Золушка

      — Я, — сипло и измученно шелестит Бомгю. От рыданий, воя и травм, оставленных собственными же руками, шея ноет, а горло саднит так, словно в него многочисленно пихали туалетный ёршик. Пихали и вычищали всё из его разума и тела.       Бомгю сейчас здесь нет.       Он шагает через порог, пошатываясь, потому что голова кружится и спазмируется болью, будто бы на неё натягивают стальные обручи. И тело ватное, безжизненное, уставшее настолько, что руку поднять — большой труд, требующий усилий. Полотенце скомканное падает с шорохом под ноги. Наверное, зрелище пугающее: полуживое на вид тело стоит перед другим таким же, на нём нет лица и только невидимый канат петля за петлёй оплетает бледную кожу. Взгляд пустой направляется куда-то в грудь Ёнджуна просто потому, что виснет измождённо в пустоте. Всё равно ничего не видно. Ни темноты, ни силуэта, ни пустоты. Просто ни-че-го.       Пальцы тянут водолазку за ворот, путаясь в ней, не глядя скидывают её вниз и опускаются на пряжку ремня. Тремор лишает Бомгю многих способностей: руки внезапно становятся неподконтрольными, слабыми, будто бы парализованными. Жалкий звон отражается от стен. Лишь на секунду в сознании мелькает вспышка: сейчас впервые кто-то увидит его уродства, которые он усиленно прятал столько лет. Брюки спадают чёрной мантией, как когда фокусник смахивает ткань, являя какое-нибудь чудо — только в случае Бомгю это не чудо, а самое что ни на есть проклятие.       Между ним и Ёнджуном, несмотря на схожесть, большая пропасть. Ёнджун разрушает себя, пребывая в мире грёз и блаженства, не замечая боли вокруг и в себе самом. Бомгю издевается над собой, будучи трезвым и в сознании — если не считать приступы. Намеренно и безжалостно полосует кожу поглубже, стискивая зубы от боли, претерпевая тошноту, чтобы потом ещё пару недель волочить раненые конечности, пачкая одежду и умирая от того, как каждое движение отдаётся режущими вспышками. Именно поэтому весь гардероб теперь чёрный, а джинсы исключительно тёмные. Пятна появляются везде. Даже на простынях.       Вместе с брюками падает бельё. Бомгю пребывает где-то в своём мире: не видит ничего, не слышит ничего, не думает ни о чём. Движется машинально, на импульсах ещё живого мозга, которому до сих пор нужно поддерживать жизнедеятельность. Тем хорош автопилот: пока Бомгю зависает в невесомости в черепной коробке, его тело выполняет рутину само. Так он может вообще не думать о реальности и просто торчать в небытие, барахтаясь в бесконечном океане отчаяния и страданий. Тельце его наверняка выглядит жалко. На ногах кровавые пятна и полосы, на шее ожерелье из синяков, и только в центре живота болтается яркий кристаллик — жемчужина, случайно затерявшаяся в разлагающейся массе. На разлагающейся массе.       Разрастающийся кустарник боли пускает корни по венам Ёнджуна, до растяжения повреждённого эндотелия заполняя собой синтетическую пустоту.       «Или уже опиоидную, Ён-джун-и?»       Тело жмёт в тисках судорожного страха от настолько знакомой картины. Списанной с него же или с кого-то другого? И страх ли это? Ему не хочется в-с-п-о-м-и-н-а-т-ь. Но боль такая гнетущая, густая, бесформенная, словно тонна непосильного груза образовывается и заваливается на спину раскалённым куском железа. Ёнджун невольно переминает плечами в попытке избавиться от этого предэпилептического, мерзкого чувства.       Спокойно. Спо-кой-но. Но…       Подобие человеческого тела перед ним изнурённо сбрасывает с себя одежду, словно куски отваливающейся плоти, демонстрируя себя без намёка на малейшие сомнения в своих действиях. Тёмно-алые линейные следы от рваных ударов розг вводят в ступор, ударяя обухом кирпичей по голове, обливая холодным потом от…       Боли.       Картинка перед глазами на мгновение накрывается фильтром расфокуса в унисон сердечному удару в прутья грудной клетки. Ладонь едва успевает ухватиться за ребро раковины, чтобы удержать тушу от падения, пока губы размыкаются в недоумении:       — А это?.. — Брови изламываются в извилистую линию, пока стекловидные глаза гуляют в ногах Бомгю, не в силах подняться и посмотреть на это.       Ещё раз. Ещё раз, и мысли свернутся в сторону жалкого ползания по полу с таким же жалким воем и истошными криками о помощи. Не у окружения — у веществ, которых нет. Ёнджун делает несколько шатких и ненадёжных шагов к Бомгю, протягивая к нему руки, но тот ускользает, спотыкается о бортик, ударяется коленом и скручивается в эмбрион, оседая на днище, как ребёнок бабочки в объятиях ледяного кокона. Бомгю лежит на боку, поджав колени и руки к груди, поверхностно и слабо дышит, а под глазами он видит лишь пятна.       — Включи воду, пожалуйста, — хрипит Бомгю, обращаясь к Ёнджуну. Не знает, есть ли он там вообще. Был ли он? Ведь галлюцинации частенько его посещают, насмехаясь и издеваясь.       Ёнджун сжимается на каждом слове, сказанном этим надломленным, хрипловатым, басистым голосом. Сейчас он слышит его без наложенных шумов и искажений, со всей его наполненностью и насыщенностью, режущей по горлу взмахом наточенной шаветки. Ёнджун тянется к лейке, которую ранее небрежно повесил на смеситель, включает тёплую струю воды и направляет её дрожащей рукой на Бомгю, предварительно усаживаясь рядом с ванной на колени.       — Тебе помочь с чем-нибудь? — Гнусавый голос Ёнджуна звучит даже для него незнакомо. Сдержанно. Собранно. Хрипловато и несколько угловато. Чисто. Откровенно, несмотря на прослеживающуюся в нём всю ту же дрожь и неустойчивость. — Я мог бы помочь тебе принять душ, если потребуется… Если тебе норм, конечно. — Взгляд украдкой пробегается по порезам и вновь пылко ускользает в сторону. — Я… я… могу. Могу посидеть с тобой, если тебе понадобится помощь.       Бомгю поворачивается к Ёнджуну медленно, всё ещё не понимая, галлюцинация ли это его истощённого, голодающего по кислороду мозга.       «Голос такой… Чистый. Чистый… Тебе в трезвости быть идёт гораздо больше. Ты становишься живым».       Однако вода льётся на тело вполне осязаемо, реально, но… Много чего нереального кажется реальным. Поэтому он тянет руку к чужой, направляющей лейку на его тело, касается костлявого запястья и невесомо гладит, убирая её к груди обратно. Взгляд его, наверное, точно копирует помойную шавку, к которой поднесли самый настоящий корм из магазина, а не подгнившие кости без мяса, покрывается тонкой, едва заметной хрустальной поволокой, что юноша тут же смаргивает.       «Да быть, блять, такого не может. Не может, не может, не может…»       — Пожалуйста. — Жалобно, сломлено, дрожаще с придыханием. Всхлип срывается с губ, норовя снова начать череду ещё пары десятков, но Бомгю его глотает, пряча лицо. Тело поднять тяжело: оно размякло, растеклось по днищу лужей. Руки соскальзывают по нему, проезжаясь ладонями по стёртой эмали, но подтягивают корпус в вертикальное положение; он снова стекает боком на внешний бортик, почти стукнув Ёнджуна макушкой по лицу. Бомгю прижимается щекой к углу и прикрывает глаза.       — Минутку… только… подожди… — Слово обрывается очередным всхлипом. Кажется, грудь просто измождена спазмами и всё ещё остаточно сокращается. Лишь бы не продолжение приступа: на него сил уже не хватит. — В башке пусто… Я не могу выкупить… как себя помыть. Можешь сам… придумать? Пожалуйста…       Так тяжело ворочать языком, словно рот залили свинцом, что застывал медленно, впитываясь в плоть. Бомгю так жалок сейчас: лежит голый в ванне перед Ёнджуном, который, отходя от наркотика, однозначно пребывает в полнейшем недоумении. Как бы его это не вогнало в очередную истерику, что потом спровоцирует Бомгю и опять замкнёт круг. А затем кто-нибудь точно сдохнет. Но… об одном он не смог бы соврать даже под дулом пистолета. Ему так… хорошо. Больно, адски больно, но немного меньше, чем было до того, как Ёнджун заговорил с ним. Не потому, что дурь развязывала ему язык, а потому что он захотел что-то сказать. Да ещё и помочь. Зачем, правда, непонятно. Вроде отталкивал, прогонял, безучастно участвовал, подыгрывая больной тоске Бомгю. Жаль только, что всё это рассыпется миражом, когда в Ёнджуна попадёт новая доза.       «"Золушка"… Ты, верно, решил и впрямь удостоить меня такого статуса. Сначала тяготы рассеял своим вниманием, но потом в полночь — в секунду, когда наркота снова тебя заполнит — всё исчезнет, словно и не было ничего и никогда».       Ёнджун наблюдает за перемежающимся в ванне телом. Измотанным, истерзанным, изрезанным. Белая эмаль с ржавыми, давно выпавшими осколками мозаики. И его бледная кожа… тоже потрёпанная жизнью со своим характерным проявлением. Своей естественной ржавчиной. Взгляд внимательный и пронзительный скользит вдоль разреза опухших и раскрасневшихся век напротив, фокусом улавливая искрящиеся и сочащиеся крупицы слёз.       — Сейчас… — Ёнджун судорожно кивает, нервно и без того дрожащей рукой хватает с полочки собственный гель для душа и шампунь «два в одном», потому что ориентируется так же рутинно только в тех вещах, что принадлежат конкретно ему. Густая фиолетовая субстанция с ярким ароматом сандала растекается по ладони, раскидывая жидкие щупальца по запястью и норовя утечь по предплечью ниже.       