Перемены

***

❝ Юность жаждет того и сего, Юности нужен весь мир навек, А зрелости нужен больше всего Один-единственный человек… ❞ Эдуард Асадов

      — В это сложно поверить, но из нас двоих именно Уилсон в молодости страдал большей хернёй, чем я. Пока я исправно посещал школу и готовился поступать на врача, он тусил с утра до ночи, носил дебильные штаны, не менее дурацкие футболки и очень фальшиво пел «Sex Pistols». У окружающих уши в трубочку сворачивались! А что творилось у него на голове… Вспоминать страшно! — Хаус задорно смеётся, пока его «цыплята» переглядываются друг с другом.       — То есть вы, Хаус, серьёзно утверждаете, что Уилсон был бунтарём? — Форман и не старается скрыть острое недоверие в голосе.       — Доктор Форман, открою вам суровую тайну, но иногда из самых отвязных шлюх получаются самые исправные граждане, -Хаус подмигивает, вылизывая леденец ядерно-красного цвета. — А Уилсон был ещё той шлюшкой.       — Конечно, а у Чейза есть все шансы с Кэмерон, — усмехается Форман, за что получает недовольный тычок в бок со стороны Чейза.       Кэмерон никак не реагирует: она снова погружена в мысли о том, что не заметила, какого рода отношения между её начальником и заведующим онкологии. Хаус же хмыкает, чуть прикрывает глаза, копаясь в памяти, а после говорит:       — Я не знаю, что там получится у Чейза, но я смог перевоспитать Уилсона так, что никто теперь не верит в его шлюшью натуру. Он был хуже кошек весной, даже орал так же противно. Но тогда он утверждал, что станет вокалистом крутой рок-группы. Вселенная сделала человечеству большое одолжение, не позволив Уилсону скакать на сцене с микрофоном.       — Хаус, мы знаем, насколько вы любите шутить, но это уже слишком бредово. Уилсон без пиджака из дома не выходит, а вы говорите про бунт, — Кэмерон всё же встревает и ловит на себе немного раздражённый взгляд Хауса, уставшего, что его не воспринимают серьёзно. — Если вы вели разгульный образ жизни в юности — это не значит, что все так делали.       — Не знаю, что там насчёт всех, но Уилсон, правда, был готов прыгнуть на всех, кто готов был ему дать. Признаюсь — я тоже подался на его глаза. Сами видите — они у него щенячьи, не только девчонки на них велись, — Хаус усмехается, делая короткую паузу, — и, Кэмерон, к твоему сведению, я был той ещё «серой мышкой» в старших классах. Меня знали только как парня «того самого Джеймса Уилсона», и то не сразу. Только когда мы официально сошлись.       — Хаус, прекратите погружать нас в свои влажные фантазии, сейчас у нас есть дела поважнее — умирающий пациент, которого мы не понимаем, как нужно лечить, — чеканит Форман отнюдь не скрывая очевидного раздражения.       — Я не спорю, что нас ждёт пациент, просто вы слишком хорошего мнения об Уилсоне. В тихом омуте черти трахаются, вы должны это понимать. Вот, наш пациент утверждает, будто никогда не занимался экзотическим сексом. Выглядит прилично, но я по опыту знаю, что такие парни трахают всё, что движется, а что не движется, то двигают и трахают. Ставлю двадцатку, что наш пациент трахнул кого-то не того и теперь не признаётся, — Хаус не унимается.       — Мы уже делали анализы на ЗППП, — возражает Кэмерон.       — Стоит проверить не только на ВИЧ и сифилис. Может быть, наш пациент трахал что-то более опасное и имеющее мало общего с человеком. Вы видели на нём укусы? Может быть, собака заразила его бешенством. Что? Не смотрите на меня так! Я помню, как один дружок Уилсона хвастался тем, что трахнул далматинца, — Хаус хмыкает. — Какой парень, такие и друзья. Нет, Уилсон не трахал собак или кошек, зато прыгал на каждого, кто ноги перед ним раздвинет.       В услышанное никто не верит, а Хаус вспоминает, каким раньше отвязным человеком был Уилсон, готовый буквально на всё ради новых эмоций. Это сейчас он заделался главным праведником морали, а раньше… раньше всё было иначе. Тогда и Хаус был совсем другим: более неуверенным, обиженным на мир и не видящим ничего хорошего без Уилсона.       То была золотая пора юности.

