Золушка

      Последнее, что мозг Бомгю успел запечатлеть, — как собственные руки, обмёрзшие от перегрузки нервной системы, пробрались без спроса под тряпьё на чужом теле, вцепившись в спину мёртвой хваткой. И то, как он вжался в Ёнджуна так сильно, что губы прижались к плечу, почувствовав хрупкие кости, обтянутые бледной плёнкой. Дальше была только темнота и вновь адские мучения в виде триповых картинок под веками, которые Бомгю каждую ночь был вынужден терпеть, не имея возможности высвободиться, — лишь ждать, когда тело само пробудится. Было невероятно всё равно, прогонят ли его посреди ночи, высмеют ли утром или просто придушат во сне — последнему он был бы рад безмерно, ведь отойти в мир иной в тепле тела рядом было лучшим, что его могло ждать. Зато не в одиночестве, не в заключении четырёх стен, что впитали в себя все его вопли.       Ёнджун прикрывал глаза в неживом покое, слыша сопение притирающегося к нему тела. Бомгю во сне елозил ладонями по разгорячённой, взлетевшей до невероятных показателей чувствительности, коже. И плечи Ёнджуна подрагивали, когда их сжимали, а ресницы трепетали с облегчённым придыханием в унисон.       Переполненный болотной мутью взгляд в темноте бегло проходил по комнате, улавливая лишь сумеречную рябь, пока рассветная синева, которую Ёнджун ненавидел всем сердцем, не начала разрывать это чёртово умиротворение. Он пролежал до рассвета, не двинувшись ни на миллиметр, лишь концентрируясь на беспокойных метаниях Бомгю, что порой прогибался в спине, жался ещё ближе, резко дёргался, будучи смиренным равнодушным взором со стороны Ёнджуна.       «Что с тобой? Тебе стра…»       Ёнджун получил свою дозу умиротворения. Он постепенно скатывался с обрыва, пересаживаясь на новый цветастый вариант собственной эйфории. Лишённый всякого сна Хюнин думал о том же, наблюдая из окна своей комнаты за тем, как небо заливалось красками будущего нового дня.       Сны же Бомгю были самыми что ни на есть паскудными, в которых его сначала искалывали тысячами игл, а после препарировали, напихав в кишки белых зиплоков. Затем кадры сменились на Ёнджуна, вытрахивавшего из него жизнь, а потом на Хюнина из его подростковых воспоминаний, где Бомгю зачем-то шёл вместе с ним в приют жить, чтобы того не убили. Кто конкретно — неизвестно. Всё, что он чувствовал, — это отчаяние от невозможности очнуться, словно Бомгю пребывал в коме. Если она ощущалась так, то он набил бы себе надпись на рёбрах: «Не реанимировать, аппараты отключить. Если умираю — дайте умереть».       Все эти удушливые оковы разбили утро и будильник на мобильном, расплескавший системную мелодию с каким-то всратым названием «Утро в лесу». Перекаты арфы слышались отдалённо откуда-то с пола, где, судя по всему, валялся его телефон, назойливо напоминавший о том, что такая же паскудная работа — очередной кошмар, из которого он не мог выбраться — ждала его, взывала к себе. Кости страшно ныли, а тело одеревенело, но ему всё равно почему-то было легче. Видимо, веселивший газ в виде запаха чужого тела расплылся дурью иного типа, временно рассеяв боль и печаль, потому что…       Таблетки на ночь Бомгю выпить забыл.       В полудрёме он путал реальность и сон, тратил долгие минуты, десятки минут на то, чтобы окончательно проснуться, осознать происходящее вокруг и положение своей бренной, подгнившей туши в нём. Глаза открывать было страшно, как и двигаться, потому что онемевшее тело не распознавало, был ли кто-то рядом или нет. Лежал ли он рядом? Существовал ли он вообще? Может…       Это была очередная психозная галлюцинация его больного сознания?       «Скажи, что ты существуешь. Даже если тебя здесь нет уже, то хотя бы уверь, что вчера ты был и спал рядом, прижимал к себе».       «Скажи, что ты живой. Человек, а не выдумка. Воображаемый “друг”».

***

      Неприятная на слух мелодия постепенно приводит Ёнджуна в реальность из накрывшего его полуночного транса. Он перебирает волосы Бомгю по прядям, вероятно, за добрые несколько часов успев стократно перепутать их меж собой и напетлять узлов.       Но дурость из крови никуда не исчезнет за бессонную ночь — лишь потребует заправить свои трубы новой дозой горючего чуть позже, угрожая безбожным насилием. Кажется, метамфетамин одновременно разлагает Ёнджуна на ошмётки гнили и бальзамирует его уже остывший труп. Вдыхает в него жизнь?.. И вытягивает её обратно каждый раз, когда дозы по какой-то причине не оказывается — он почти не страдает физически, хотя совсем не против.       К сожалению, метамфетамин работает не совсем так.       Раз-дра-жа-ет.       — Эй… Э-эй… — Надрывистый, ломанный скрежет слетает с губ Ёнджуна протяжно и спутанно, на усталом выдохе. — Рубани своё жизнерадостное дерьмо. — Костлявая кисть сжимает чужое плечо, обессиленно встряхивает несколько раз в попытке привести в чувства. — Вставай, блять…       Несколько покачиваний сонливого тельца, и оно, заваливаясь с края дивана в сопровождении шелеста одеял, с грохотом падает на пол. Ёнджун делает это не специально, но мозг соображает слишком туго, чтобы предсказывать последствия своих действий. Да и… разница есть разве?       — Обмудок. — С пола слышится хрип и вой, приглушённый сквозь зубы. Бомгю раздражённо отпихивает от себя столик, едва ли не опрокинув его на бок, выпутывается из одеяла и скользит пальцем по экрану телефона в сторону, заглушая «живительный» звон. — Пошёл ты нахуй.       Бомгю рычит озлобленно и сонно через плечо в сторону Ёнджуна, с трудом поднимает себя на ноги и шатаясь плетётся в комнату.       «Сука ёбаная. Блядина».       Ублюдское утро. Такая славная ночь, тепло, запах чужого тела, а потом ебучий пол об затылок и ребро столешницы, что прочесало бочину. Паскудно. Если бы не ограниченное время на сборы, Бомгю бы отпиздил невменяемое тело, даже несмотря на то, что его обладатель разрешил ему поспать с ним в обнимку.       «Тварь».       Штанина, покрывшаяся одной большой кровяной коркой, с хрустом отлипает от бедра, и остаётся только морщится, стягивая с себя тряпку. Чёрные брюки едва ли не взлетают на тело вместе с такой же чёрной водолазкой, и одно единственное красочное пятно — ярко-синий рабочий пропуск — мельтешит на груди. Наспех размазанный по лицу тон, разлетевшаяся по столу пудра и как назло закончившийся гель для бровей, из-за чего приходится выскребать его из крохотного флакончика. Сумку — на плечо, мобильник — в карман, туфли — в руки, пока Бомгю несколькими широкими шагами вылетает из комнаты, пересекая гостиную в сторону выхода.       Ёнджун же молча и насмешливо наблюдает за мечущимся по квартире Бомгю, что иногда пропадает в своей несчастной комнатке. Он выглядит вызывающе, разгоняясь на эмоциях и движке спешки, чем разжигает нездоровый интерес.       Просто… интерес. Не психологический, не сексуальный — физиологически-синтетический. Животный.       Глаза, затопленные водянистой гнилью с коричневатой подоплёкой, выслеживают каждый шаг, каждое колыхание тёмных прядей, нервное сминание пальцев в кулаке.       — Ты уже убегаешь? — успевает запоздало и смазано пробормотать Ёнджун вслед, едва входная дверь захлопывается за Бомгю. Висевший на ней рождественский венок, покрытый не первым слоем пыли, падает на пол. Кажется, он висел тут ещё задолго до заезда Ёнджуна.       «Зато всегда праздник. Хоть и пыльный, но атмосфера наша», — так объяснял Хюнин наличие этого искусственного недоразумения с ветвями «ели» и тремя шишками. Но затем, после того как Ёнджун пару раз въебался в дверь лицом в состоянии нестояния, шишки тоже растерялись без следа. Осталась одна.       Возможно, символично. Хотя кто знает.       «Шишки. Забавно».