Ёнджун аккуратно поворачивает струю душа свободной рукой, мочит взъерошенные агонией пряди Бомгю, стараясь не надавать ему напором по лицу, но получается плоховато. Пена мягким, ароматным шлейфом вплетается в волосы под осторожными движениями пальцев в них. Ладони съезжают вдоль шеи на плечи и грудь, осторожно подталкивая Бомгю прилечь на спину, чтобы протереть его торс. Пальцы без колебаний оглаживают лобок, омывая его, член, яйца. Ладонь спускается ниже меж чужих ног, замыливая ложбинку межъягодичной впадины.       Бомгю тепло, так тепло… Даже прикосновения к «сокровенному» не ощущаются грязными, похотливыми. Простой жест… Наверное, не заботы. Просто жест помощи немощным. Он так… изголодался… Так истосковался по телесному контакту с кем-то живым. Неважно, какой он. Важно лишь то, что это даёт ощущение себя в пространстве; ощущение себя не пустым местом, а человеком. Существующим телом не ради издевательств над ним, а просто телом, которое есть.       — Прости… — тихо выдыхает Ёнджун, задумываясь о том, что с его стороны подобный жест может выглядеть не очень.       Извинения пронзают Бомгю.       «За что же ты извиняешься? Разве ты делаешь что-то плохое? Я ведь сам тебя попросил… Дал разрешение… Когда я извинялся, я знал, что делаю это, пренебрегая твоим ответом. Самовольничал».       — Всё нормально. Разве… есть за что… извиняться? — Глаза прикрыты, а тело, кажется, скоро само утечёт в слив, расплавившись. Потому что за столько времени одиночества заледенело. Оно растает. Испарится.       Ёнджун останавливается, когда дело доходит до бёдер, рассечённых россыпью порезов. Теперь он задерживается на каждом из них взглядом, гулко сглатывая. Переводит его на лицо Бомгю, заплывшего пеной.       — Как?..       «Как?»       «Очень просто, Ёнджун-и. Очень просто. Даже проще чем то, что ты делаешь обыденно. Проще, чем наркотики. Быстрее, доступнее, дешевле».       Бомгю не нужно переспрашивать и открывать глаза. Он и без этого знает, о чём вопрос. Об уродстве, неисправимом изъяне, вечном клейме слабака. Грязное, мерзкое художество. Он знает, как это отвратительно и глупо, но не может остановиться; не может пересилить свою слабость и жажду, больную зависимость.       — Очень просто, хён, — сглатывает Бомгю, стирая ладонью натёкшую на глаза пену и зачёсывая намыленные волосы со лба. — Нужно лишь тоненькое лезвие, гора салфеток под рукой и практика, чтобы контролировать силу нажатия. Лучше не брать что-то толстое вроде скальпеля. Лезвия для бритвы неплохи, но можно переборщить… Лучше всего бритвы для бровей, у них ограничитель. Слишком глубоко не прорежешь, но этого будет достаточно для того, чтобы оставить шрам. И всё. Просто делаешь быстро. Один взмах… и всё готово… Но ты лучше этим не занимайся. Не надо своё тело уродовать, потом никак не исправить. Оно… красивое… Жалко… будет…       Голова под тисками боли тяжелеет. Спать хочется ужасно. Кажется, Бомгю прямо здесь и уснёт под тёплыми струями и мягкими прикосновениями. Так теплее, чем в пустой и холодной постели на жёстком матрасе, пусть и ванна сама не отличается мягкостью. Больно всё равно и там, и там: отекающие раны ноют и жгут, отзываясь острыми импульсами от каждого движения и прикосновения. Замыленный взгляд из-под тяжёлых век утыкается в потолок, перед тем как сдвинуться в сторону Ёнджуна и застыть на его лице. Эмоции считать не получается из-за отупения после износа нервной системы и сознания. Но на Ёнджуна приятно смотреть. Красивый, такой интересный, уникальный в своём роде. Гармонично сложенные линии. Красиво. Бомгю такие нравятся. Жалко, что он сам им не особо. В целом никому никогда. Разве что-то вроде него привлечёт кого-нибудь, кроме навозных мух?       Ёнджун взглядом растерянным цепляет чужой водянистый, затёртый, кажется, в кровь. Горячий топлёный сахар по щекам раскатывается волнами, глуша дыхание на минимум. Он сгущается в тонкие капли, неприятно утекая под угловатую нижнюю челюсть к шее, раздражая прохладой и неприятным ощущением влаги.       «Почему? Почему ты… плачешь при нём?»       Зубы скрипят в попытке сдержать вываливающийся ком боли в глотке, пока шторки губ смыкаются дрожью. Ёнджун шмыгает носом, держит ледяную маску на лице, норовящую потаять мечтами от этого беспричинного потока, льющегося из него в немереном количестве. Словно бы он рыдает, но нет…       «Больно, Золушка. Больно. Мне больно. Мне больно. М-н-е б-о-л-ь-н-о».       Кончики пальцев судорожно омывают каждый последующий порез, поблёскивающий своим ощущением последующего разрыва в непрошитых уголках. Хочется накрыть ладонью каждый с надеждой, что это чем-нибудь поможет.       Но нет.       Ёнджун конвульсивно проделывает это в идиотски наивной манере несколько раз, тихо хрипя от скрежета когтей реальности вдоль своих позвонков изнутри.       «Наивный недоразвитый придурок, это так не работает. Бесполезная. Бесполезная ты тварь. Что ты с этим теперь сделаешь?!»       