комендатура находилась западнее села Сантра, что располагалось на подступах к Эрмиху. Вблизи, в нескольких километрах находился и Штаб разведкорпуса. Что комендатуру, что Штаб, Мэри всегда оставляла позади, когда ехала домой. И тут вдруг ее осенило: она могла съездить к Эмме. До Эрмиха было не более двадцати километров. На часах — лишь половина седьмого вечера. У Мэри было достаточно времени съездить домой и проведать Эмму и Лию.       Отпрашиваться у капитана после неприятной сцены в санузле казалось почти невозможным. Нужно было идти, но каждый шаг отдавался сопротивлением: неохотой, неловкостью и раздражением одновременно. Будь на ее месте Кайра — небось, бежала бы уже вприпрыжку. Интересно, как скоро ее бывшая коллега расшиблась бы о хладнокровие и презрение капитана Леви при любой попытке обратить на себя его внимание?       Ноль шансов.       Зато у Мэри шансы были: нарваться на его немилость и, чего доброго, получить наряд в виде уборки. И всё же она шла: желание попасть домой перевешивало страх и внутренний мандраж.       Мэри знала: на этот раз она поедет с оружием. Полные баллоны, новые клинки — обеспечивали ей безопасность. Мэри почувствовала себя в своей стихии, когда рукоять привода находилась в кобуре под боком: после охоты на титанов, самозащита в столкновении с человеком казалась ей детской игрой.       — Следи за трактом и постарайся не сдохнуть. — Так сказал ей Леви, не отвечая ни да, ни нет, на ее просьбу.       Мэри расценила это как разрешение и, прижав к груди кулак, удалилась.       Впервые за эти два бесконечно серых, гнетущих, дня, она испытала какой-то непривычный ей самой прилив сил. Тракт в это время суток был оживлен: обозы, экипажи, груженные телеги. Она проехала трактир Луки, улыбнулась гостеприимно раскрытой двери заведения, но самого хозяина было не видать: хозяйничал на кухне.       Несколько раз Мэри оглядывалась и быстрым взглядом окидывала всадников, кучеров и повозчиков, но никого подозрительного она так и не заметила. Все ехали по своим делам, то ускоряясь, то замедляя скорость. Кто-то останавливался перекурить или пообщаться с односельчанами. Все как обычно, все как всегда по будням.       Ворота Эрмиха, казалось, впускали ее в город с особым радушием, как старого друга. А по улицам она уже не просто торопилась — она мчалась, как не мчалась раньше никогда, даже в самые долгожданные дни отгулов или увольнений. Впервые со дня смерти отца дом будет поджидать ее не пустотой, а присутствием в нем близких ей людей.       Еще на подъезде, Мэри заметила перемены. Из трубы поднимался дымок; на подоконниках стояли новые вазоны, лишь в трети из которых высажены цветы. В стойле — лошадь, и ее кормушка доверху щедро наполнена овсом. Дрова заготовлены в поленнице, сложенной под навесом. Под окном — корзина, до половины наполненная созревшим виноградом, а сама лоза — аккуратно подрезана.       Мэри спешивалась, принимая Беллу под уздцы, и тут же на пороге показалась Эмма. В руках ее был ящик с рассадой петуний. Мэри она увидела сразу, и тут же торопливо поставила ящик на пол, а сама шагнула вперёд.       Лицо её осветилось теплом — настоящим, живым, как будто от появления Мэри ей стало, наконец, легче дышать. Но вместе с улыбкой во взгляде промелькнула и боль, еще не притупившаяся временем.       — Мэри… — Сказала она, и в голосе прозвучало всё сразу: радость, облегчение, благодарность и непрошеное воспоминание о сыне.       — Ты…но как? Когда?       И, недолго думая, сделала еще шаг вперед и обняла Мэри. Крепко, порывисто, сквозь легкую дрожь в пальцах. И Мэри позволила себе на короткий миг расслабиться в объятиях — так, будто они обещали снять хоть немного того напряжения, которое не отпускало ее с утра, когда они расстались у Троста.       — Как вы? — Спросила Мэри.       