***

      Бомгю продолжает крыть хуями Ёнджуна просто так, на всякий случай, потому что нестабильное состояние может перепортить весь рабочий день ещё до его начала. Поэтому он шагает с хлебалом, где горящей строчкой бежит раздражение и отборные маты на всё вокруг: на вонь из мусорки, на разбросанные бутылки из-под водки под ногами, на шум машин и престарелых дур на остановке, кряхтящих о том, какая шлюха где и что сосала. Будь его воля, он бы просто подорвал всё и себя в том числе к чёртовой матери. Или прыгнул бы прямо под автобус без сожалений и сомнений.       «Какая же ты паскуда, Ёнджун. Как же я вас всех ненавижу, бляди. Сдохните, просто сдохните и не ебите мозги с утра пораньше».       Толкучка в транспорте, потные орки, вмазанные пьяные потаскухи, вопящие личинки своих недо-матерей, чьи вагины едва ли не выглядывают из-под короткой юбки, в которую всё пытаются заглянуть толстопузые сальные подобия людей, — всё это доводит Бомгю до побелевших пальцев, вцепившихся в поручень. Кажется, если отпустит — начнёт коллективное побоище.       Страшная тенденция к пассивной агрессии, рискующей стать открытой. Да лучше было бы отмудохать её причину — синтетическую куклу-копирку некогда существовавшего живого человека.       Трезвого.       И на работе всё стабильно паскудно и гнусно: тупорылые подчинённые, бесконечный писклявый смех триады овец в углу офиса, гогот молодых придурков, нанятых месяц назад, которых Бомгю обязан адаптировать и обучать. Один лишь Тэхён не капает ему на мозги: он молча выполняет задания и помогает решать мелкие вопросы, что ему делегирует Бомгю.       В голове вертится лишь одно — ощущение человеческого присутствия после стольких лет одиночества. Даже если это присутствие было вынуждено самим Бомгю, ещё и оказалось заметно равнодушным со второй стороны, ведь вряд ли конченного торчка волнует что-либо, помимо дури. Он сам ставит себя в позицию безвольной фигурки, которую можно использовать так, как захочется. Бомгю так не хочется. Он никогда в жизни никого не использовал: просто не умеет, не хочет. Для него ценно обоюдное единство: я тебе, а ты мне, никак иначе. А Ёнджун?       Как резиновый член, когда на самом деле хочется, чтобы трахнули как следует, выебали, заставили скулить и ныть. Искусственная подделка этого не может.       Как искусственный Ёнджун — копирка прошлого владельца тела.

***

      Ёнджун поднимается с дивана через какое-то время, плавно перетекает в ванную, чтобы принять душ и сменить «одежду» на новую. О своих планах он никогда не забывал, а сегодня к нему должны заглянуть и подкинуть стаффа. Конечно же, за плату определённого характера. На плате определённого характера.       Прохладные струйки стекают вдоль острых изгибов тела, созданного для ценителей извращённого искусства. Истощение. Единственное, что поддерживает эти мышцы, — секс. Ёнджун всегда проводит в ванной много времени: процедуры для него — выгравированный на подкорке сознания ритуал, доведённый до автоматизма. Бритвенный станок по коже, раздражения местами, кровавая вуаль в участках допущенных ошибок. Лёгкий зуд, который во время процесса и использования смазки усиливается, Ёнджуну нравится. А если и нестерпимо, то похуй. Ему похуй на это.       Ароматный древесный шампунь и гель для душа. Два в одном, что всегда покупает для него Хюнин. Запах леденящий, несмотря на отсутствие ментола в составе. Мелкая россыпь ранок на уровне лобка пощипывает, когда пена скользит по телу вниз, накрывая и их. Ёнджун смывает с волос и тела всю эту ароматическую блажь и переползает из ванны на напольный мягкий коврик, переживший всё на свете. Полотенце, стиранное полгода назад, оказывается стянутым с вешалки и небрежно заброшенным на плечи.       От холода трясёт, губы синеют; под полупрозрачной, бледной кожей на локтевых сгибах чернеют загрубевшие участки жжённых вен. Извилистые, сантиметровые и, вероятно, тромбированные. Ноги еле перенимают на себя вес тела, волочат его к зеркалу.       Ёнджуну требуется время, чтобы привести себя в норму к вечеру. Где-то в семь он дрожащими пальцами прикладывается к зеркалу, рассматривая отражение голодным взором. Мелкие мышцы кисти сокращаются, подёргивая запястье, и волосы, высохшие своими и комнатной температуры силами, потрёпано опадают на лоб и щёки, закрывая поле зрения. В голове на пару секунд вновь возникает этот образ утреннего распатланного юноши с субтитрами самых сквернословных речей на лице, что он когда-либо слышал. Забавляет. В разных образах.       Ёнджун медленно тянется к краю своей бесформенной прозрачной футболки чёрного цвета, приподнимет её и оголяет торс вместе с боксерами, поверх которых надевать что-либо смысла нет. Всё равно снимет.       Ха-хах. Всё равно снимет.       Стук в дверь слышится оглушающе, эхом разлетаясь в черепной коробке, отчего Ёнджун сдержанно рычит и кривится, шагая к двери. Она распахивается им с нетерпением, запуская гостя.             

I wanna show you what a bitch I can be.

      

My little hatefuck. My little hatefuck.

      

***

      Ублюдское утро, день, вечер. Весь этот мир одно большое ублюдство. Всё человечество — ублюдки. Жаль животных, которых ущемляют в правах и пространстве, потому что жить с тварями вроде людей — проклятие. Вроде Бомгю, Ёнджуна, Хюнина, Чиён и всех остальных. Бомгю ненавидит всех одинаково. И любит. Всё зависит от настроения.       Сейчас он хочет геноцида и суицида.       Но всё, что ему позволено сделать, — ехать в дряхлом, разваливающемся автобусе, в котором все друг к другу притираются. Бомгю так хорошо пах перед выходом из дома, а сейчас у него глаза слезятся от того, как от него пасёт всем этим дерьмом неисчерпаемым. Суки и бляди. Выродки бракованных сперматозоидов и яйцеклеток. Твари. Конченые пидорасы.       «Сдохните. Сдохните все. Убейте меня и себя. Давайте в-с-е коллективно сдох-нем. Исчезнем. Сгниём одним большим пластом тел».       Ебучая подъездная дверь весом с тонну, ебучие разбитые ступени, ебучий смердящий мусоропровод, ебучая водолазка, натершая шею, ебучие брюки, прилипшие к порезам, ебучая сумка, отдавившая плечо, ебучий под, севший ещё пять часов назад.       Всё ебучее. Всё до тошноты ненавистное.       Руки обыденно трясутся, из-за чего ключ в скважину попадает с шестого раза, с трудом проворачиваясь. В нос ударяет уже привычная густая дымка благовоний, уши глушит музыка и разговоры из гостиной, везде мрак и ни грамма света. Зато Бомгю уверен, на чужом столе граммов навалено прилично. С запасом. Накрытая поляна.       «Сучье пристанище тварей. Я вас всех так ненавижу, вы бы знали, блять. Я хочу душить вас медленно и мучительно».       Но язык упирается в стиснутые зубы, туфли падают небрежно около стены, а глотку рвёт тирадами и оскорблениями на весь мир и самого себя.       «Сдохните, сдохните, сдохните, сдохните все, суки вы ёбаные».       Поебать кристаллически на два силуэта, расплывающихся в лунном свете. Плевать на окружающие звуки, плевать на блеснувший чужой взгляд на его фигуре; и плевать на фанерную дверь, что издаёт стон, когда он вмазывает её в проём, закрывая на замок. Хочется перебить всю мебель и стёкла, лишь бы заглушить шумом вой воспалённого сознания, которому требуется выпустить адреналин и агрессию хоть куда-то. Она его сжирает в ускоренном темпе, сводит с ума и раздражает нервные окончания по всему телу.       Сил нет ни на что. Ни на то, чтобы раздеться, ни на телефон, разрывающийся уведомлениями из рабочего чата. Зато сил хватает, чтобы выть псиной хрипло и отчаянно; заливаться слезами и соплями; сжимать в руках подушку, словно чьё-нибудь тело, что может его успокоить. Грудину и глотку спазмирует страшно, до боли, а тело ломает в агонии, заставляя метаться по постели. Оно крупно дрожит, будто претерпевает приступ эпилепсии. В такие моменты Бомгю больше всего желает пощады. От кого или чего — неважно. Главное, чтобы это «нечто» могло ему помочь; чтобы кто-нибудь или что-нибудь смогли прекратить его страдания любым способом, будь то исцеление или смерть. Ему больно. Больно. Всё, что он чувствует, — сплошные адские терзания, а в голове вопит лишь собственный голос, повторяя одно и то же, как заевшая пластинка.       «Помогите, помогите, помогите, помогите, помогите, за что, за что, за что, за что, почему, почему, почему, почему, помоги-и-и-и-те, прошу-у-у-у… Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, по-жа-луй-ста!»

