Свет, который не погас. Часть 2: Без тебя.

      Негромкий лязг печной заслонки и усилившийся треск огонька, в который подбросили еще дров.       Мэри шевельнулась.       Знакомый запах лаванды сразу же дал ей понять, что она в объятиях дома. А примесь аромата свежей выпечки и сдобы, мёда и чего-то сладкого, успокаивающего — что теперь в этом доме она живет не одна.       Мэри подернула веками и приоткрыла глаза. Сначала все казалось мутным. Голова болела тупой, слабой, болью, как после долгих часов над страницами книг в полутьме. Тело показалось неподатливым, но стоило Мэри чуть приподняться на локтях, руки, пресс и спина послушались и перевели ее в полулежачее положение.       Накрытая пледом, Мэри лежала на диване в гостиной ее дома. Белёсая пелена в глазах съедала резкость, но даже сквозь неё Мэри смогла различить силуэт человека, подошедшего к плите и поставившего на неё чайник.       Мэри проморгалась. Тяжесть в конечностях, боль в правой ноге и странное, тянущее ощущение в животе — она решила, что заболела, хотя на самом деле это было следствием долгого неподвижного сна. Так Мэри поняла, что спала. И, по всей видимости, не час и не два.       Кое-как ощупала тело. На ней была рубашка, которая почему-то слишком свободно сидела. Неужели, думалось ей, она успела похудеть за это время настолько, что одежда теперь висит на ней, как на вешалке?       — Ну и чего ты не ешь? — Донесся знакомый голос со стальным оттенком низкого тембра, и Мэри обмерла, как будто ее тело за секунду полностью парализовало от головы до пят.       Мурлыкнул кот, и размытая фигура в кухне опустилась — судя по всему, присела на корточки. Мэри поднесла кулаки к глазам, чтобы протереть их, наконец, и когда ее зрение прояснилось, она увидела на кухне собственного дома капитана Леви.       Он пригладил Оливера, который активно терся лбом о его ладонь и требовал еще ласки.       Но ошеломило Мэри не только присутствие Леви в её доме, вырвавшее её из полусна, — а ещё и то, что капитан был в… футболке. Ни рубашки, ни жакета, ни единой детали, за которую можно было бы уцепиться и вернуть его привычный образ.       Обычная, почти домашняя вещь: футболка.       И это оказалось куда нереальнее, чем сам факт того, что сильнейший солдат человечества стоит на её кухне и молча гладит кота.       Безымянный палец сжимало надетое Деймоном кольцо. Мэри скривилась, как если бы увидела что-то тошнотворное, отталкивающее, и торопливо избавилась от кольца, но не выбросила его, а сунула в карман юбки. Она знала, что оно ей еще пригодится, но уже не по прямому назначению.       После — рука Мэри еще раз коснулась рубашки, которая минутой ранее показалась ей велика. Пальцы нащупали косую складку на месте стыка кромок, и взгляд Мэри опустился на застежку. Пуговицы на ее груди были застегнуты криво, через одну, а рубашка действительно оказалась велика — потому что…        Это была рубашка капитана.       И тут же в памяти, вспышками — как молнии, то на мгновение освещающие ночную улицу, то снова погружающие её в кромешный мрак, — проступили обрывки.       Деймон. Карабин. Выстрел. Книга.       Мэри сжала голову обеими руками, но вспышки не прекращались.       Руки, сомкнувшиеся на ее бедрах. Разорванная рубашка. Полуобнажённое тело.       Ее обжёг стыд: резкий, горячий, почти физический.       Она опять посмотрела на наспех застёгнутые пуговицы и крепко зажмурилась. В этой рубашке вдруг стало тесно — не потому, что она жала, а потому что слишком многое сказала. О его руках. О том, как он снял с нее порванную, а эту — надел. И застёгивал её в спешке и не раздумывая долго — так же, как в бою прикрывал спину своим солдатам. Просто чтобы больше не было опасно. Наверняка, торопился, стараясь укрыть, и всё равно был вынужден видеть.       Она сжала ткань у груди, словно хотела лишний раз прикрыться надежнее.       — Я не смотрел. — Прозвучало совсем рядом, и Мэри вздрогнула.       Разомкнув веки, она увидела капитана. Он стоял, выпрямившись, по другую сторону столешницы.       Мэри отвернулась. Щёки горели, дыхание сбилось. Хотелось встать, исчезнуть, снова стать собранной, застёгнутой на все пуговицы.       — Простите, что так вышло. — Вырвалось у нее шепотом.       Она не могла толком сказать, за что именно извинялась. За то, что доставила хлопот? Что была полуобнажена и поставила его в неловкое положение? Что ему пришлось отдать ей свою вещь?       Снова ее история повторилась. Снова он пришел тогда, когда ей казалось, выхода уже нет. Снова вмешался и снова нашел ее, разбитую, обессиленную, в порванной одежде. В прошлый раз она сбежала. В этот — бежать уже не могла.       Мэри заставила себя разжать пальцы, но ткань ещё секунду не отпускала кожу, словно упрямо удерживая след чужого присутствия. На лбу капитана обозначилась тонкая складка, на долю секунды, но голос, когда он заговорил, остался ровным:       — Как ты себя чувствуешь?       Мэри не ответила. Она свесила ноги с кровати и встала. Коротким движением зацепила трость, но пальцы сжали рукоять небрежно, даже нехотя, будто до сих пор не смирилась с присутствием этого предмета в ее жизни, и сделала шаг.       Оливер поднял хвост трубой, громко мурлыкнул, приветствуя ее дома, и устремился к Мэри. В следующую секунду она почувствовала, как голова кота мягко бодает ее щиколотку то одним, то другим боком.       Мэри беглым взглядом, теперь уже окончательно прояснившимся, окинула комнату. Журнальный столик, окно, свежие занавески и ароматные цветы на подоконнике. У окна — небольшой мольберт отрегулированный под детский рост. Дом встретил ее пробуждение, однако же, был пуст.       — А Эмма, Лия? — Сначала спросила она, обнаружив отсутствие семьи, и тут же с их именами вспомнился Рико, все вспомнилось.       — Где Рико? Он цел? Как все? — Зачастила Мэри, когда оказалась напротив капитана Леви.       Она наткнулась на его внимательный взгляд — ровный, собранный, не выпускающий её из-под контроля ни на мгновение. Старая вышколенная привычка не терять из виду фигуры своих солдат на поле боя.       Дыхание ее участилось и тут же отдалось болезненным пульсом в висках.       — Рико доставили к матери в госпиталь. — Ответил Леви и только тогда отошел к закипевшему чайнику, когда убедился, что Мэри опустилась на стул и сидит.       Мэри сделала вдох — и тут же задержала его, подумав о том, что было с Эммой, когда она узнала, что Рико жив. А что было с Лией? Ее руки потянулись к вискам и сжали ладонями голову.       — О господи… Как Эмма? Как она это перенесла?..Как Л-лия? — Заикнулась Мэри. Она не знала, за какой из вопросов схватиться первым.       — Мать потеряла сознание. — Кратко ответил Леви, и Мэри прикрыла веки.       — Боже… А потом?       — Потом они поехали в госпиталь. Она и дочь.       Мэри выдохнула.       Леви стоял у плиты. Совершенно буднично он заваривал чай и поставил перед собой две чашки, будто напоить горячим своего подчиненного внезапно стало частью его повседневности. В этом жесте было что-то неожиданно бытовое и оттого почти ошеломляющее.       — Тебе надо поесть. — Сказал он, поворачивая к ней голову.       Голос был спокойным, ровным. Не похож ни на приказ, ни на заботу в привычном смысле. Просто констатация. Как если бы это было ещё одним пунктом в списке задач, который ей следовало бы закрыть побыстрее и без лишних слов.       Мэри ничего не ответила.       Она вдруг поняла, что опять видит Леви не как капитана. Сейчас перед ней стояла его другая версия — та, в которую он приоткрыл для нее дверь тем вечером, когда они общались на крыше.       