Тихий всхлип заглушается гулким сглатыванием, и Ёнджун аккуратно смывает с Бомгю пену, оглаживая кожу его бёдер, паха, ягодиц; поднимается выше и прогревает продрогшее мурашками тело, остывшее без внимания влаги. Он встречается с чужим измученным взглядом своим растёкшимся, пока осторожно смывает пену с шёлковых волос, со щёк, порозовевших хоть немного. Лицо не выражает эмоций — лишь плавится переливающейся прозрачной солёной нугой, но Ёнджун игнорирует её. Всё так же.       Игнорирует. Игнорирует. Всегда игнорировал.       Шум воды резко затихает, позволяя тишине резануть лезвиями с концами. Символично. Ёнджун тянется к чужому скомканному и небрежно брошенному на пол полотенцу, чтобы накрыть размякшее от боли тельце. Он кутает Бомгю им с дрожащей осторожностью, накрывая с головой, и утягивает на себя, утыкая лбом в собственное плечо. Приподнимает на ноги на эмали, стараясь удержать, словно ребёнка. Ладони поглаживают чужую спину, промокнув участки материей, впитывающей влагу, растирают виски, ероша волосы; а взгляд гуляет где-то по плесневелой плитке за Бомгю.       Взгляд мутный, утопленный, измученный сознанием.       Ёнджун медленно утягивает Бомгю на себя, перехватывает его на уровне талии поверх полотенца и помогает переступить через бортик ванной на ледяной пол.       Бомгю кажется, что его тушу слишком бережно для её дешёвости кутают, обнимают. Мерзкая ведь, склизкая от слоя наплывшего отчаяния. Но он ловит кайф, несмотря на боль в ноге и голове, прижимается к худощавому плечу и вновь забивает себе нос чужим запахом. Таким каким-то, что хочется сутками его… занюхивать. Ха-ха-ха.       «Как бы тебя назвать… Принц? Хотя ты больше походишь на крёстную фею со своей волшебной пылью. Хи-хи. Волшебник… А плачешь-то чего? Почему? Неужели опять… из-за меня? Что же ты во мне видишь… знакомого и жуткого… что тебя так ломает?»       — Ты… сможешь дойти до комнаты? — Ноты в голосе дрожат едва заметно, теряя тональность и фальшивя. — Я вымыл… пол… Должно быть чисто. Неидеально, но… всё же…       Бомгю молчит. Врун из него херовый, но честность тоже страшно выплевать. Больно он будет похож на истекающих пеной псин, увидевших что-то похожее на еду. Как же… Как же хочется…       «До комнаты… До комнаты… Но я не хочу туда…»       Признаться или повиноваться? Опять выскулить разрешение поспать рядом? Или самовольно улечься на пол возле дивана?       «Лишь бы не в комнату… Не одному…»       «Ёнджун, прошу тебя, не оставляй меня одного опять, пожалуйста. По-жа-луй-ста. Умоляю…»       — Не уходи… Я не хочу… опять быть… один.       Ёнджун склоняет голову набок, заглядывает в глаза Бомгю, стараясь по крупицам собрать из него всё, что тот при себе имеет. Что чувствует. Чего хочет. Больно. Больно от мольбы в чужом голосе, а он едва ли не впервые может помочь и не быть бесполезной жижей, разбавленной веществами в пропорции десять к одному. Хотя бы временно.       Бесполезной…       — Твоя комната поприятнее моей будет… Ты… не против, если я побуду с тобой там? Но если хочешь… — Ёнджуну не хочется тащить такое чистое и нежное тело, изувеченное местами свежими порезами, на столь грязную обивку дивана. Неясно откуда взявшаяся забота. Шок. Дрожь. Ужас, мешающийся с собственным, что пробирает до костей. Длинные пальцы поправляют чужие влажные прядки, липнущие к щекам и лбу, заправляют их за ушко и открывают вид на измученный лик. — Ты, вроде бы… их укладываешь чем-то? — Ёнджун слегка встряхивает головой в попытке выудить из картинок наркотрипов хоть какую-то реальность, что происходила перед его глазами.       Бывало ли такое?.. Существовал ли тот силуэт, сидевший прямо перед ним с феном и баночками ухода вокруг? Сложно осознавать реальность. Сложно выуживать её из синтетической дряни.       Тяжело. Настолько, что отдаёт в виски невероятной боль.       — Где угодно… — «Лишь бы не одному». Хрипло, жалостливо, измученно. Бомгю слегка откидывает голову назад, вдыхая чуть свободнее, глубже, с трудом разлепляя веки. «Банки… Укладка…» — Да куда их уже… укладывать… Так пойду.       Бомгю роняет голову снова, ударяясь лбом о чужое плечо, пошатывается, пытается найти прежний баланс в теле. Ещё секунда, и он упадёт тряпичной куклой, проваливаясь в забвение сна. Но он заставляет себя отстраниться и устоять на ногах, затем шагает мокрыми ступнями по холодному паркету к своей комнате, мысленно молясь, чтобы Ёнджун пошёл за ним и правда остался. Хотя бы ненадолго…       Бомгю ведь Золушка. Когда-нибудь сладостный мираж должен ведь рассеяться. Точно рассеется. Как и в прошлый раз. Разы.       