***

      Ходить по гостям Хаус никогда не любил, он предпочитал «свою территорию», но почему-то не смог отказать Джеймсу Уилсону — тому самому парню, общение с которым не понравилось бы ни одному хорошему родителю. Вот и мать Грега в восторге от его единственного друга не была, постоянно просила быть осторожнее и поискать кого-то «поприличнее». Правда, подобные люди предпочитали обходить Хауса с его заскоками за три мили.       Потому оставался из вариантов общения только Джеймс Уилсон. Он не самый добрый парень, пусть и кошек уличных не избивает. Просто противный, самовлюблённый гад, безжалостно разбивающий сердца девушек, клюнувших на красивое лицо. За ним скрывался мерзкий характер и эго размером с айсберг, в который врезался Титаник.       Джеймс Уилсон считал себя лучшим, тем, кто так же заслужил лучшего и ничего меньшего. В его постели успели побывать главные красотки школы, что растрепали всем подружкам, насколько хорош в сексе капитан бейсбольной команды. Грег Хаус мог бы обозвать всё пустыми слухами, если бы не трахался с Джеймсом Уилсоном без обязательств. Чисто ради интереса. Ну и нежелания ходить в девственниках. Потом просто вошло в привычку.       Приятную.       Тягучую.       Как минет от Джеймса Уилсона, отдающего всего себя процессу, не отвлекающемуся от него на дрочку. Сосал с запоем, будто не было в мире дела интереснее. Он считал секс отдельным видом искусства, а себя — главным художником. Часто после процесса утверждал, что трах не может называться хорошим, если кончил лишь один человек. Понятно, почему девчонки были в дьявольском восторге от Джеймса Уилсона. А Хаус ходил по нему с ума, потому что мог удовлетворить через него потаённые потребности и желания, коих сам же и боялся.       К тому же пробовать новое с Джеймсом Уилсоном было совершенно не страшно. Он словно великий учитель брал за руку и вёл на встречу неизведанному. Например, он познакомил Грегори Хауса с хорошими сигаретами и музыкой.       — Нельзя курить только ради привычки, нужно уметь смаковать процесс и брать от него всё. Скуривать всю пачку за раз слишком пошло.       Задней мыслью Грегори Хаус понимал — его любовник слишком романизировал мелкие радости жизни и придавал им лишний смысл, но другая часть слушала каждую с упоением. Что-что, а говорил Джеймс Уилсон красиво, наверное, потому что сам верил в свои слова о умении выжимать из жизни все положительные эмоции.       Ещё Джеймс Уилсон любил говорить:       — Не стоит курить не с теми людьми: так ты можешь испортить процесс, а ведь ради него мы всё и затеяли. Правильно выбирай себе окружение и не позволяй «глупым потребителям» присесть себе на уши, Грег.       «Тупыми потребителями» Джеймс Уилсон клеймил всех, кого считал недостаточно духовно развитыми. То есть едва ли не каждого второго человека. Снова утверждение было спорным, но Хаус не спешил устраивать полемику. Ему нравилось слушать, как Джеймс Уилсон рассуждал о волнующих его темах, постоянно повторяя, что он не эксперт. Наверное, потому и не бесил. Джеймс Уилсон оставался предельно честным, не пытаясь никого впечатлять. Он просто был крутым, и люди сами к нему тянулись, но на долго не задерживались рядом.       Грегори Хаус стал самыми длинными отношениями Джеймса Уилсона.       Они «встречались», скорее просто гуляли и иногда трахались, уже полгода и были довольным. Грегори Хаус не требовал от Джеймса Уилсона щенячьей верности, а тот не ждал абсолютной любви. Язык преспокойно поворачивался, чтобы назвать его, Джеймса Уилсона, сексоголиком. Он хотел всегда, везде и в любых позах.       Однажды и вовсе как бы невзначай признался, что может мастурбировать по пять раз на дню и столько же ночью.       Подобные откровения Грегори Хаусу не показались мерзкими, ему просто на мгновение стало интересно, сможет ли Джеймс Уилсон затрахать другого человека до смерти. Судя по игривому взгляду и умению совмещать сто дел в один день, Джеймс Уилсон мог бы работать донором спермы круглые сутки все дни в неделю без выходных.       