***

      Вьющиеся пряди рассыпаются по обивке дивана, в лунном свете поблёскивая ангельским выкрашенным блондом во всей красе. Роза, сладко пахнущая дорогими духами и приукрашенная штукатуркой за приличное бабло, затесалась среди мусора. Карие глазки, накаченные губы, пластика.       «Пластик. Хах».       Ёнджун наблюдает за этим переливающимся блеском и прерывисто вздымающейся грудью с упоением. Каждый толчок выбивает из этого извивающегося, изящного по меркам высших слоёв тела новую порцию самых хрупких и аккуратных стонов. Главное, ещё и умелых. Наигранных.       Постоянный клиент Ёнджуна по имени Дохён, фанат траха в зад и отсоса, попавший по адресу. К его великому сожалению, сам Ёнджун не даёт трахнуть себя в зад ни в каком состоянии, но тот всё же считает, что всё впереди.       А ещё…       Дохён ничем не отличается от других жалких людишек при баблишке: относится к отродьям пониже с презрением и откровенно пользуется ими. Наркота — расходный материал. Ёнджун — тоже. Что одно, что другое приносит кайф, ровно как и одно приносит другое. Круговорот беспроигрышной лотереи. Созависимые части. И даже приходить сюда, в эту грязь, и трахаться на разъёбанном диване ему нравится. Сущее извращение в окружении паскудных мразот. Просто псин дворовых, вроде Ёнджуна. А Ёнджун сам позволяет Дохёну и ему подобным использовать себя, сам ставится в позицию вседозволенности в отношении себя для других. Вседозволенность за охуительный наркотрип впоследствии. Чем больше дадут, тем больше он сделает, потому что жизнь без кайфа для него бессмысленна.       Не для чего. Не для кого. Все мы всё равно сдохнем в итоге, опять же.       — Блять… остановись и отсоси мне, сучка, — хрипло проговаривает Дохён, выгибаясь в агонии от грубых ласк внутри, раздвигает ноги пошире, закидывая одну на спинку дивана, а вторую сбрасывая на пол.       Бомгю, озаривший комнату подъездным светом, слепит Дохёна, и он несколько секунд всматривается в этот заёбанно-агрессивный силуэт, недовольно залетевший в свою комнату с грохотом. Улыбка режет по лицу скверной мыслью, и Дохён торопится озвучить её тому, кто в состоянии крайней обдолбанности будет только рад её осуществить:       — Нет, знаешь, давай до твоего друга доебёмся? Он, кажется, чем-то о-о-очень расстроен. — Ладонь опускается на затылок Ёнджуна, уже склонившегося, чтобы языком собрать мелкие капли солоноватой испарины с чужого торса перед осуществлением прежнего желания. — Отсосёшь ему — доза твоя.       Пальцы грубо сжимаются в волосах и с силой дёргают в сторону, сбрасывая костлявое тело на пол, как грузный мешок. Ёнджун нечеловечески шипит от боли и переизбытка ощущений, издаёт мычание и шатко переминается с колен на ноги. Дохён едва слышно усмехается, поднимаясь с дивана, и переступает через ползущее к комнате Бомгю тело. Он в предвкушении театральной порно-сцены. Или же драмы? Блядские тряпичные куклы в его руках. Дохён уверенно подходит к двери и стучит громко, стараясь перебить все шумовые препятствия в виде музона и прочего дерьма в квартире.       — Эй, парень, тут твой друг очень хочет с тобой по-го-во-рить. Вопрос жизни и… — Юноша прикусывает губу, смотря на жалкое тельце, что плетётся прямо за ним. — Смерти.       Ёнджун ползёт следом на четвереньках, перемещая колени по паркету с притуплёнными шорохами и скрипом всё тех же половиц. Ладони липнут к ним, с характерным звуком таща дрожащее, абсолютно нагое тело вперёд. Вмазанный, расфокусированный взгляд водянисто испускает потоки слёз по щекам — их причина неясна и самому Ёнджуну в том числе.       «Доза. Доза. Отсос. Доза. Бомгю — доза».       Для Бомгю же минуты текут как песок в часиках. Можно провести параллель с тем, как он сам распадается на частицы пепла, сгорая от нестерпимых пыток сознания над сознанием; от пыток Бомгю над самим собой, что безволен перед жизнью и её «наставлениями», абсолютно не всравшимися ему. Но хорошее в этом всём тоже есть: пытки имеют чёткий временной отрезок — всегда одинаковый.       Часики отсыпают пятнадцать минут и разлетаются вдребезги от ритмичного стука в дверь и мерзостного, вспарывающего барабанные перепонки голоса. В голове вопли сменяются на шёпот:       «Что за сучий выблядок мне мешает, блять? Желаю и тебе сдохнуть, тварь».       На слабых ногах, дрожащих от стрессованной нервной системы, Бомгю поднимает своё тельце и плетётся к фанерной заслонке от внешнего мира; щёлкает замком и ломает барьер. Перед ним самая обычная на вид шлюшка, коих он повидал в здешнем районе не менее десяти раз за эти несчастные сутки. Казалось бы, откуда? Здесь должны концентрироваться только отбросы категории «консервы с запашком», в большинстве своём сидевшие в тюрьме, имевшие суровые морды и наколки-клейма. Эта же необычная — блатная шалава со сделанным кукольным лицом, от которого во рту копится привкус синтетики и пластика, приторными духами и по-мудачески сверкающими глазками. Тварь. Ёбаная тварь.       Такие ходят у него в офисе, виляя задом, когда хотят проведать папуль в кабинетах руководства. Их дохуя, потому что все знают, что логистика и перевозки — золотая жила, где правила устанавливают не потребители, а компании.       Рынок продавца.       От них пасёт элитным дерьмищем с сахарными или цветочными нотами, да так, что шлейф не выветривается часами, а глаза начинают жечь. Кривятся все, даже тупорылые овцы, — это единственное, что объединяет их скотский коллектив; и сейчас подобная им блядь смотрит на него, как на очередную подзаборную шавку. Да, Бомгю сам себя таковой считает, но…       Только он имеет право так на себя смотреть и так о себе думать. Не эти проспонсированные жертвы хирургов, самые настоящие, истинные отбросы этого мира, мерзкие паразиты в системе. Не Ёнджун, не Хюнин, не Чиён и даже не Бомгю. Именно они.       Ублюдки.       Бомгю смотрит на потаскуху пустым, отрешённым, мрачным взглядом. Обычно он выражает лишь одно — глубокую, первобытную, животную ненависть и замыкание нейронов в мозге, тлеющих незаметно, но очень активно. Замыкание, которое отключает все предохранители. Бомгю в таком состоянии не может отдавать отчёта своим действиям — старается ретироваться и изолироваться как можно быстрее. В голове сгущается густой мрак, и в нём мерцают только алые жилы: жажда боли, крови, грязи, мучений, чужих криков и стонов, мольбы остановиться, извинения, просьбы, обещания. Бомгю может часами представлять в голове картины самых паскудных, диких вещей, которые он сделал бы с другими; самых изощрённых вариантов измучить, раздавить, разорвать в клочья, и к каждой картинке всегда прилагается пометка на обратной стороне: «Как избежать последствий и выкрутиться, не наследив».       — А ты его секретарша? — Взгляд рвано проходится по телу напротив снизу вверх, размыто видит наготу и блеск субстанций самого разного происхождения. — Чё, сука, надо?       Дохён прислушивается, как ему кажется, к низковатому скулежу со стороны Бомгю и расплывается в сучьей улыбке, прикусывая нижнюю губу в предвкушении. Пассивно-агрессивный настрой юноши перед ним лишь забавляет. Всего лишь ещё одно мерзкое отродье, просто маленькая и безвольная игрушка в его руках. Правда, безвольности Ёнджуна пока конкуренции не наблюдается.       Сколько принято? С чужих рук? И чего именно?..       — Вау… ты ещё и плачешь? — Пластиковое нечто пошатывается из стороны в сторону в проходе, совершенно не стесняясь своей наготы и стояка. Он игнорирует вопросы и колкие обзывательства, пока насмешливо искрящийся взгляд пронзает чужие глаза. В приглушённом лунном свете, исполосованном острыми тенями, они кажутся выцарапанными к чертям собачьим. Когтями. От агрессии и ненависти, что исходит от Бомгю. — Остынь, мы, вообще-то, пришли тебя расслабить… Ах. Да. Точнее…       Дохён склоняет голову набок, смотрит с вызовом, слыша тяжёлые вздохи за спиной едва ли не в метре от себя. Звуки, сравнимые со скользящим по земле трупом в зловонном мешке, уже разлагающемся под концентрацией гнилостного яда. Ёнджун продолжает переставлять истёртые до ссадин колени — порой прямо на собственные ладони — и путается в них, дышит рвано, панически. Тонкая паутинка слюны срывается с уголка губ, каплевидной сетью опадая на половицу.       И «куколку» это только смешит: она хихикает истерично, смотрит на это зрелище с отвращением и наслаждением, не скрывая своего возбуждения ни на секунду. Дохёну нравится то, как Ёнджун ползёт за ним прямиком к комнате Бомгю. Он жмётся к стене у проёма плечом, пока дрожащая, перепачканная во всякого происхождения жидкостях ладонь небрежно скользит сверху вниз по дверной раме, а умоляющий взгляд обращается в потолок.       — Я думаю, он пришёл к тебе за этим. Ты же не будешь против простого отсоса от друга? — Дохён прикусывает нижнюю силиконовую губку, вбирая её в ротик с нетерпением, цепкими пальцами зарывается во взъерошенные волосы Ёнджуна на затылке. Он держит его как псину, жмёт щекой к своему бедру. — Правда?       — А ты не будешь против свою помойную дырку заткнуть и съебать отсюда в свою членоприёмную компанию? — хрипит Бомгю, ощущая жжение в глотке от воплей. На лице ни одна мышца не дёргается, словно оно залито гипсом, увековечивающим его образ как истинный облик ненависти, будь она человеком. — У тебя там очередь из «абитуриентов» выстроилась.       Бомгю опирается ладонью на обшарпанную дверную коробку, бесконтрольно впиваясь в неё пальцами, льнёт к Дохёну, как хищник к беззаботной и туповатой животинке, — напомаженной шалаве — и останавливается в паре сантиметрах от его лица. Глаза в глаза. Чёрные, с расширившимися после истерики зрачками, — против сучьих, игривых.       — Мне он на кой хуй сдался? Пусть сосёт тебе, ты ему, вы друг другу. Хоть обсоситесь.       Дохён плавно укладывает ладони на чужие плечи и отталкивает от себя изо всех сил, норовя сбить с ног. С пухлых губ слышится шипение, режущее слух до боли, — даже Ёнджуна передёргивает до гулкого, конвульсивного сглатывания вязкой слюны. Чужое барахтанье на уровне груди и шепелявый визг лишь подогревают азарт и жажду крови Бомгю — желание препарировать силиконового гнома, чтобы понаблюдать за тем, как прозрачный сироп выливается сгустками из его тельца. Толчок не приводит ни к чему, только вызывает грудной смешок. Габариты неравны, как и сила, ведь такие потаскухи залов и работы по дому избегают.       — Слышишь, ты, уёбище… Фильтруй свой паршивый язычок и лучше учись применять его в нужном формате. Это гораздо полезнее и приятнее для тебя в первую очередь. — Приторный и слащавый голос примешивается к сипловатой густоте на кончике языка — вязко, противно, тошнотворно. — Или ты ебучий девственник и поэтому так испугался? Надо же… ха-хах.       Дохён пальчиком по виску проводит, ловя прядь высветленных волос и накручивая её всё так же игриво. Расслабленно.       — Таких, как ты, — блядских недоёбышей — видно сразу. Может быть, зря отказываешься тогда, недотраханная сучка?       — А ты всё в членах и их количестве в твоём разъёбанном ведре исчисляешь? Или, по-твоему, ежедневный трах в твой силиконовый зад — верх пирамиды? Если она тебе вообще знакома. — Едкая ухмылка полосует лицо по острым контурам теней, и только клыки поблёскивают в слабой бледной вуали. Животный, дикий оскал. — У меня таких, как ты, в офисе бывает по десять штук на день, бегающих в кабинеты к своим папочкам, чтобы выпросить ещё денежек на карту. Это так забавно, потому что ваши бати, отсыпая вам баблишко, которое так упорно зарабатывают, бегут за советами к таким, как я. А ещё жалуются на то, что им «так повезло» выродить паскудное подобие человека. Как думаете, почему они откупаются от вас так яро?       Дрожащие пальцы пробегаются по чужой плоской груди и обхватывают шею, сдавливая слабо, но с ощутимой угрозой. Бомгю вновь приближается к пластиковому лицу, едва ли не соприкасаясь с ним губами.       — Потому что считают вас позором, которому лучше не отсвечивать, и единственный способ это сделать — набить ваши шлюшьи дырки купюрами, чтобы вы мотались по странам и бутикам, зависая на своих и чужих виллах, лишь бы не мозолить им глаза. И, поверь, все эти шалавы, снующие у меня под носом, выглядят подороже тебя. Так что посоветуй меня своему папаше, я подскажу, где золотая жила.       Дохён с каждым слышимым словом сжимается всё больше, поджимая мармеладные губы в кривой стянутый бантик от недовольства. Они подрагивают лишь пару раз в нервном тике отчаяния. В глаза ссут золотым дождём правды, в которую верить не хочется, а оттого злость в крови закипает, бурлит, взращивая новые спектры эмоций в чашке петри его искристых радужек.       — Ты решил поучить меня жизни? — «Куколка» отмахивается рукой, ударяя по чужому предплечью с тихим рыком, хлюпающим на уровне глотки. — Не прикасайся ко мне, недоёбанная шваль… И, по-моему, в твоём окружении достаточно биологического мусора вроде тебя, разве нет?! Если ты считаешь себя «выше» меня, то выёбываться лучше не передо мной. У меня и так всё заебись. Я не торчу в засранной трёшке с жалким мальчишкой по соседству, который готов отсосать тебе же за то, что ему пообещали за это спасительную дозу. Вот это настоящий повод побеспокоиться, сучка.       Дохён истерически смеётся, отшатывается назад и едва не наступает на Ёнджуна, беззвучно наблюдающего за диалогом. Взгляд мутно фокусируется на двух шатающихся и возвышающихся перед ним фигурах, а речи слышатся смазано: мозг не успевает их обрабатывать, потому что в нём вертятся лишь ранее заданные настройки…       «Доза. Доза. Отсос. Бомгю — доза».       — Так давай ты мне отсосёшь и дашь ему дозу? Рассла-а-а-а-бишься. А то больно рожа у тебя кислая от правды жизни. Я, может, и биомусор, но хотя бы это признаю, а не как ты позволяю себя ебать и в рот, и в зад, а ещё в уши с приторными речами папани о том, как он меня любит.       «Я не торчу в засранной трёшке с жалким мальчишкой по соседству, который готов отсосать тебе же за то, что ему пообещали за это спасительную дозу».       «Какая мерзость. Вот, значит, как ты решил поиграть здесь, думая, что тебе всё дозволено? Что ты можешь вертеть невменяемыми и вменяемыми тельцами как фигурками? За ебучую дозу принуждая и так страдающую плоть отсосать чужую?»       Хочется сплюнуть горечь отвращения прямо в рожу паскудной шлюхи, заливающейся хохотом. Обидно — за Ёнджуна, что ползёт побитой псиной, примотанной к столбу цепью с гравировкой «д-о-з-а». Даже если ради дозы… Разве это повод обесчеловечивать ни в чём неповинную душу?       