Комната встречает Бомгю холодом и хаосом, где простыни смяты в клубок, телефон валяется под кроватью, а сумки выпотрошены. Сил и мыслей хватает только на то, чтобы схватить первые попавшиеся боксеры и потрёпанную временем футболку — всё, что он поймал взглядом в извилистой куче. Тельце, завёрнутое в мохнатую тряпку, падает на кровать, пока в руках болтается одежда. Последний рубеж завален — не пройден. Глаза закрываются бессильно — только слух и зрение остаются при нём.       Ёнджун шагает следом за ним, не ожидая такого шаткого, но всё ещё «рвения» Бомгю в собственную комнату. Влажные босые ножки перемежаются по полу, и Ёнджун старается успеть за ними, будучи сам по себе не особо в ладах с вестибуляркой. Распатланный Бомгю топает по комнате из стороны в сторону, мечется в судорожно-неряшливых поисках и побирательствах, чем лишь вводит в ступор на входе в комнату. И только когда тельце, накрытое полотенцем, словно тёплым щитом, падает на простыни, Ёнджун срывается с места к нему, стараясь не издавать лишних звуков и аккуратно присесть рядом.       — Эй… — Дрожащая ладонь Ёнджуна невесомо касается плеча. — Тебе нужно одеться… Замёрзнешь ведь.       Смятая портянка футболки вытягивается из-под бренного тела в охапку с боксерами. Ёнджун сводит конец мысли с концами других, чтобы сообразить, стоит ли вмешиваться в эту ситуацию или оставить Бомгю как есть.       «Ещё и эти порезы… Стоит ли спросить про них у Камала? Он ведь с медицинским образованием. Должен знать, что можно делать. Да? А… Золушка? Хочет ли этого Золушка так же, как хочу этого я?»       Вместо путаницы в собственных мыслях Ёнджун припадает к чужому телу поверх полотенца, щекой прижимаясь к плечу и вдыхая аромат влажных волос, что спутывают ещё больше тем, что пахнут им же.       Бомгю обречённо вздыхает. Разум постепенно возвращается на свой законный псевдотрон, растекаясь по нему. Открыть глаза всё ещё невероятно лень, зато ладони жгут от желания прикоснуться к Ёнджуну. Просто так. Просто потрогать, вернуть хотя бы часть тепла, что тот ему отдал. Но боязно. Он и так несколько раз пытался перейти границу, и ему столько же раз дали ясно понять, что лезть туда не разрешено. А сейчас… Не хочется привязываться к этому трезвому Ёнджуну, потому что вряд ли он увидит его ещё раз. Жаль…       Тогда крёстная фея улетит, упорхнёт, лишив своего волшебства. Поэтому Бомгю замирает, поглощая последние секунды перед тем, как всё осыпется мерцающей крошкой перед глазами и его вновь окутает мраком и вьюгой.       — Сколько… На сколько тебя… хватит? М-м-м… прежде чем… чем… — Слова не складываются в мысль, которую он хочет сказать, не задев и не оттолкнув этим Ёнджуна от себя. Бомгю знает, что осталось немного. Но сколько? Когда он может начать тосковать заранее?       Ёнджун заметно напрягается, утыкается лицом в плечо, прячась от заданного вопроса. Слова прокалывают глубоко, насквозь пронизывают и виснут в воздухе, затем всё же обрушиваются сверху тяжестью, добивая.       «Сколько ещё тебя пока можно выносить? И когда тебя можно будет вынести на помойку?»       Снова.       — Я… не уверен. — Голос дрожит, потому что от одной мысли о сладострастной синтетической карамели его пробирает судорожный синдром под кожей, овладевающий всем телом. — Я не знаю… когда станет слишком тяжело. Но я ведь вернусь в любом случае…       «Я ведь вернусь… Вы будете меня ждать? Если я вернусь?»       — Возвращайся. Не хочу… опять… один… Не хочу.       О-д-и-н.       Ёнджун пахнет чем-то неосязаемым, несуществующим в природе, но чем-то, что так его дополняет. Что-то такое глубокое, древесное вперемешку с химозной сладостью и горечью его искалеченной души и тела. Бомгю поднимает голову, поворачиваясь лицом к Ёнджуну, смотрит разодранными горем глазами долго, опять зависая. Реальный человек… Че-ло-век. Не иллюзия, не галлюцинация, не мираж — человек.       — Если ты не вернёшься… Кай знает, где тебя… искать?       «Потому что если он не знает, я сойду с ума. Я не смогу больше быть один. Не после того, как я прочувствовал, каково это — быть рядом с кем-то живым и настоящим. Я просто умру в агонии. Я никому не нужен и так, а после твоего исчезновения я даже не смогу себе вообразить, что я кому-то нужен. А сейчас… Сейчас я могу наивно себя убеждать, что я тебе нужен, лишь бы эта мысль глушила все остальные. Так гораздо легче».       «Нужен, нужен, нужен…»       «Бомгю-ю-ю, не начинай, пожалуйста, снова… Угомонись. Ты разве не понимаешь, что человек возится с тобой из-за твоей настырности и беспардонности? А ты ещё и напугал его своими уродствами… Убожество. Ты мерзость. Грязное пятно».       Даже у н-е-г-о предложения корячатся в смысле, звуках и сочетаниях слов, плывут каким-то суматошным потоком, расплёскиваясь.       