Для подростков нормально хотеть секса и часто дрочить, но Джеймс Уилсон умудрялся превзойти сверстников, чем открыто гордился. Наверное, будь он девушкой, то прослыл бы местной давалкой, но он парень, потому для окружающих — альфа-самец, но Грегори Хаус всё равно упорно про себя называл его «сучкой» и шлюхой. Но не только трахаться любил Джеймс Уилсон, но и слушать музыку, пытаться её воспроизводить. Пел он довольно средне, но Грегори Хаусу нравилось, пусть и порой он ощущал себя по уши влюблённой девчонкой. Той самой, что лелеяла надежду на внезапные изменения в распутном характере «плохого парня», что обязательно должен измениться под влиянием «серой мышки» и внезапно стать настоящим принцем на белом коне.       Но Грегори Хаус не мечтал о невозможном.       Он слушал про очередные похождения любовника и внутренне душил ревность, что неприятным комом всплывала в горле и лопалась гнойной обидой. Глупо было это. Нельзя же было в конце концов ревновать того, кто никогда тебе не принадлежал. А Джеймс Уилсон оставался котом, позволявшим себя любить, гулявшим, где душе вздумается, не привязывавшимся к другим людям. Подобное в его глазах было «лишними обязательствами», а их парни вроде Джеймса Уилсона не любили. Он галопом бежал от ответственности и почему-то в итоге всегда оказывался рядом с Грегори Хаусом, которому тоже ничего серьёзного не обещал.       Его Джеймс Уилсон ни разу не назвал особенным, не вешал никакой лапши на уши и оставался предельно честен. Он обнимал, целовал, тащил к себе на ночёвки, чесал языком о любовницах, а Грегори Хаус не высказывал восхищений. Нет, не потому что ревновал, вовсе нет. Просто… завидовал? Тоже нет. Тут сердце сосало нечто иное, неприятное, склизкое. Оно не отставало, терзало мозг, вынуждая все мысли рано или поздно сводиться к Джеймсу Уилсону, к его красивому телу, к его фальшивому голосу, к его речам о «великом».       Иногда Джеймс Уилсон отпускал странные фразочки:       — Тяжело, когда можешь быть настоящим только с одним человеком, а перед остальными приходится строить из себя непонятно что.       А Грегори Хаус грубо отрезал:       — И что же тебе мешает быть настоящим со всеми?       — Желание трахать красивых людей.       Это в то время неприятно кольнуло Грегори Хауса. Он ничего Джеймсу Уилсону не предъявил, но дома, стоя напротив зеркала в ванной комнате, долго рассматривал себя, пытаясь выцепить все недостатки. Их обнаружилось преступное множество: слишком большие глаза, кучерявые волосы, кривые губы, побитый взгляд и другие мелочи. В тот момент они казались приговором, объяснением, почему люди воротили нос и не воспринимали серьёзно.       С годами Грегори Хаус поймёт, что виной всему его характер, а внешность у него вполне себе ничего, но тогда, поддавшись юношескому максимализму, он был готов схватить нож с кухни и начать «править себя». Добивало и то, что Джеймс Уилсон никогда не бросал в его, Грегори Хауса, стороны никаких комплиментов касательно внешности.       Назвать ту страшной нельзя было, но и от эталона красоты было далеко. А любой молодой человек хотел быть хотя бы на шестёрочку по десятибалльной шкале. Грегори Хаус пребывал в стойком чувстве уверенности, что он максимум тянул на троечку. Хлипкую такую. Смазанную. Душило ощущение, будто даже очкастый ботан, покрытый россыпью белых прыщей, был лучше. Удар по самооценке сильный, но Грегори Хаус его не признавал.       Однажды он сорвался.       После секса с Джеймсом Уилсоном отстранился от того и, опустив голову, прямо спросил самый неудобный, но плотно назревающий вопрос:       — Почему ты со мной?       — Потому что я с тобой могу быть настоящим.       — И всё?       — А чего ты ещё хочешь?       — Чтобы ты назвал ещё хотя бы одну причину.       — Ты любовных комедий пересмотрел?       — Просто ответь, что тебе во мне нравится.       — Не грузи.       — Я тебе сейчас вмажу.       