Раньше Леви существовал для неё в какой-то отдельной плоскости, где обычные человеческие вещи будто бы не имели к нему отношения. Она никогда не видела, как он спит. Никогда — как ест. Не слышала смеха, не ловила улыбку. Он был тактикой, приказом, ударом клинка. Капитан Леви. Всегда капитан. Функция, а не человек для всех. Для нее поначалу — тоже.       Но с некоторых пор Мэри все чаще видела его другим. Простым мужчиной, с хронической, изматывающей усталостью, которую невозможно было скрыть даже при полном самообладании.       Если верить словам Деймона, Леви просто не повезло принадлежать клану сильнейших людей человечества. Его способности были далеко не наградой, а, скорее, проклятием. Сила Леви тяготила его ношей, и пока он нес ее, у него не было ни единого шанса перестать существовать как функция.       Леви, между тем, развернулся к ней, с двумя чашками в руках, и Мэри невольно, мимолетно скользнула взглядом по его предпечью, открытому под коротким рукавом футболки. Под светлой кожей чётко проступали крепкие, жесткие мышцы, выточенные постоянным напряжением. Длинный неестественно-розовый шрам тянулся от сгиба локтя к плечу, пересекаая живую силу его руки чужеродной линией.       Мэри стало неловко. Ей показалось, что щеки ее вспыхнули опять, и она торопливо перевела взгляд на чашку, которую Леви протягивал, и взяла ее в руки. Теплая керамика сразу согрела ладони. Горячая жидкость обожгла язык, но не смогла растопить лед неловкости.       — Как…как долго я была без сознания? — Спросила Мэри, стараясь переключиться.       — Ты хотела спросить, сколько ты спала. — Вместо ответа поправил Леви, усаживаясь напротив. — Почти сутки.       Мэри сглотнула. Голова гудела, как после тяжёлого похмелья. В носу жгло изнутри, нога ныла, но при этом она ощущала непривычный прилив сил. Что неудивительно. За эти сутки она, должно быть, выспалась, компенсируя все те дни, что провела либо без сна, либо в полудрёме.       В мыслях по-прежнему царил беспорядок. Вчерашний кошмар память отталкивала, как инородное тело: он всплывал лишь обрывками, и собирать их во что-то целое не хотелось. Хотелось просто сделать ещё один тёплый глоток       Как будто услышав ее пожелание, Леви пододвинул банку меда.       Мэри уже хотела было поблагодарить, как ощутила горький травяной запах, и в поле зрения попал стакан с мутновато-желтой жидкостью, в которой на дно осела мелкая взвесь. Маслянистая пленка на поверхности была эфирным маслом. Мэри узнавала и по цвету, и по запаху: тысячелистник.       Настоян заранее, процежен и налит в стакан. Мэри лишь однажды пила его, но пила так много, что ей казалось, она возненавидит и вкус, и запах этой настойки на всю оставшуюся жизнь.       Это было в тот день, когда отец забрал ее из Подземного города.       Низ живота болел сутки. Отец отвел ее к Грише Йегеру, которому доверял больше, чем кому-либо. Доверял и дочь. Больше всего отец опасался, что она беременна, но даже Гриша не смог бы сказать, так это или нет, на столь ранних сроках. Все, что он рекомендовал от спазма, была настойка тысячелистника.       Отец перерыл все запасы аптеки, и достал ей свежайшие сборы трав — урожая того года, и Мэри пила настойку несколько дней. Не могла сказать, помогло ли лекарство, или спазм ушел сам, но живот перестал болеть через полдня. А на вторые сутки она уже и забыла, что у нее что-то болело.       Сейчас та же настойка стояла на столе, будто ожидая ее.       — Если нужно. — Кратко прокомментировал Леви и послал ей многозначительный взгляд.       — Ничего н-не было. — Быстро сказала Мэри, торопливо качнув головой и стягивая ближе друг к другу края рубашки. Голос предательски сбился, когда она добавила: — Он не…не успел.       Леви только кивнул и отшагнул к печи. Присел на корточки, открыл заслонку. Кот тут же подошёл к нему и потёрся лбом о его спину, будто давно знал его. В этом доверии кота к постороннему человеку, в спокойствии, с которым Леви находился в её доме — где прежде никогда не бывал, — было что-то ещё более странное, чем в тот раз, когда сюда приехал Рико.       