Ёнджун медленно поднимает один лишь взор на Бомгю, упираясь им куда-то в линию нижней челюсти и подбородок. Бомгю ведь не интересует такой поворот событий? Определённо. Их обоих устраивают его страдания. И он протянет до последнего, пока не начнёт разбиваться на жалкие ошмётки, рассекаться на полоски плоти, отрывая их от себя с ненавистью, чтобы вытащить из себя эту боль, выбить из башки то, что так зудит; чтобы выпустить себе кишки и перепачкать эту чёртову хату так, что Золушка заебётся убирать, ведь даже в таком варианте развития событий он будет виноватым. Он будет лишним. Неправильным. С губ срывается тяжёлый прерывистый выдох, и Ёнджун всё-таки приподнимается, подхватывает с пола боксеры Бомгю, продевает через них измученные ноги и аккуратно натягивает на бёдра, избегая соприкосновения жёсткой ткани с порезами. Бомгю принимает сидячее положение медленно и неловко, рывками на дрожащих руках, позволяя себя одеть. Мычит недовольно, подтягивая колени к груди, вслепую просовывает ноги в дырки белья, затем со шлепком роняет их на пол обратно. Тычется лбом в низ живота Ёнджуна, ведомый остатками трухи в голове, обнимает за худощавые ноги и жмёт к себе.       — Давай наденем на тебя футболку… Ночью холодно бывает. Я постоянно мёрзну…       Ёнджун опускает взгляд на прилипшего к нему Бомгю, что кажется таким податливым и разнеженным, к сожалению, своей нуждой и болью, выплёскивающейся из него с каждым словом, вздохом, движением.       «Один…»       Хочется прижаться к Бомгю ещё ближе, просто потому что он… невесомый. Естественный. Желание слиться с хрупким телом превалирует, но в этих грёзах нет ничего извращённого. Хотя, возможно, Ёнджун просто лжёт себе. Грязь не может соорудить в себе алтарь святого источника, способного исцелять. А ручьи её мыслей не могут приводить к библейским умозаключениям. Да и сам факт довольствования близостью кого-то столь израненного рядом Ёнджун никак не может в себе принять и развидеть. По-че-му?..       Схо-жесть ли причина?       — Знает… но я обычно всегда возвращаюсь… — Ёнджун аккуратно пальцами пробирается под влагу волос на затылке Бомгю, прижимая его к коже щекой. — Всегда возвращаюсь… Я просто… не…       «Не могу. Не могу. Жить иначе».       — Нужно спросить у Кая, чем можно обработать твои порезы, — звучит едва слышно, когда Ёнджун горбится, чтобы склониться к ушку Бомгю. — Когда-то он обрабатывал мои… проблемы…       Оба ледышки, что равняются температурой тел, утопая в бесконечном жестоком морозе, от которого кожа трескается и грозится рассыпаться на осколки. У Бомгю сердце в груди бьётся изношено, измученно. Устало. Взгляд тупится в пустоту мрака, сгустившегося в углу комнаты. Спокойно. Больно, но зато не одиноко.       «Порезы…»       — Да ладно… Я тварь живучая, они сами заживают. Поболят недельку-две… Потом нормально. — Руки перемещаются на тонкую талию, обнимая кольцом и сдавливая, будто правда мираж, что может внезапно исчезнуть. Как же умиротворяет просто сидеть вот так. Сидеть и греться холодом друг друга. Страдальческое единство. — Кай, кажется, не особо любит проводить время с тобой. Со мной, наверное, тоже. Я постоянно читаю на его лице жалость и боль, если он смотрит на меня. Ещё и с этой дебильной неловко-грустной улыбкой. Пусть уж кто-то… будет пребывать в блаженстве по-настоящему, даже если на душе тоже наполосовано шрамов.       Бомгю трётся щекой, словно кот к хозяину, чувствуя скулой острые кости. Глаза, отяжелённые сонливостью, моргают медленно, но засыпать не хочется. Хочется по крупицам впитать момент, перед тем как муки и пытки вновь начнут свой черёд, измываясь над ним самыми изощрёнными способами. Но…       — Можешь полежать немного? Пока я не усну. Если тебе несложно. — Шёпот скатывается по ломанным линиям чужого тела и резко прерывается. Тяжело… Тяжело просить… Он не умеет, не мог так раньше. Стыдно, жалко, убого.       «Ты убогий, Бомгю».       «Кай, кажется, не особо любит проводить время с тобой…»       Уголок губ Ёнджуна содрогается на этих словах в немой усмешке.       — Кай… Просто беспокойный. Всегда переживает… Мы просто соседи здесь. К тому же… он меня боится и никогда этого не скрывал. — Ёнджун опускает смиренный взгляд на Бомгю. — Он прав, Золушка. В этом есть здравый смысл.       «Тем более для тебя. Не за тот якорь ты сейчас ухватился».       Бомгю льнёт всё ближе и притирается, щекоча влажными прядями до заката глаз Ёнджуна. Ему хо-ро-шо. И он не может этого скрывать, лгать себе, пытаться извернуть и без того покорёженную реальность.       «Прав ли он… Но почему же тогда тебя можно бросать на произвол судьбы, а меня нет? Ведь мы ничем не отличаемся. Ни ты, ни я не хотим умирать… Просто не хотим жить. У тебя и у меня есть зависимость, проросшая крупными стальными корнями в теле, в сердце. Тебе и мне больно, ты и я изувечиваем себя, испытывая от этого адское наслаждение и райские страдания. Ни ты, ни я невменяемые. Ни ты, ни я никому не нужны. И тебя, и меня все боятся. Чем же мы отличаемся тогда?»       — Да, я останусь. — Ёнджун поджимает пухлые губы, покрытые сухостью, рискующие потрескаться от недостатка ухода и переизбытка истощения под действием веществ уже продолжительный период времени. Он заваливается на бок на кровати, утягивая за собой Бомгю в жёсткие объятия под аккомпанемент скрипов старого матраса.       «Некоторые вещи можно использовать в разных целях. Даже в тех, для которых они не предназначены. Особенно если они износились».       Ёнджуну нравится быть нужным в любом состоянии. Нужным, полезным, доставляющим удовольствие, приносящим успокоение и смирение со своим положением в мире, в жизни, в обществе. Ёнджуну нравится быть под плинтусом, где он вынужден был прислуживать слугам, а сейчас делает это уже бесцельно, просто потому что привык бросать себя в использование чужим рукам за продление своей жизни в виде пыли, сиропов, сладких конфет или свёрнутых сигареток.       Он смыкает веки, слыша откуда-то снизу сопение Бомгю, жмущегося к нему, будто в просьбе защиты.       «О, ты как всегда вовремя подвернулся?..»       Ёнджун сводит брови вместе от пролетевшей в голове мысли; лёгкая россыпь паники ошивается где-то на плече, подбираясь ближе. И он сам рефлекторно жмёт Бомгю теснее к себе, отмеряя на знатно отстающих по времени настенных часах минуты, чтобы слететь отсюда в нужный момент; чтобы не разбить, словно фарфоровый сервиз, и без того треснувшую по швам куколку, из которой боль и так течёт реками крови. Не напугать, уткнувшись в её шею с нечеловечески истошным криком о помощи — просьбой спрятать от себя же. Заткнуть себя привычным «тем, чего нет».       — Неприрученный лис. Лисёнок… — уже полусонно, проваливаясь в забвение, бубнит Бомгю из последних сил главное, что может сказать сейчас; что Ёнджун запомнит в трезвости. — Теперь твоя… кликуха… за «Золушку».       Хриплый смешок теряется в соединении его губ и чужого плеча. Тьма перед глазами накатывает медленно, а он сам обречённо думает о том, что его ждёт, пока не проснётся. Пытки в виде кошмаров и утренних галлюцинаций. Удивительно, но… второй день Бомгю забывает про таблетки. Неужели наконец-то может износить себя настолько, что даже бессонница проигрывает в нечестной борьбе?       — Спокойной ночи.       «Лисёнок».       Ёнджун поглаживает Бомгю по волосам, бросая взор на оконную раму, где сегодня лунный свет не просачивается. Слышится шум дождя, капли которого разбиваются о стекло аритмично, но завораживающе, забивая мозг. Жмущаяся к нему плоть продолжает издавать сопение, растворяясь в объятиях сна, пока Ёнджун ощущает поток напряжения, скапливающегося за грудиной и отдающего дрожью в ладони на чужой талии. Если он пролежит ещё немного, то не успеет.       Не успеет.       Не успе-е-ет. Поймать себя и удержать от окончательной умалишённости.       «Бесполезное существо, которое может только валяться на обочине трассы. Неприкаянное. Ненужное. Биологический мусор, почему-то всё ещё годный для повторного использования; но постепенно твой срок истечёт, и тебя всё же окончательно сбросят на свалку раньше, чем кто-то опять тебя подберёт. На свалку, где никто не найдёт, а после просто спалят».       Ёнджун судорожно вытягивает руку из-под Бомгю, стараясь не теребить его на постели, и приподнимается со скрипом матраса.       «Ёнджун, для того чтобы быть нужным кому-то, надо быть подходящим для этого кого-то, ты понимаешь? А ты просто… просто грёбанное уёбище, абсолютно ни-на-что-не-способное, кроме как посасывать, потрахивать, грезить и толкать в себя ебучую д-у-р-ь. Дурь».       Ноги шаркают по полу ускоренно, вынося его из комнаты Бомгю, и Ёнджун натягивает на себя первые попавшиеся под руку клетчатые штаны и бесформенный лонгслив, разбрасывая прочий шмот по полу. Чтобы поживее побежать туда, где…       «Спасение».       «Бе-ги. Наивная мерзостная тварь».       Ледяная ночь обдаёт худощавое, одиноко плетущееся вдоль проезжей части тело порывами ливневого дождя. Ёнджун покачивается, крепко сжимает в ладонях края промокших насквозь рукавов, едва не впиваясь ногтями во влажную и более уязвимую кожу. Пара шагов, и он залетает в клуб, переливающийся миллионами кислотных мелких вывесок.       «Heaven».       Его пропускают без вопросов, потому что «свой». Не требуется даже никакого блядского пропуска, ведь вышибалы когда-то тоже уже были обслужены им за дурь.       «Ш-л-ю-х-а? Никогда не покидает блядушник, потому что кормится со своего родного шеста. Был ли у неё выбор? Ах, как жаль… Или всё же был? Может быть, тебе напомнить… Ёнджун?»       