Эмма отвела пряди волос с ее лица, а мягкие ладони невесомо легли ей на плечи.       — Это ты как? Ты голодна? Может, пойдем в дом?       Она кивнула на входную дверь, которая оставалась открытой, словно уже давно знала, что Мэри вот-вот приедет, и приглашала ее войти.       — Я ненадолго. Да и мы обедали. — Ответила Мэри.       — Уверена? Может, хоть немного?       — Спасибо. Мне кусок в горло пока не лезет.       Эмма остановилась и внимательно присмотрелась к Мэри.       — Я поняла. — Сказала она. — Тогда дам тебе с собой. Угостишь ребят, ладно?       Даже если бы и была голодна, Мэри вдруг показалось неуместным усесться за стол, ужинать, как будто она пришла в гости незванно-негаданно, даже если этим местом был ее собственный дом.       Сейчас она хотела бы, чтобы он принадлежал не ей, а кому-то, кому он нужнее. Взгляд ее скользнул по сложенным у стены ящикам с утварью, которые были выгружены из телеги еще по приезду.       — Вы, я смотрю, и дров купили. — Прокомментировала Мэри.       — У тебя было пусто. Убрано, но совсем ничего нет. Я немного заполнила пространство, если ты не возражаешь.       — Я только рада. — Ответила Мэри, останавливаясь посреди кухни. – Мне приятнее, когда мой дом дышит. А Лия? Как она?       Но ответ на ее вопрос появился сам, как только Мэри заглянула в гостиную. Девочка сидела у окна. Она склонилась над журнальным столиком что-то усердно штриховала карандашом на бугаме. Она не подняла голову, не обернулась к двери, не поздоровалась. Просто сидела так, будто происходящее вообще ее не касалось.       — Ни с кем не разговаривает. — Негромко сказала Эмма. С ее стороны послышался тяжелый вздох, и она заторопилась к печи, на которой, накрытый полотенцем, стоял котелок, а рядом — небольшой противень, наполненный чем-то запеченным.       Пахло пряностями, топленым маслом, а запах лаванды, такой родной и знакомый, очень тонко, но настойчиво пробивался сквозь запах свежей еды, как будто напоминал, что в этом доме хозяином был и есть только он.       — Совсем? — Переспросила Мэри, так же негромко, будто подстраиваясь под тон Эммы.       Она еще раз посмотрела на Лию. Девочка не сменила позу; все так же сидела и усердно рисовала, как и минутой ранее.       Эмма в ответ только мотнула головой и принялась торопливо наполнять небольшую коробку свежеиспеченными творожными булочками. Видно было, что ей нужно хоть чем-то занять себя, чтобы не дать себе окончательно отчаяться. Мэри понимала ее: ей и самой было проще действовать, чем сидеть, сложа руки. В тишине слишком многое кралось в мысли, слишком ненужное.       Когда Эмма отошла в одну из спален, Мэри осторожно приблизилась к Лии. На бумаге перед ней был избражен двухэтажный дом. Прорисован до деталей: окна, ставни, мелкий цветочек вышивки на занавесках, и даже кот на ступеньке порога. А потом Лия взяла карандаш черного цвета и стала штриховать им стены, плотно и с нажимом на грифель.       — Лия. — Сказала Мэри, присаживаясь на корточки возле девочки — так, чтобы снизу заглянуть в ее глаза.       Она не знала, что сказать, и будет ли все это кстати. Она никогда, толком, и не общалась с детьми — тем более, с детьми, которые только что пережили потерю. Когда-то она и сама была таким ребенком, но все, что запомнила — это то, как стремление выжить любой ценой все время толкало ее вперед и вздергивало на ноги, как бы сильно она не горевала.       — Я знаю, что ты вряд ли услышишь меня, но я хотела бы сказать тебе кое-что. Ты позволишь?       Карие глаза даже не покосились на нее. Ресницы опущены, взгляд оставался сосредоточен на рисунке. Можно было и не начинать разговор. Просто подняться и уйти обратно к Эмме, но Мэри осталась.       — Когда… умерла моя мама, я была немногим старше тебя. Потом не стало и отца. По сути, я осталась совсем одна. И, если бы я забилась в угол и сидела, не шевелясь, я уже давно умерла бы от голода и холода. Я знаю, что у тебя не стало и папы, и…и брата, и это очень больно. Но у тебя есть мама. Ей тоже тяжело — наверное, даже тяжелее, чем тебе, потому что сейчас ей нельзя даже на секунду сломаться. Ведь от нее зависит и твоя жизнь тоже. Понимаешь?       Лия шуршала грифелем. Весь нарисованный дом уже был полностью черным. Окна заштриховала, кота — тоже.       — Я многое отдала бы, чтобы сейчас со мной была моя мама. Подумай о матери, Лия. Ты — все, что у нее сейчас есть.       Карандаш замер. Взгляд карих глаз переметнулся на Мэри и остановился на ее лице. Лия молчала, она не сказала ни слова. Глубина ее глаз, бездонная и черная, как цвет грифеля ее карандаша, казалось, навсегда утратила способность видеть свет.       — Если ты вдруг захочешь поговорить, я всегда тебя послушаю, ладно?       Мэри осторожно погладила девочку по плечу, поднялась и отошла, оставляя Лию одну. Подумать, осмыслить, принять решение. Дом, который она нарисовала, теперь выглядел как большой черный квадрат, в котором уже не было ни окон, ни дверей, ни ставен, ни кота. Сплошное и безжизненное черное пятно.       Эмма положила на стол перед Мэри знакомый синий сверток.       — Спасибо, Мэри, но я хочу тебе все это вернуть. — Сказала она.       — Но…почему? Как вы будете жить?       И Мэри почувствовала, как внутри что-то болезненно дрогнуло. Как будто рука помощи, которую она протянула, была отвергнута, а вместе со свёртком ей вернули не деньги, а саму её попытку быть нужной.       — Я заработаю. — Упрямо ответила Эмма. — Врачи нужны везде, поверь. Тем более, с фамилией Тайлер.       Она слегка усмехнулась. Сверток взяла со стола и протянула Мэри.       — Забирай. Я вряд ли хотела бы оставить своего ребенка без еды, так?       — Вы точно найдете себе работу?       — Завтра меня ждут в госпитале. По всей стране нехватка врачей, так что работа у меня будет точно. А Лию определю в школу. Надеюсь, к тому времени она немного… придет в себя.       Рука Эммы оставалась протянутой в ее сторону, сверток с деньгами — на открытой ладони. Мэри не знала, куда деть руки. Куда деться самой из этой неловкой ситуации.       — Давайте так. — Решила она, отступая назад на шаг. — Пусть они пока просто лежат здесь. У вас. Мне…так будет спокойнее.       — Мэри, но…       — Пожалуйста. — Прошептала она, опуская взгляд в пол. — Хотя бы сделайте вид, что моя помощь вам нужна. Что я — нормальная.       — Ты нормальная. И я даже не хочу слышать возражений. Хватит!       Мэри лишь однажды слышала подобный, категоричный, нажим в ее голосе — тогда, когда Эмма уговаривала ее выбрать жизнь, а не смерть. И желание спорить почему-то само собой развеивалось, как дымка. Рико тоже так умел… и опять она невольно замечала его черты. Будто голосом матери с ней заговорил он.       У Мэри оставалось около получаса. Дом, пусть и за такой короткий срок, успел обогреть ее уютом, заботой, и желание остаться еще ненадолго, все больше охватывало ее. Убедившись, что Лия отложила свое рисование и уселась за стол поесть, Эмма и Мэри вышли на улицу. Они обе уселись на порог и стали рассаживать петунии по оставшимся горшкам, чтобы быстрее заполнить подоконники и занять себя делом.       Через дорогу, хвост трубой, к ней бежал Оливер. Громко мурлыкнув, он подошел и стал тереться лбом и спиной о ее колено. Мэри улыбнулась и пригладила шелковистую шерсть на спне.       — Он заходил сегодня утром — наверное, искал тебя. — Сообщила Эмма, кивнув на кота.       Животное еще немного пободало лбом ладони Мэри и, принюхиваясь к новым запахам, осторожно устремилось в дом.       — А у вас есть кто-то еще из родственников? — Осторожно спросила Мэри, беря в руки саженец и передавая Эмме, а та — опустила его в горшок и стала присыпать землей вокруг стебелька.       — Есть, но…считай, нет.       — Вы…не общаетесь?       — Скажем так, да.       Эмма пальцами утромбовала землю вокруг растения и отставила цветочный горшок в сторону, а следом — взяла другой.       — Ты как-то рассказала о своей матери. — Припомнила она, насыпая несколько горстей земли на дно горшка. — О том, как она стремилась уйти из семьи. Что-то подобное было у меня. Только я уйти не могла.       — С вами…жестоко обращались? — Уточнила Мэри, так же осторожно, будто боясь своим вопросом задеть то, что болит.       — Наверное, можно так сказать. Мой отец был очень строгим и суровым человеком. Он всегда хотел сына, но родилась дочь. Вторая беременность матери прервалась. Третья — тоже, и сына он не дождался. Поэтому пытался вылепить его из меня.       Она на какое-то время замолчала, опуская корень очередного саженца в почву. Мэри дотянулась и придержала горшок, чтобы ей помочь.       — Все, что я делала, должно было быть идеальным. Не жаловаться, не плакать, не отдыхать. Только учиться, быть лучшей во всем, пойти по его стопам и стать судьей.       — А мама? Она это поддерживала?       — Всецело.       — Странно. Как можно не поддержать дочь, если ей тяжело?       — Ну, они считали, что готовят меня к суровым реалиям взрослой жизни. За плохие оценки отец мог наказать. Даже пытался бить. Оттого я стремилась уйти на практику в госпиталь, где мне пришлось бы находиться по нескольку суток, не возвращаясь домой. И где мой преподаватель оказался заботливее родного отца. Думаю, Аллан понимал, что происходит, и нарочно оставлял меня на ночные операции, самые сложные, чтобы я за учебой забывала все происходящее у меня дома.       Мэри слушала, а сама не могла смириться с тем, что подобные вещи были действительностью, в которой росла Эмма. У нее самой хоть и недолго, но были родители. И даже в суровых буднях жизни в Подземном городе мать никогда не ругала ее, не держала под замком и не грозила избиением. Что сподвигает родителей, живущих в достатке, в пригодных для нормальной жизни условиях, проявлять жестокость к собственному ребенку чаще, чем поддержку или сочувствие?       Мэри не знала, станет ли она когда-то матерью. Сначала бы женщиной стать — что уж говорить о материнстве? Да и она не была уверена, что с багажом пережитого она сможет быть достаточно ласковой и чуткой к ребенку, а учитывая военное время, ее ребенок был под угрозой осиротеть в любой момент. Знала по себе, что пустота без родителей не заполняется ничем. Сколько бы ни встречала людей, сколько бы ни старалась заботиться о себе — никто и никогда не заменил ей мать и отца. И потому она не желала подобной судьбы своему ребёнку.       И столько мыслей разом прокрались ей в голову. Почему-то вопреки всем приложенным усилиям забыть, она вспомнила о Рико. Рядом с ним она впервые почувствовала себя женщиной. Той, которой можно быть — безопасно, спокойно, даже приятно. Которой не стыдно просить тепла или помощи. Она не могла знать, как далеко они бы зашли, и чем бы закончились их отношения, но ей хотелось бы думать, что чем-то хорошим. Возможно, с ним она и не побоялась бы стать матерью…       Почему она думала об этом? Почему вообще эти мысли появились в ее голове, ведь им не суждено материализоваться? Рико мертв, и он никогда не вернется, а она никогда не найдет никого лучше.       — Как вы выбрались из всего этого? — Спросила Мэри у Эммы, чтобы отвлечься и перестать думать о том, чему несуждено сбыться.       — Если честно, мне очень помог Генрих.       И она так тепло улыбнулась цветку в руках, как будто сам Генрих сейчас сидел напротив, и вместе они вспоминали первый день их знакомства.       — Расскажете?       — Мы его оперировали с Алланом. Все тогда втихоря смеялись: сын лучшего хирурга Парадиза сломал ногу в двух местах, потому что упал с лошади. Вечно находил себе каких-то норовливых и непокорных. Так и познакомились. А потом он заметил, что на свидания я даже если и хожу, то спешу вернуться домой до девяти. Он не мог понять, почему взрослая девушка, а мне на тот момент, было двадцать лет, должна возвращаться так рано, когда время еще детское. Однажды отец вообще меня не выпустил, а когда попыталась сбежать, избил.       У Мэри ком встал в горле, и рука, дотянувшись до последнего саженца, вдруг замерла.       — Избил? — Повторила она, не веря своим ушам, и чувствуя, как желание схватить цветок за стебель, представляя, что это — горло любого отца, избивающего дочь, забурлило в ней подобно кипятку, что внезапно срывает крышку чайника.       Эмма кивнула, но не вдалась в подробности.       — Я почти неделю сидела дома. А Генрих узнал у Аллана мой адрес и приехал. Конечно же, отец даже на порог его не пустил. Разорался, угрожал. Я только и могла сидеть напротив окна и беспомощно смотреть на них перед домом.       И тут же образ Рико, возникшего в ее дверях нежданно-негаданно в тот самый дождливый день, предстал перед глазами Мэри. «Я был в канцелярии и узнал твой адрес». Воспоминания оживили сердечный ритм, а уголки глаз защипало.       — А дальше? — Спросила Мэри, при этом, крепко сомкнула веки, чтобы жжение прекратилось, а образ Рико поскорее развеялся.       — Генрих позвал меня, я высунулась в окно, и он вытащил меня на улицу. Мама начала кричать, что если я уйду, то могу не возвращаться; отец бросился на Генриха. Но Генрих дал отпор. — В улыбке Эммы мелькнула гордость. — И он заявил, что отныне никто не посмеет меня ударить, даже мой собственный отец. И просто увел меня с собой.       — Вам, наверное, было все равно, куда, лишь бы уйти с ним?       — Да. — Кивнула она, и только тогда Мэри увидела, что в глазах Эммы стоят слезы.       Ей и самой стало тоскливо и больно. Больно за то, что Генриха, настоящего мужчины, настоящей опоры, которая всегда шла с Эммой бок о бок, не стало. Как и Мэри, Эмма осталась одна — и будто из-под их ног внезапно выбили твердую почву, и обе упали, расшиблись, и теперь им предстояло подняться и снова научиться стоять без посторонней помощи.       — Извините, что вам пришлось это все вспоминать. — Сказала Мэри, наблюдая за тем, как Эмма отворачивается и торопливо отирает уголки глаз предплечьем, так как руки были испачканы землей.       — Да нет. Все нормально. — Ответила женщина ровным голосом, дрожь в котором не появилась ни на миг, вопреки назойливо застилавшим глаза слезам. — Прошлое не станет менее реальным, если о нем забыть и молчать. Ты сама это знаешь — ведь и свое ты давно приняла.       — Приняла. — Кивнула Мэри. — Только не принимаю настоящее.       Она вывела лошадь из стойла после того как отмыла руки от земли. Рассаженные петуньи запестрили яркими, налитыми, бутонами на подоконниках ее дома, и тонкий аромат цветов наполнил вечерний воздух. Коробка с угощениями упакована в седельную сумку, а ремни УПМ подтянуты на груди и вокруг пояса.       — Береги себя. — Сказала Эмма, останавливаясь на пороге и провожая ее в путь.       Мэри не знала, что ей и ответить. Она не привыкла, что кто-то переживает и ждет, что кому-то тревожно за ее жизнь, но именно это новое чувство и привело ее тем вечером в свой дом. К тем, кому она стала важна. И не потому что спасла жизнь или предоставила кров — а потому что была частью семьи — той, которой всегда дорожил Рико. Она была частью его.       — Рико сказал бы тебе то же самое. — Добавила Эмма сквозь слабую, теплую, улыбку.       Мэри сделала глубокий вдох, а на выдохе прошептала:       — Эмма, я… полюбила его.       И, не дожидаясь ни ответа, ни реакции — будто боясь задержаться на дольше в этой секундной слабости, Мэри развернула лошадь и ускакала вниз по улице.