Мэри подумала бы, что до сих пор спит, и все это — какой-то дурацкий сон, в котором она опять под крышей собственного дома, а ее гость прекрасно управляется с бытом сам, пока она сидит, собирая себя из рассыпавшихся осколков. Но боль она чувствовала реальную, даже нарастающую. А чувство голода, по мере того, как ее тело пробуждалось от долгого сна, все ощутимее подсасывало пустой желудок. Конечно же, это был не сон.       Леви лязгнул заслонкой, взял кочергу и пошевелил угли. Они отозвались звонким треском и россыпью искр, словно недовольно протестуя.       — Капитан, а… откуда вы знаете? — спросила Мэри, глядя на его профиль, подсвеченный ярко-оранжевым светом из печи.       Леви повернул голову и коротко сказал:       — Мама.       В жёсткой стали его голоса Мэри никогда прежде не слышала мягкости. Но это слово — мама — прозвучало иначе. Как осколок чего-то теплого, настоящего, уцелевшего посреди всей грязи, в которой он жил и рос.       Она попыталась понять, задать встречный вопрос, но ответ пришел ей в голову сам, без слов.       — Простите. — Вырвалось тут же у девушки, и она пожалела вообще, что спросила.       Леви закрыл заслонку и поднялся, отряхивая руки от сажи. Он уселся обратно, напротив нее.       — Моя мать работала в борделе. — Сказал он, и этим объяснил все.       Мэри нервно сглотнула, глядя на него, и не нашлась, что сказать — ни одного слова, которое было бы уместным.       — Такую настойку пила и она.       Он помолчал, глядя куда-то мимо неё — не в окно, не на противоположную стену, а в точку, где, по всей видимости, в его воспоминаниях возник образ матери.       — Я видел, как к ней относились. Как вообще относились к таким, как она. Но был слишком мелкий, чтобы что-то изменить.       — Мне…очень жаль. — Шепнула Мэри.       Он снова посмотрел на девушку.       — Это не из того, за что извиняются.       Леви поставил перед ней тарелку с булочками, следом — ещё одну, с нарезанным овечьим сыром и несколькими ломтями вяленого мяса. Последнюю он придвинул прямо к ней — сухим движением, будто выкладывал на стол документ для подписи.       — Ешь.       Мэри вытянула руку, взяла ломоть вяленого мяса и покрутила его в пальцах. Она всмотрелась в тонкие розовато-белые прожилки на тонком срезе, и яркая вспышка воспоминания озарила ее:       Лицо Деймона. Отверстие в его голове. Стеклянный взгляд.       Дыхание сорвалось, стало частым, рваным — будто она снова оказалась там, над ним, и призрачный вес карабина лег на руки. Мэри крепко зажмурилась и сжалась опять, в комок, но образы настырно вставали перед глазами.       Застреленная Тесс. Ее последний, удивленный взгляд. Ее подкашивающиеся ноги. Саймон, летящий через тумбочку. Рико, весь перевязанный, и не шевелится…       — Нет. — Услышала Мэри, как будто извне, и раскрыла глаза.       Мэри видела, как смягчаются черты капитана; в загадочной глубине его глаз цвета предгрозовых облаков, наконец, не было той холодной остроты, которой Леви всегда ее награждал.       — Я выстрелила в упор. Я… я не верю, что… смо-смогла.— Выдохнула Мэри и опустила лоб на стол.       — И поэтому ты сейчас сидишь здесь, — ровно ответил Леви. — А не лежишь на кладбище. Надеюсь, это понятно?        — Я никогда… никогда не стреляла в людей.       — Никто не стреляет в людей. Пока однажды не вынуждают обстоятельства.       Мэри прикрыла веки. Она старалась оправдать себя, вслушаться в жестокую правду слов Леви, но не получалось.       — Ты была бы с ножом в горле, если бы не спустила курок. Да, твои руки в крови. Но ты жива. И живы те, кого он мог бы убить дальше. В бою не бывает правильных поступков. Бывают только те, после которых ты остаёшься жива… и те, после которых — нет. Надеюсь, это тоже понятно.       — Я — убийца…       — Не пори чушь.       Послышался звук скользящей по столешнице керамики. Леви пододвинул ей чашку. Мэри глубоко вдохнула и заставила себя оторвать лоб от стола. Она сделала еще один горячий глоток в надежде утромбовать поглубже чувство вины и моральное отвращение к себе. Чай был допит до дна, буквально за секунды.       — Саймон… Эмилия… — Проговорила Мэри, наконец, называя первые имена, которые вспыхивали в ее памяти. Те имена, которые перекрыли бы имя Деймона.       — Саймон — в полиции, Рэй тоже. Ее слегка задело, но ерунда. Ты сейчас думай не о них.       — Что теперь будет, капитан? Деймон, он…       И она снова покрутила в пальцах ломтик вяленого мяса. Слова рвались наружу, сбивались, опережали друг друга.       — … его мать знала те вещи, за которые ее убили. Она предполагала, что грядет война, что разумные титаны постепенно…постепенно проникают на Парадиз, и у этого есть какая-то цель, и….       Она чувствовала, что задыхается. Мысли толкались, напирали — как толпа на ярмарке, где раздают бесплатное угощение: каждый норовит пробиться первым.       — Потом. — Перебил ее Леви. — Мы обсудим это с Эрвином.       — Да, я знаю, я хочу этого. Деймон знал то, чего не знаем мы, и я думаю…я думаю, он во многом был прав.       Мэри подняла взгляд на Леви, чтобы снова встретить его глаза. До сих пор холодные, до сих пор уставшие, но все равно по-особенному теплые. Глаза не командира, а человека.       Король, прячущий от людей правду, люди, обладающие способностью становиться титанами, и приходящие извне; загадочным образом воздвигнутые стены, чтобы спрятаться от врагов, и враги, постепенно проникающие на Парадиз. Всё это звучало бы как вымысел, как нелепая цепочка совпадений, если бы не реальные предвестники, которые Мэри замечала сама — раз за разом. Альберт, ведущий себя слишком по-человечески. Титан из дневника Ильзе. Теперь — Эрен и Женская Особь.        О Колоссальном и Бронированном Мэри не думала, пока Деймон не ткнул ее носом в эту правду, и теперь это было пугающе реальным.       «У тебя далеко не последняя фамилия в Митрасе.» — Когда-то говорил ей отец. Раньше она думала, что это было про Эмбер. Но сейчас Мэри думала иначе. Что, если речь шла вовсе не о фамилии по линии отца? Что, если он имел ввиду именно Лайт?       Мэри внезапно набросилась на еду с такой жадностью, будто Леви вот-вот отберёт тарелки и съест всё сам. Ломтик мяса. Кусок хлеба. Глоток чая. Снова мясо. Еда уходила быстро — как топливо. И с каждым глотком в тело возвращалась сила, собиралась решимость, появлялось ощущение движения дальше.       — Деймон хотел мстить. — Говорила она, отламывая небольшой кусочек свежей домашней булочки и отправляя его в рот. — Сбрасывать всех, кто карал людей, туда же, в Подземный город.       Она проглотила. Отломила ещё.       — Но… это только замкнет цикл. Подземный город так и останется мусорной ямой еще на века. И в этой яме будут выращиваться поколения и поколения тех, кто тоже начнет мстить. А я этого не хочу. Как и не хочу смерти простых граждан.       — Так чего же ты хочешь, Мэри Эмбер? — Спросил Леви, так невозмутимо наблюдавший за тем, как она поглощает еду, будто ее поведение было вполне ожидаемым, а не похожим на голодную, почти отчаянную попытку тела вернуть себе контроль.       Мэри проглотила. Она почувствовала, что нос опять печет, и густая влага щекочет его изнутри.       — Быть с Рико. — Ответила она, и, пусть и слабая, но внезапно теплая улыбка смягчила черты ее лица. Запястье ее поднеслось к носу. Оно промокнуло выступившую кровь.       — Чтобы всего этого не было. Чтоб все снова были вместе, отряд жив, а самой большой проблемой казалось выпросить еще хоть один день увольнения.       