Раз Дохён решает встать в позицию бога, то почему Бомгю не может сделать то же самое? Почему он не может сделать шаг за порог, толкнуть развесёлого парнишку к двери, с грохотом вмазавшуюся в стену, и пнуть под коленные чашечки, чтобы тот упал с воем на пол? А потом стиснуть волосы в кулак до ощутимого треска рвущихся волокон и лицом прижать к собственной ширинке. Уткнуть носом в грубую синтетику брюк и жёсткую, холодную пряжку ремня, наблюдая сверху чёрным взглядом, словно падальщик.       — Отсосёшь мне, ты же не против? — Рык из грудины льётся не со злостью и агрессией, нет. Это чистое кровожадное нечто, изрыгающее грязь с самого дна илистого болота с таким удовольствием, что яд капает с кончика языка. — Отсосёшь, и я позволю тебе уйти. Только не рассчитывай, что я буду аккуратным.       И дикий оскал с наслаждением раскраивает личико, вжавшееся в его пах с такой силой, что губки уточкой сминаются. Немощную шваль опускают на дно к себе, не позволяя шелохнуться.       Сотни мыслей проносятся в голове Дохёна, пока он вынужденно принимает пассивную позицию в сложившейся ситуации. Взгляд меркнет, когда поле зрения озаряется бликом ярких вспышек от боли в коленях, соприкоснувшихся с твёрдой поверхностью пола; она безжалостна к нему, как и ко всем в этой квартире. Приходишь — будь готов получать то же, что и обитатели.       Бомгю перед ним движется столь ловко и уверенно, захватывая копну шелковистых и ухоженных волос так небрежно и грубо, что в корнях жжёт до слезинок в уголках обескураженных глазок. Нос и губы жмутся к чужой ширинке плотно, отчего при попытке вдохнуть грудная клетка просто западает. Удушливо — слёзы текут по щекам, омывая скулы, ранее перепачканные дорогим сиянием глиттера. Шея ноет от непроизвольных попыток отстраниться подальше; из грудины льются рёв и мычания. Губы испускают только остатки воздуха куда-то в материю брюк без внятного произношения чего-либо.       Ёнджун же безучастно наблюдает за этим из-под полуприкрытых век, высматривая образ Бомгю и Дохёна перед ним на коленях. Иней тлеет на его бледных полотнах губ, что дрожат в попытке произнести… имя? Просьбу?       Похоже, что-то идёт не так?       Бомгю доволен. В продолжительном приступе агрессии нейронную «проводку» мозга выжигает тем самым замыканием, и чужие слёзы льются керосином на возгорание. Юноша присаживается на корточки перед ревущей паскудой, равняясь с ней взглядами, пока рука продолжает крепко держать выбеленный шёлк до онемения пальцев. Его губ касается рваное, дрожащее дыхание от паники, сковывающей слабое тельце.       — Я предупреждал тебя. Надо было съёбывать отсюда, пока я ещё был ласковым. — Шёпот вьётся дымкой вокруг Дохёна, опутывая, угрожая. — Продолжишь выёбываться или всё-таки избавишь нас от своей тошнотворно сладкой вони?       Хочется заставить почувствовать себя на месте «швали», которую сахарная детка так презирает. Показать, каково это — когда тебя ставят на колени против твоей воли, да ещё и так грязно, бес-че-ло-веч-но. Дать пережить это унижение и страх, боль, отчаяние от того, как ты безволен перед таким же самым обыкновенным человеческим отродьем.       Рука дёргает затылок назад, вынуждая Дохёна закинуть голову до боли в позвонках, и Бомгю упивается тем, как перешитое личико кривится от дискомфорта, а губы подрагивают истерично. Из груди вырывается довольный смех на низких, хриплых тональностях.       Смачный и концентрированный ядом плевок летит прямо в лицо Бомгю, прежде чем Дохён истерично усмехается. Плечи дрожат от зарождающегося внутри истерического гогота, но страх можно заметить на поверхности зрачков, не заглядывая в пустующую глубину; там и без того, очевидно, ничего нет. Бомгю должен был это предугадать. За несколько мгновений до он уже понял, что произойдёт, просто не успел среагировать; не успел вмазать быстрее, чем эта сука из жалких попыток сохранить лицо выплюнет свой яд. Но Бомгю тоже знает, как сохранить своё лицо.       Свободная ладонь стирает смердящую слизь с лица, намеренно старательно собирая всё до последней капли, чтобы с нажимом размазать по раскрытым в насмешке губам. Тело сковывает напряжение от микса эмоций, который всё никак не может выйти наружу. Бомгю бы с радостью разбил пластиковую облицовку об пол; многократно приложил бы Дохёна лбом к обшарпанному паркету, загоняя пару десятков заноз в гиалуроновые бугры.       Но тогда Ёнджуну всё вернётся в троекратном размере и более изощрённо.       — Да пошёл ты нахуй… Отпускай и я сваливаю. Не хватало ещё прогибаться под биологическим мусоропроводом, который всё, что и может, — так это пропускать через себя дерьмище, спуская его в канализацию.       Дохён сжимает челюсти до напряжения в скулах, сдерживая злостный рык раздражения.       — А, да, стаффа с собой нет, так что облом. — «Куколка» поворачивает голову вбок, насколько позволяет положение. — Прости, Ёнджун-и, придётся помучиться.       Бомгю встаёт с колен и безучастно хмыкает, за волосы оттаскивает голое тело к выходу, вышвыривая его за порог, вальяжно возвращается за сумками и вываливает содержимое на столик.       «Вот сука…»       Дозы н-е-т.       «Раз так…»       За порог летит дорогая брендовая «авоська», а к ней на грязный, пыльный подъездный пол и смятые шмотки со всем барахлом. Они рассыпаются вокруг ничего не понимающего мальчишки, к которому налипает дерьмо в местах, где смазка окропляет бледную кожу       — Прости, киса. Облом. В следующий раз будешь думать дважды, прежде чем пиздеть своей пустой черепушкой. А… ещё советую сходить к лору. Есть вероятность, что филлеры мигрировали, а то складывается впечатление, что тебя раздуло из-за аллергии. Жалкое зрелище. — Заключительным аккордом становится ответный плевок в искривлённую рожу и хлопок входной двери, погрузивший в темноту внешний мир и в тишину внутренний.       Безмерно жаль, что руки распустить возможности не подвернулось, но зато дозу яда он сам выплевал в достаточной мере. Взгляд в полумраке находит обмякший силуэт, свернувшийся возле дверного проёма в комнату, расплывающийся в пелене адреналина. Бомгю садится перед Ёнджуном, упираясь коленями в пол, и смотрит молчаливо, не зная, что сказать. Из глотки не выходит ничего, кроме тихого и жалкого:       — Прости.       Пелена перед глазами Ёнджуна то рассеивается, то вновь сгущается плотной сетью, накрывающей худощавое тело с ярковыраженными рельефами. Оно ничем не прикрыто — разве что положением своих неряшливо раскинутых длинных ног, согнутых в коленях и разбросанных в стороны. Прежнее возбуждение, такое жалкое и нестерпимое, но расплывчатое, мучает его; а позвоночник прогибается, елозя лопатками по ледяному шероховатому бетону стены. К участкам, подверженным трению, приливает кровь; она жжёт тонкую стёсанную кожу. Нещадное, судорожное и абсолютно бесконтрольное механическое воздействие.       Бухтение где-то в стороне его уже не интересует. Хочется заработать больше сейчас, уже сейчас, потому что по извилинам волочится погребальный червь, несущий в себе убийственную мысль: больше не осталось ничего.       Героина больше нет. Героина, мать его, больше нет. Его нет больше. Не-е-е-т.       Пряная сладость сахарного рая тянет свои ладони к нему, и он охотно идёт на встречу, подсаживаясь на иглу нового, совершенного вида и сорта ощущений, без которых психологическая зависимость осложняется всё тем же, что некогда стало причиной такого замечательного «начала».       