Джеймс Уилсон тяжело вздохнул, потёр переносицу и внезапно затих, не то перебирая варианты, что можно сказать, не то просто думая, а нужно ли ему это — пытаться сохранить кривой роман без обязательств. Внутри Грегори Хауса всё сжалось, застрекотало и закрутилось в ожидании ответа. Тот мог либо ранить до глубины души, либо поднять самооценку на ноги. От слов Джеймса Уилсона зависело излишне много.       И он произнёс:       — А я не знаю.       — В смысле?       — Мне просто лучше с тобой, чем с другими, и иногда я не хочу, чтобы ты уходил куда-то от меня. Просто не хочу и всё.       — Я, типа, нравлюсь тебе?       — Можно и так сказать.       И молчание. Джеймс Уилсон словно и забыл о своём даре красноречия, а Грегори Хаус не находил, что ещё можно было бы спросить. Раньше он никому по-настоящему не нравился (мама не считалась), обычно люди если и тянулись, то быстро отшатывались. Им не нравилась и внешность, и характер (Грегори с годами осознал, что последнее особенно преобладало). Джеймс Уилсон же представал чёртовым идеалом, что трахал парней ради разнообразия, а жизнь собирался связать с ослепительной красоткой с пышными формами.       А у Грегори Хауса не имелось ни задницы, ни груди.       Он оставался обычным подростком, немного угловатым и несуразным. Про таких обычно говорили «гадкий утёнок», который якобы скоро перевоплотится в «прекрасного лебедя». Но в последнее Грегори Хаус совершенно не верил. Он не был идиотом, видел многих людей и осознавал — не все «гадкие утята» оборачивались «прекрасными лебедями». Он тоже таким бы не стал. Он навечно останется пучеглазым, долговязым и не самым приятным.       Джеймс Уилсон повернул в его сторону голову:       — Ты мне больше всех нравишься.       — И почему ты тогда спишь с ними?       — Честно? Я не знаю. Наверное, просто пытаюсь забыть тебя.       — А если не лить этот бред мне в уши?       — С чего ты взял, что я вру?       — Потому что ты только и можешь, что вешать всем лапшу на уши. Ты же вечно лжёшь, Джеймс, ты всем говоришь то, что они хотят услышать.       — А сам-то это слышал? Ты хотя бы раз слушал, как я говорю с другими, или ты решил поиграть в Шерлока Холмса? Прости, но по уровню развития ты скорее Грег Лестрейд. Ты прогадал по всем параметрам, Грег.       — Мне не надо быть Шерлоком, чтобы понимать, что ты там всем на уши вешаешь. Я не такой, как они, я не поведусь на твои сладкие речи.       — Поэтому я с тобой честен, да и никому я не обещал ничего, не говорил, что они для меня какие-то особенное. Красивые? Да. Сексуальные? Да. Они все мне в какой-то степени нравятся, но не в той же, что и ты. Ты прав, Грег, ты не такой, как все. Ты сволочь, самая большая и мерзкая сволочь, но в тебе я вижу себя, а это получше больших сисек. Мне с тобой комфортно не только трахаться, иногда я и вовсе не хочу с тобой трахаться, просто хочу зависать с тобой, как это обычно бывает. Но ты романтику вроде не любишь, а я… я просто не знаю. Не хочу портить то, что есть, между нами, понимаешь? Вдруг… вдруг обязательства всё испортят? Я же не могу за себя отвечать, как я смею пытаться отвечать и за твои чувства?       — Я не умственно отсталый, чтобы ты нёс за меня ответственность, Уилсон. Не говори так, будто заботишься обо мне.       — Я забочусь.       — Ты просто боишься.       И в ответ Джеймс Уилсон притих, пока Грегори Хаус думал, что ведёт себя хуже героев мелодрам, что крутились на дешёвых кассетах. Понятное дело, что Джеймс Уилсон не имел свойство врать людям с целью угодничать (это умение он приобрёл значительно позже), но глупая ревность не унималась. Всё в подростковые годы обладало уникальной особенностью возводиться в десятикратную степень. Чувства Грегори Хауса не стали исключением.       Он ревновал до отчаянных истеричных воплей в подушку поздней ночью, пока все домашние спали и не слышали.       Хотелось, что то услышал и внял Джеймс Уилсон. Он же не мог не знать, насколько с ним невыносимо и хорошо одновременно. А много ли вообще он мог знать? Он вертелся в своём приятном мирке, где всё стояло на трёх столпах: секс, спорт и беззаботность. Грегори Хаус своими вопросами лишал последнего, но не мог себя более сдерживать.       