Нос продолжало жечь и щекотать изнутри. Леви смотрел на нее, не моргая. Казалось, он просто давал ей выговориться, хотя, Мэри не могла сказать точно, о чем именно он думал в тот момент и почему молчал. Может, и он хотел бы, чтобы все, кого он любил, тоже были живы.       — Но я знаю, что Рико в надежных руках. — Продолжила Мэри. — А что ждет меня — непонятно. Я уверена, что Лайт не остановится. Что если сдохла одна собака, он пустит по моему следу другую, и так будет бесконечно.       Мэри будто вспомнила о еде и тут же взяла ломтик сыра и отправила его в рот.       — Не хочу прятаться и ждать, что меня опять похитят, а Рико, вас или тех, кто мне дорог, используют, чтобы меня шантажировать. Не хочу.       Мэри проглотила.       — Лайт искал меня, так? Ну вот он меня и нашел.       Она шумно втянула носом воздух, вместе с кровью, и подняла взгляд.       — Я поеду к нему. Пусть посмотрит мне в глаза, старая сволочь.       Мэри взяла салфетку, торопливо стерла кровь и поднялась на ноги. Пошатнулась и выровнялась.       — И вот это… — Она сунула руку в карман юбки и вытащила кольцо. — Вот это я покажу ему тоже. Эти его методы что с моей матерью, что со мной — ни хрена не работают, неужели он настолько глуп, что не понимает?       Теперь на ее лице не было ни одной эмоции: ни страха, ни изумления, ни смущения. Леви узнавал в ней эту отрешенность, вынужденную отрешенность. Она умела отсекать чувства так же, как он, и становиться хладнокровным исполнителем долга. Ему все еще не верилось, что он так хорошо понимает ее.       Леви смотрел на нее: нелепо, абы как, застегнутая мужская рубашка; истощенный вид человека, не спавшего месяц; перебинтованная нога и всклокоченные пряди, выбившиеся из косы, которую она заплела даже не сутки назад.       — В таком виде тебя примут за бродягу. — Хмуро заметил Леви и сам глотнул чай, впевые с того момента, как они оба уселись за стол. — И хорошо, если под зад не пнут.       Мэри словно вышла из транса. Суетливо окинула себя взглядом — и на мгновение замерла. Будто сознание, настроенное на одну-единственную цель, не собиралось решать ещё одну задачу и дало сбой.       — А ехать на чем будешь? Или ты — такой хренов всадник, что в стремена одной ногой упираешься?        — Я. и не подумала. — Признала Мэри, и энтузиазма у нее знатно поубавилось. Она посмотрела на свою перебинтованную ногу почти с ненавистью. Как на что-то ненужное, временно лишнее в ее теле, к чему она так и не привыкла. Или отказывалась привыкать.       — Не удивлен. — Прокомментировал Леви и скрестил руки на груди. — Я сегодня еду со служебным экипажем в Митрас. Там было слушание по поводу Эрвина…       — А что с главнокомандующим?       — Власти возмущены разрушением Стохесса.       — Ну да. Как же я могла забыть? — Проворчала Мэри, и тут же вспомнились все статьи, которые ей показывал Деймон, и его лицо        и простреленный лоб       и пустой взгляд       и кровь       Мэри в очередной раз поморщилась, будто ее пронзил резкий приступ боли.       — Ты можешь поехать со мной. — Сказал Леви, чем прервал цепочку воспоминаний и вернул ее обратно, в дом. — Верхом с твоей травмой — затея крайне идиотская.              Уже через минуту она была в спальне, роясь в шкафу в поисках хоть какой-нибудь блузки, которая выглядела бы презентабельнее — по крайней мере, не как у бродяги, как выразился Леви.        Мэри в очередной раз отметила, как мало одежды у неё вообще есть. В этом доме она всегда держала только самое необходимое — без расчёта на поездки в столицу.       Привести себя в порядок оказалось делом несложным: армия научила управляться быстро. Оставалось вернуть капитану его рубашку и найти в комоде мамины документы — ту небольшую, потёртую папку, которую она хранила среди своих вещей.       Мэри протянула капитану Леви его вещь, убедившись перед этим, что не заляпала ее чаем или кровью, но рубашка оставалась идеально белой. Капитан поторопился избавиться от футболки, чтобы облачиться обратно в форму перед отъездом, и Мэри замерла, так и не сделав шаг в ванную.       