Оно вернётся. И он снова получит возможность почувствовать б-о-л-ь. Дикий скрежет в глотке спровоцирует долгосрочный, непрерывный, нескончаемый захлёб кровью. Ёнджун вновь почувствует себя полноценным; поймёт, что существует в той же реальности. Он не желает вывозить это состояние больше пяти минут, особенно сейчас, когда способ погрузиться в совершенно иное измерение есть. Просто для него нужно хорошо поработать.       Мелкоточечная частая дрожь пробивает Ёнджуна до мозга костей, когда он по сложившемуся в общую картинку сюжету с носящимся по комнате Бомгю, пинающего Дохёна нахуй за пределы хаты, понимает, что ему всё же, вероятно, придётся испытывать этот ужас какое-то время. Это заключение приходит к нему в трезвом обличье — лязгом ударов проволочной плети по измученному телу. Так, что кожа лопается, рассекается. Крик застревает в глотке комом вырванных и скомканных страниц из дневника-блокнота.       Когда образ Бомгю более отчётливо виднеется прямо перед ним, дыхание застывает.       «“Прости”? Закрой блядский рот и не неси хуйню о своём причастии».       Тонкая извилистая полоска выжигает на губах жалкое подобие улыбки. Взгляд падает, подобно камню. Вниз. Смирение. Слабость. Отчаяние? Нет. Сейчас хорошо. А то, что будет после — будет после.       Ёнджун беззвучно закатывается в приступе смеха, подпирает себя ладонями с двух сторон, волоча их по пыльному полу для мнимой опоры. Сгорбившись, тело подёргивается в конвульсивной, пока ещё блаженной, агонии.       — Ах, Золушка. Почему всё… так?       Выхода нет. Здесь уже ничего не сделаешь. Бляди блядиная казнь.       — Почему жизнь издевается… Издевается? — Плечи содрогаются, пока костлявые руки отрываются от пола и накрывают их, сжимая до бледных следов и лопающихся мелких сосудов от сдавливания. — Золушка… Она издевается над нами?       «Почему… Почему всё так… Почему, почему, почему, почему, почему, п-о-ч-е-м-у?!»       Голова Бомгю разрывается этими стонами ежедневно и беспрерывно. Если бы он знал ответ, его бы здесь не было. Он бы не вопил ночами, не полосовал бы ноги безжалостно, не пытался бы повеситься. Он был бы человеком, если бы знал, «почему». И вроде должно быть радостно, что не он один страдает в неведении и беспробудном одиночестве, но почему-то сердце сжимается каждой своей клеточкой. Чем же они заслужили это?       — Не знаю. Наверное, жизнь просто конченая мразь. — Бомгю падает рядом, вписавшись позвонками в деревяшку проёма, вытягивает ноги и морщится. Шипение сквозь зубы и тихий стон. Пальцы подцепляют грубую ткань брюк и оттягивают от тела с хрустом, который в такой тишине кажется слишком громким. Очередные корки.       Тяжёлый выдох покидает грудь, когда Бомгю роняет голову на дрожащее плечо Ёнджуна и упирается виском в острую косточку. Больно, жалко, обидно. Паскудно.       — Сможешь потерпеть? — Шёпотом боязливо, сдавленно, неловко. Каждое слово, звук даются с трудом, если они предназначены Ёнджуну.       Он слегка приподнимает голову и смотрит в никуда, в размытое пятно осунувшегося силуэта.       Прежний блядский азарт в глазах, подначиваемый Дохёном ранее, постепенно потухает, сменяясь сдержанным страхом и отчаянием. Руки сами желают потянуться за тем, чего нет. Даже если в текущий момент достаточно: сам факт липнущих к измокшим от пота ладоням зиплоков уже радует. Это означает, что можно не париться; можно дышать спокойно; можно продолжать свои беспробудные марафоны без заёбов о том, что будет завтра, потому что завтра — при наличии пыльцы в волшебных мешочках — будет точно.       Чужое тельце мягко припадает рядом, ощущается почти невесомо, и Ёнджун льнёт к нему ближе, запрокидывая голову до стука затылка о бетон. Грудная клетка вздымается с внушительной дрожью на каждой фазе шумного вдоха.       — Если бы у меня был выбор… Я бы терпеть не стал. — Ёнджун тянет тремор губ в обречённую ухмылку, гнусаво хрипя в подобии словообразования.       Обречённо она, вероятно, выглядит лишь со стороны: Ёнджун таких смыслов никогда не вкладывает по своей воле. Не любит всю эту волокиту с состраданием, рассказами о том, как болит и где. Никогда. Не хотел. Не хочет. А сравнительно неплохая дозировка геры в крови только очевидно забивает эти затеи поглубже.       Ради чего всё и было изначально. То самое «начало».       — Прекрати… Прекрати это… — шипит Ёнджун агрессивно, внезапно дёрнув костлявым плечом, но всё равно старается говорить как можно мягче. Гнусавый голос сдавленно дрожит от агонального сдерживания накатывающих эмоций и раздражения в глотке. До дискомфорта и боли, нещадно иррадиирущих в затылок, нижнюю челюсть, шею, грудину. Ломая — из-за таких обескураживающих, переходящих грани Ёнджуна в таком состоянии, касаний Бомгю, что вдруг прилип к нему, как к жалкой псинке на улице, которую только покормить хочется, погладить.       Пожалеть и снова бросить вилять хвостом, бежать следом, цепляться за чистые руки грязными лапами.       Дыхание сбивается. Член позорно стоит после незаконченной дешёвой порно-сценки с Дохёном. Одно накладывается на другое, а Ёнджун не любит, когда его дразнят, даже если это не является чем-то однозначным для обеих сторон.       «Ничего такого. Ничего такого нет в твоих действиях».       — Из… извини меня… — Тыльная сторона влажной ладони притирается к переносице и лбу, пытаясь вывести из спутанности сознания, чувств и паники, ползущей вдоль позвоночника паршиво скрежещущей сколопендрой. Ёнджун отклоняется в сторону, когда к горлу подкатывает тошнота от этих осязаемых галлюцинаций; и тяжёлый взор, меж век сочащийся, клонит к полу. — Шагай-ка ты… в комнату. Прикрой свои паршивые ворота на ключ и последуй примеру нашего Ледяного Джека.       «Бомгю-ю-ю-ю-ю… Ты правда думал, что сможешь избавиться от меня? Да-что-ты, ха-ха-ха! Нет, Бомгю. Я буду с тобой вечность. Я тебе дарован верным другом при рождении. Больше тебе друзей не требуется», — шепчет одиночество, выцарапывает ему глаза; и струйки крови-слёз текут по ледяной коже, выжигая новые продольные шрамы до самой шеи, сдавливая её терновым венком. С губ срывается сквозящий отчаянием смешок.       — Извиняешься… Почему? Расслабься, — передразнивает Бомгю и резко отстраняется, поджимая ноги, шмыгает носом и с кряхтением поднимается с пола. — Засунь свои извинения себе в зад. У меня уже по горло их за жизнь, да всё попусту, как мусор. Если бы только в них действительно что-то вкладывали.       Хрипы и жжение в глотке свистят вьюгой сквозь речь, оседая инеем на губах. Бомгю не смотрит на фигурку под ногами, захлопывая за собой дверь с такой силой, что деревяшки коробки жалобно трещат. Он не видит смысла в том, что сказал: разве Ёнджун вообще воспримет это всерьёз? Разве его волнует что-то, помимо дури? Он сомневается.       — Да мне… мне… действительно жаль… — проговаривает Ёнджун в унисон с хлопнувшей дверью, игнорируя пластическую дрожь губ в рвотном позыве и раскатывающуюся горечь на корне языка.       Он склоняется над полом, опираясь на ладони. Реальность мешается с Неверлендом в одно лютое месиво прямо перед глазами. Сахарно-химозный коктейль психоделических цветов, приправленный болью, отчаянием, наслаждением, беззаботностью и грузом на плечах. Голову ведёт кругом от всё той же спутанности сознания, где наркотрип, искажённый всплеском эмоциональных перекатов с горки куда-то к стоящим членам, разбавляется и бьёт по мозгу деперсонализацией. Крупицы сознания крошатся, только-только собираясь воедино — стоит лишь взору попытаться сфокусироваться на собственных кистях, упёртых в замызганный паркет. Сепия. Дисперсия. Круговорот пигментов сумеречных.       