Он ненавидел неопределённость.       Наверное, потому что его отец был военным, который никогда заранее не сообщал о переездах, просто ставил перед фактом за пару часов до отъезда. Приходилось впопыхах собирать вещи, попутно глотая горькие слёзы.       С Джеймсом Уилсоном неопределённость шла в комплекте. Он не давал чётких прогнозов, жил по ветру и не стремился обуздать тот. Грегори Хауса подобное не могло не раздражать, но если с отцом он именно злился, то со своим любовником боялся. Тот же мог со дня на день заявить, что устал, и поставить точку в этом кривом романе.       Внезапно Джеймс Уилсон прервал молчанку:       — Боюсь. За себя боюсь больше, чем за тебя. Я не знаю, смогу ли справиться с обязательствами. Это сложно. Нам скоро поступать, и тут мы либо заканчиваем отношения и разбегаемся в разные стороны, либо делаем всё, чтобы попасть в один университет. А там… вдруг наши отношения не выдержат? Я не смогу найти никого лучше тебя, Грег.       — А почему это мы должны расстаться?       — Мы можем вырасти друг из друга!       — А можем и не вырасти! Джеймс, почему бы не попробовать? Нельзя вечно надеяться, будто ответственность обойдёт тебя стороной. Я не требую свадьбы или ещё чего-то… Давай хотя бы попытаемся? Кому от этого станет хуже? Да никому. Просто попробуем, если нет, то нет, останемся друзьями с привилегиями.       — А если…       — Джеймс, просто давай попробуем.       И почему-то в тот момент Грегори Хаусу сделалось жутко от себя же. Раньше он никогда не думал о подобном, предпочитая довольствоваться тем, что имел. А тут внезапно вздумал о чём-то большем. Наверное, тому виной недавный скандал родителей. Они опять спорили из-за якобы измен друг друга. И что-то внутри Грегори Хауса неприятно щёлкнуло. Ему внезапно показалось, словно примерно такое будущее, полное вечных сцен ревности и измен, если рядом не окажется Джеймса Уилсона. В том заключалось счастье, что ли.       Или Грегори Хаус банально понял, что глупо влюблён. По уши. Похуже девчонки. Да кто угодно в своей любви будет лучше.       Джеймс Уилсон, очевидно, мялся, пытался найти аргументы «за» и «против», мечась между ними раненным зверем. Это было слишком заметно, от того и не то, что тошно, скорее просто невероятно страшно, что ответ окажется отрицательным. А он наверняка таким и будет. Джеймс Уилсон оставался тем самым вольным, ветреным человеком, за которым можно было проследить шлейф из разбитых сердец.       Послышалось немного растерянное хмыканье:       — А мы… мы точно в случае чего сможем вернуть всё, как было? И между нами не будет никакой тупой неловкости?       — Да.       На самом деле, Грегори Хаус бессовестно врал: он не смог бы после расставания смотреть на Джеймса Уилсона точно так же. Просто тому об этом необязательно было знать. Он бы тогда точно дал заднюю и обнаружил тысячу путей отступления. И самое смешное — Грегори Хаус его бы понял, но совершенно не смог бы простить. Обижался бы глупо, поджимал бы губы и надеялся, что Джеймс Уилсон вместе со своей пассией разобьётся на машине.       К счастью, Джеймс Уилсон мыслей читать не умел, потому неуверенно проговорил, стараясь заглянуть в чужие глаза:       — Тогда можно и попробовать?       — Что именно?       — Ты понял, что я имею в виду.       — Я хочу, чтобы ты нормально проговорил, или ты проглотил язык вместе с моей спермой, а, Джеймс?       В ответ раздалось недовольное цоканье языком, но всё же Джеймс Уилсон отчеканил:       — Давай попробуем быть вместе нормально… не только как друзья с привилегиями.       И они попробовали. Вышло довольно криво, шумно и переменчиво. Оба за годы успели стать немного другими. Кто-то шутил, что они поменялись ролями. Джеймс Уилсон отвечал, что это бред, а Грегори Хаус посмеивался, приговаривая, как сильно его испортил «главный блядун» школы.

***