Её взгляд помимо воли, устремился к его спине, плечам, рукам. Леви был сложен так, будто его тело с самого рождения предназначалось для войны. Несмотря на его низкий рост, фигурой он ничуть не отличался от рослого мужчины. Каждая линия казалась собранной, плотной, тренированной до предела. Мышцы были сотканы из напряжения и выносливости.       Шрамы — на плечах, вдоль лопатки, на правом боку ниже рёбер — не бросались в глаза, но стоило заметить один, как остальные тут же проступали все разом. Они не выглядели украшением или бравадой. Каждый был следом. Отпечатком прошлого — Подземного города, улиц, где отбиваются от банд, и сражений, где выживают не все.       Чувствуя, что краснеет, Мэри резко юркнула в ванную. Леви собирался было сунуть руку в рукав, как услышал стук во входную дверь.       — Эй, Оливер! Он у вас?       Это была соседка Хлоя.       Опять.       Леви одной рукой подхватил кота с пола и открыл дверь. Мэри, даже не видя происходящее, уже успела прижать к лицу ладонь.       Хлоя замерла на пороге. Глаза её расширились, едва не вылезая из орбит, когда перед ней возник Леви — лоб в лоб: взгляд суровый, оценивающий, будто он сканировал её на предмет угрозы. Торс мужчины оголён, кот — на руках.       — Зд-здравствуйте… — Заикнулась Хлоя под тяжестью его прищура. — Я… я за котом.       Мэри прикрыла глаза. Знакомое чувство неуклюжей неловкости настойчиво требовало одного — немедленно провалиться под землю. Желательно прямо сейчас.       Леви не ответил на приветствие и не сказал ни слова. Всё с тем же мрачным взглядом из-под приопущенных век он молча протянул Хлое кота.       — Спасибо… — Она натянула неловкую улыбку. — Товарищ, да?       — Капитан. — Сухо донеслось в ответ.       — А… понятно. Э-э… до свидания.       Когда женщина поспешно отвернулась, Леви без лишних церемоний захлопнул за ней дверь. Поток воздуха взъерошил чёрные пряди на его лбу, и капитан, наконец, смог одеться.       Мэри прижалась затылком к стене и выдохнула. Она потом будет думать, что там теперь напридумывает о ней Хлоя. Все, что сейчас от нее требовалось — умыться и выйти из ванной с невозмутимым видом. Оставить Эмме записку. Не забыть взять с собой денег.       Ее ожидала долгая поездка туда, куда она меньше всего в жизни хотела бы ехать.                     Служебная повозка отъехала от дома Мэри уже в поздних сумерках. Прибытие в столицу ожидалось не раньше девяти утра.       Мэри прижала к груди папку с документами и деньгами, откинулась затылком на спинку сиденья и прислушалась к ровному стуку колёс по брусчатке тракта. Этот звук был монотонным, убаюкивающим — как если бы дорога сама брала на себя обязанность вести упряжь дальше.       Что ждало её впереди, она не знала. И впервые за долгое время — не пыталась угадать. Столичный особняк с богачами, которые ради целей готовы были пожертвовать благополучием собственной дочери, а после — спустили свору ручных псов в погоню за внучкой. Сколько еще судеб они сломали? Сколько задач решили, наступая на горло морали?       Думать об этом было неприятно, словно пачкаться в грязи. Но страха не было.       Всё самое худшее, что могло с ней случиться, уже произошло. Всё остальное казалось мелким, вторичным, почти несущественным на фоне пережитого. Страх больше не рвался вперёд — он остался где-то позади, вместе с домом, и кровью на ее руках.              Тем временем, в одной из палат центрального госпиталя Эрмиха, в открытое окно ворвался поток теплого летнего ветра. Он всколыхнул сложенные на прикроватной тумбочке листы с медицинскими заключениями, и с громким шорохом сорвал их в воздух. Этот шелест, похожий на вспорхнувшую птицу, нарушил укромную тишину палаты.       Рико шевельнул пальцами, сделал глубокий вдох и открыл глаза.