И Ёнджун от этих бликов по периферии, от запаздывающих реакций слуховых и зрительных рецепторов на движения окружающего блядского мира блюёт нещадно и надрывно прямо на пол, предварительно едва не распластавшись по паркету. Он закашливается, роняя локти прямо в желчесодержащую жижу собственного производства, растекающуюся густо, склизко.       О-м-е-р-з-и-т-е-л-ь-н-о.       «Это он хотел увидеть? Чего ещё ему от тебя ждать? Чего же?»       Сил в мышцах нет, тело мелко дрожит, прогибаясь в лёгком судорожном припадке истощения. Он не выдерживает и срывается с опоры рук, ломаясь, словно бесполезная тростинка. Плюхается грудью прямо в свою зловонную блажь, что принимает его, как родного, — беззвучно.       «Это тебе хотелось видеть, Золушка? Ну, посмотри на меня. Или… может, послушай?»       Рвотная масса пеной стекает с уголка губ по подбородку и капает на пол, пока Ёнджун упирается лбом в скрещённые перед собой предплечья в попытке отдышаться. Глотка рефлекторно сокращается, останавливая новый поток жгучей подкатывающей массы из пустующего желудка. Слёзы горячими водопадами мажут по щекам, пропитывая собой тонкую кожу, стекают с кончика носа и смешиваются с его собственными выделениями, опадая тяжёлыми каплями. Ёнджун почти бесшумно закатывается свистящим всхлипом, закрывая рот перепачканной ладонью. Взгляд бегло тычется в пустоту перед собой, пронзая её мутной темнотой меж шокировано распахнутых век.       Хуёво. А ещё даже ничего не началось. Или это сбой в системе? Или это очередная истерика? Припадок?       Боль. Помогите? Нет.       Это состояние обостряет его собственное сознание, снимая с глаз чертовски привлекательную ленту. Сумасшествие коготками пробегается вдоль позвоночника по оголённой спине вверх, замирает на плечах и вжимает в пол, в грязь, в рвоту, безжалостно пригвождая.       Но, может быть, удастся отключиться? Желательно навсегда.       «Что будет, когда ты проснёшься в таком положении? В своём уме, Ёнджун».       Бомгю же теперь сомневается во всём: в себе, в справедливости, в честности, в других, хотя каждый раз всё равно наивно открывает душу, искренне желая дотянуться до чужой, чтобы согреться и согреть. Никому это не нужно, конечно же. Его никто не греет и греть себя не позволяет. Бомгю тухнет, чахнет с каждым годом всё сильнее. Некогда перспективный, яркий, харизматичный, а сейчас от него есть лишь унылая масса, способная лишь изнемогая работать, плеваться ядом и выть последней скотиной по ночам. И, конечно же, наносить себе непоправимые увечья, которые остаются на теле шрамами.       Не выйдет из Ёнджуна друг, из Кая тоже, из Чиён — подавно. Она хороший человек, но тяготы её жизни столь ужасны, что любому, кто подбирается к ней ближе, становится плохо, мерзостно. Один лишь Бог знает, как она всё ещё имеет силы бороться. Бомгю бы сдался ещё в самом начале. Жаль. Бесконечно жаль.       Жалость… За всю жизнь Бомгю так и не смог понять, почему она считается чем-то плохим, неприемлемым. Разве это плохо — что кому-то больно, если тебе больно? Разве это не сожаление? Он всю жизнь мечтает, чтобы его кто-нибудь пожалел. Просто пожалел и всё. Почему же других так корёжит? Почему же они считают, что это проявление «самовозвышения» через их боль и страдания? Может…       Хотя почему «может»? Бомгю и есть бракованный. Всегда белая ворона и никогда собрат. Ни друг, ни любовь, ни опора, ни поддержка. Никто. Пустое место.       Юноша оседает на пол, скатываясь по двери и цепляя тканью на спине все занозы. Взгляд, размытый слезами, медленно падает в сторону всё ещё полных сумок. Где-то там покоится смотанный альпинистский трос. Бомгю может почувствовать его путы, стягивающие тело режущей болью. Он ждёт его, очень ждёт. Зазывает к себе.       «Бомгю-ю-ю-ю-ю… Чего ты ждёшь? Всё ещё на что-то надеешься? Разве ты всё ещё ничего не понял? Давай я тебе помогу, только подойди поближе… Я тебя пожале-е-е-е-е-ю…»       Звуки за дверью режут глубже, гораздо глубже, чем он себя. Они оглушают до звона в черепной коробке, и он срывается на вой снова, хрипло ноет, не стесняясь делать это во всю глотку; поджимает и обнимает колени, утыкаясь в них лбом. Тело крупно дрожит в очередном истерическом приступе — впервые третьим за сутки. Такого ни-ко-гда не было. Никогда его не сжирала агония столь сильная, что неподвластные ему конечности отказывают, двигаясь с трудом.       «Почему же ты плачешь? Почему? По-о-о-че-е-е-му-у-у?»       Почему… Почему так страшно и больно? Неужели одиночество успело завладеть его разумом и сердцем, что он сходит с ума от отвержения незнакомцем? Неужели он действительно превратился в помойную брошенную псину, виляющую хвостом и лижущую грязные ботинки в надежде, что его просто погладят? Он правда готов ползать по полу, умоляя хоть кого-нибудь обнять его и поговорить с ним?       Агония, агония, агония…       Припадок. Психоз. Полное отсутствие контроля над собой. Бомгю болен. Бо-о-о-о-лен.       Тело бездумно ползёт по полу, задыхаясь, забывая дышать на долгие секунды, чтобы до жжения в лёгких крупно вдохнуть и вновь перекрыть себе воздух. Грудину спазмирует истерика, а перед глазами начинает темнеть от частых задержек дыхания, но Бомгю тащится к сумке, роется в ней руками, пронизанными судорогой, и ревёт малолетним дитём, выпутывая плотную верёвку из вороха своей одежды.       Взгляд устремляется в потолок. Несчастная лампочка на проводе и ни одной люстры в хате. Зато…       «Зато есть пе-ри-ла. Ура!»       Рвотные позывы от неравномерного дыхания душат каждые несколько секунд, голова раскалывается от кислородного голодания; но тело упрямо плетётся, перебирает ногами и руками в сторону двери, таща за собой сжатый в кулаке трос. Однако сил не хватает.       Бомгю падает на пол у порога и вновь истошно воет, а полностью отключившийся разум работает на живых подсознательных порывах. Рука мотает вокруг шеи три оборота, оставляя второй конец в свободной. С самой искренней, жгучей, глубокой ненавистью Бомгю разводит их в стороны, сдавливая горло. Он давится всхлипами, кричит приглушённо и хрипло, задыхаясь от рыданий.       Повезёт, если за следующие пятнадцать минут, пока приступ не кончится, он не успеет себя задушить. Физически, в целом, не сможет. А жаль…       Он был бы только рад.       Ёнджун тащится по полу прямо к ванной, оставляя за собой мазку рвотной массы. Извилистую, прерывистую. Ему нужно в душ. Нужно прийти в себя, даже если этого так сильно не хочется; даже если это обещает уничтожить его до потупленного, мертвецки пустого взгляда, до безжизненного и неестественного тела. Синтетическая дрянь обычно заполняет его сполна. Если очистить это бренное тело, в нём ничего не останется — только трупное, разжиженное, слепленное в человеческом подобии гниение, обтянутое кожей.       Ёнджун залезает в ванну, опираясь на дрожащие руки и пару раз жалко прикладываясь лицом к её проржавевшему бортику. Туша заваливается с чугунным гулом, отскакивающим от стен маленькой заплесневевшей комнатки, и вновь ударяется до истошно-приглушённого скулежа с губ.       Может, ему не стоило отказываться от помощи? Или ему предлагали не помощь?       Тёплые капли растекаются по телу, оставляя за собой красные расплывчатые метки от струи душа. Они разбиваются о белый фарфор на мелкие, колюще-режущие осколки хрусталя, смывая грязь, желчь, яд. Ёнджун откидывается на бортик ванны и смыкает свинцовые веки, укладывая на себя держатель лейки. Дышит глубоко в попытке успокоиться, мечется из стороны в сторону среди своих чувств — прийти в себя или уйти от себя?       Мелкая дрожь и мурашки с кожи не сходят. Холодно даже под струёй горячей воды, что вздымает к потолку едва заметные глазу клубы пара. Поэтому Ёнджун колени к себе подтягивает, обнимая так крепко, что на уровне лопаток собственные пальцы встречаются кончиками. Ногти у самой кутикулы отдают цианозом: его оттенок рассыпается по поверхности всего истощённого тела.       Шум воды. Шум в ушах. В голове. Шум в стеклянных глазах, где стекло от скопившегося за ним избытка боли и страданий плавится, прозрачной солоноватой жемчужиной опадает с дробящих её в пыль ресниц прямиком в сливное отверстие. Ёнджун солжёт сам себе даже сейчас, если будет убегать от крутящейся мысли в голове о том, как сильно хотел бы просто раствориться в кислоте. Оказаться частью канализационной вони, будучи похороненным глубоко под землёй, куда человеческая нога не ступает в здравом уме без повода.       Ёнджун покидает ванную лишь через пару часов, ощущая жжение в слизистой носа и позволяя мучительному слезотечению одолеть себя. Сил бороться нет, а глаза едва открываются, чтобы посмотреть на мир и реальность трезвее привычного. Даже от собственной комнаты разит чуждым холодом…       Но сейчас следует убрать эти присохшие дорожки размазанной по паркету рвоты. И дрожащие руки не находят в грязном белье ничего лучше собственной заляпанной футболки. Чище от этого и без того разъёбанная гостиная не станет.       Безжизненный, застрявший взгляд воткнут копьём в потолок, но Бомгю не видит ничего: ни темноты, ни комнаты, ни пустоты. Просто ничего. Он барахтается в своих мыслях воспалённым мозгом, не чувствует наливающихся полосами синяков на шее; не чувствует боли в затылке от продолжительного лежания на паркете. Ничего.       Его здесь нет. Нигде нет. Просто нет. Бомгю н-е-т.       Верёвка так и остаётся намотанной на бездыханное тельце, алыми путами будто бы полосуя его горло. Сил дотянуть до конца не хватает, а когда трезвость ума возвращается, становится тошно и страшно от того, как истерика его ослепила. С каждым разом она всё быстрее вырубает его сознание, утягивает в забвение и выплёвывает, заставляя его с ужасом смотреть на то, что он успел сотворить. Это всегда жутко, глубоко и с многочисленными порезами, но это…       Это не ненависть. Это очевидное намерение.       «Бомгю… Извини, я не смог… Не смог… закончить дело! Жалко, конечно. Я надеялся, что смогу тебе помочь, но… тело твоё слабовато. Так что не переживай и сильно не расслабляйся. Я найду способ отыграться над тобой снова. Я придумаю, как сделать тебе ещё больнее. И даже подключу твоего новоиспечённого хёна, которому на тебя глубоко поебать. Он мне составит компанию! Ха-ха-ха!»       Лицо режет кривая улыбка, лопая на губах застывшие корочки. Покрытое серебряной крошкой иссохших слёз лицо ощутимо трескается, а глаза словно и правда выцарапывают. Саднит. Сил встать нет, но надо. Завтра снова очередной ёбаный и паскудный рабочий день, снова потаскухи под носом и тупые бляди, непонятно зачем нанятые. Занимают места тех, кто действительно был бы полезен.       «Ой… Погодите-ка… Так ты такой же, Бомгю! Ты же ещё более бесполезный экземпляр, непонятно зачем рождённый на этот свет. А я тебе говорил! Я говорил! Думаешь, почему я хочу тебе помочь? Потому что ты здесь не нужен. Ты никому не нужен. Ты брак в системе. Сбой скрипта».       Тело перекатывается на бок, с трудом поднимая свой вес на дрожащих руках. Трос свисает к полу, напоминая струи крови, болтается с тихим стуком о деревяшки и тащится за Бомгю.       «Надо помыться… Спать… Надо… Надо… Надо что?.. Хочу… Хочу-у… У-м-е…»       Хрип из глотки вторит скрипу фанерки, когда Бомгю выползает из комнаты с тряпкой в руках, оставляя верёвку валяться у порога. Его любимое и единственное полотенце, старенькое, но такое родное. Купленное мамой…       «Мама… Ма-а-а-а-ма… Мама…»       Вокруг ничего. И Бомгю здесь нет. Нет верёвки вокруг шеи, оставившей на ней синяки; нет опухших красных глаз; нет его сгорбленного силуэта, шатко выползающего на свет из ванной. Наверное, забыли выключить, а может, его просто зазывает тот свет.       «Бомгю-ю-ю-ю! Там же есть перекладина для шторки? И она, кажется, прикручена! Давай, а? Давай-давай-давай! Да-а-а-ва-а-а-а-й!»       Плечо пронзает болью от столкновения с косяком, но вроде бы и ничего так. Больнее уже точно никогда не будет. Или будет… Вот только тогда он сразу же всё закончит. Он не сможет вынести этого.       Тряпьё старой и наполовину изодранной о паркет футболки сминается в ладонях под струёй воды в жалкой попытке отжать, хотя Ёнджун не уверен, что в этом есть хоть какой-нибудь смысл: от футболки осталось только название, а бывшее предназначение сменилось на новое.       Половая тряпка — прямо как хозяин.       Шум и пульсирующая боль в висках мешают мыслить. В носоглотке жжёт и отдаёт неприятным зудом, отчего Ёнджун несколько раз смачно чихает куда-то в запястье. Потоки слёз так и продолжают безвольно течь по щекам, сливаясь с соскальзывающей с волос влагой. Они противно липнут к его щекам и лбу, кончиками длинной чёлки утыкаясь в угловатые сплетения ресниц. В отражении труп с выцветшим взглядом в прямом и переносном смыслах. Ёнджун опирается основаниями ладоней на раковину и всматривается, пытаясь сфокусированным взглядом изучить большую часть черт. Каждый подобный раз как первый. Тяжело. Тяжело. Тяжело…       Тяжело видеть себя. Тяжело видеть отпечатавшиеся последствия длительных приёмов мета и героина.       Половое тряпьё небрежно летит куда-то в угол ванной за стиральную машинку, и Ёнджун разворачивается, поправляя наскоро накинутый на плечи хаори с красным драконом на чёрном фоне. Тоже какой-то обмудок на работе подарил. Чистый шёлк. Боксеры, натянутые на мокрое тело, ощущаются на коже неприятно, раздражая скопившейся на них влагой, но Ёнджун просто игнорирует этот факт.       Он склонен игнорировать дискомфорт. Чёртов дискомфорт.       Тихий шорох за спиной обращает на себя внимание Ёнджуна ещё до того, как он поворачивается, однако больной и вмазанной голове определённо требуется некоторое время на размышления.       «Золушка…»       Взгляд внимательно, изучающе скользит, возможно, по сравнительно новому объекту для Ёнджуна. Он впервые может рассмотреть возникшего перед ним в дверном проёме ванной Бомгю не сквозь запотевшее стекло своей зависимости и синтетической дымки, параллельно жалея, что линзы ещё и протёрли, позволяя почувствовать эту…       Обречённость?.. Боль. Упадок сил. Отчаяние. Дно. Дно. Дно.       Тёмные полосы, словно кандалы мученика, оплетают чужую шею, что доводит Ёнджуна до оцепенения. Чужой взгляд острыми стрелами пронзает насквозь жуткой болью во всех частях тела. Ненависть. Ненависть. Самоненависть. Отвращение. Бомгю будто бы смотрит сквозь него, за него, в собственное отражение в зеркале, абсолютно стараясь игнорировать присутствие Ёнджуна. Или нет?..       — Золушка? Ты?.. — Брови заламываются в непонимающем жесте. На лице Бомгю считывается лишь искажение теней маски полного смирения и безразличия. Усталости. Отрешённости.