Шаткая походка из стороны в сторону средь толпы. Он перебирает руками все встречающиеся липкие и смердящие тела, цепляясь за них, чтобы продвинуться к бару. Сегодня… Сегодня здесь определённо должен быть главный.       Дол-жен бы-ть.       — Каин, он на месте сегодня? На месте? — Тело наваливается на барную стойку меж двух прихуевших, но не менее знакомых с ним клиентов. Голос, как рвущаяся старая ткань, срывается с губ поверх музыкальных битов, бьющих по полу с невероятной силой. Перекричать. Добиться своего. Ёнджун обращается к застывшему на месте бармену, своему непосредственному сменщику — Пак Гихи с псевдонимом «Каин».       «Райское» пристанище присваивает своим подопечным библейские имена, потому что главе это когда-то показалось пиздатой идеей, учитывая подпольные, скрытые от глаз легавых, выходящие за человеческие рамки вещи, происходящие в стенах заведения.       «У великого Адама власть бескрайняя…» — звучало насмешливо и осторожно, словно пиздёж для только переступившего порог клуба Ёнджуна когда-то давно. Но, спустившись в его кабинет в сопровождении двух внушительных охранников, он напрягся, несмотря на приятный диалог после.       «Авель… Значит, обращаться только по имени, которое актуально внутри нашего заведения. Представляться по аналогии. Без исключений. Вне клуба делай, что хочешь, нам всё равно. Однако в его стенах соблюдай правила, иначе будут последствия, которых ты не захочешь; но я так посмотрел, ты не похож на того, кто решит ослушаться. — Мужчина в строгом костюме покуривал блант, развалившись в кресле. — Выполняй свою работу хорошо и всё будет отлично. Мы, со своей стороны, тоже приложим усилия для того, чтобы сохранить твой зад целым. Он симпатичный. А теперь можешь идти. Каин тебе всё объяснит…»       Ёнджун тогда влился довольно быстро и подсел на местное «золото», будучи в соответствующем состоянии для этого.       — Да, вроде бы да, сам не видел, но… — Каин приподнимает бровь несколько удивлённо, ведь почти никогда не видел своего старшего коллегу, доведённого до такого. — Блять, Ён… Авель? Ты в адеквате? Почему?..       Ёнджун обессиленно бьёт рукой по бару, опадая на локти.       — Каин, пожалуйста, если что-то есть, — срывается шелест с его губ, пока лонгслив на груди сминается о ребро барной столешницы из-за тела, бьющегося в агонии. — Мет или… Я верну… Всё верну.       Каин, чертыхнувшись, покидает барную стойку, едва не снося дверцу, перехватывает Ёнджуна за плечи и утаскивает в комнату для персонала. Туша бесформенная, истощённая грузом собственных мыслей и боли, физически пронзающей тело по нарастающей, падает на бархатный диван. Тёмно-фиолетовый неон тускло освещает их уютное помещение, увешанное ручными принтами, порно-постерами, музыкальными пластинками и искусственными лианами на потолке. Место их отдыха, где в небольшом сейфе под полом можно найти кое-что более интересное.       — Сейчас, сейчас, — стрекочет Гихи, опускаясь на колени и откидывая вырвиглазный коврик в сторону, чтобы набрать код. — Ты как? После чего тебя так?       — Я… Я думаю, мет… Я принимал мет, потом принял немного гера два раза подряд, — тихо выдыхает Ёнджун, судорожно сглатывая в перерывах перед каждым словом.       — Героин после метамфетамина, я верно тебя услышал? — В голосе Каина слышится недоумение, которое Ёнджун воспринимает через толщу мучений, шумящую в ушах. Тонкие ручки быстро пододвигают к нему небольшую этажерку, бросая готовый шприц и жгут. — Лапу давай свою, придурок.       Ёнджун послушно протягивает руку и закрывает глаза, пытаясь хотя бы примерно понять своё состояние. Приёмы героина для него учащаются в унисон с систематическими приёмами метамфетамина, без которых он может продержаться три часа от силы.       — Тебе не стоит мешать это дерьмо, хён, остановись на героине, если тебя… гасит с него больше, — тяжело выдыхает Каин, затягивая жгут на чужой тонкой руке. С каждым разом, когда ему удаётся подержать её в своей, она, кажется, становится всё худее. — Ох, господи…       Пара тёмно-фиолетовых пигментированных дорожек на локтевом сгибе контрастируют с бледной кожей, набухая над ней жёстким рубцом. Гихи проводит по ним большим пальцем, едва касаясь, и тяжело вздыхает. Он часто видит подобное у других, занимаясь в этом заведении по большей части лишь откачиванием и накачиванием, кому потребуется. Сам Каин принимает редко, останавливаясь на марихуане и только. Но за Ёнджуна ему больно. Он видел его здесь только-только пришедшим.       Чистым.       А чистым ли? Сейчас Гихи уже сомневается.       

***

      У Бомгю кошмары, кошмары и всё ещё те же кошмары. Вот он ебётся на полу в подъезде с Дохёном и Ёнджуном, занюхивая пыль и грязь с раздолбанного бетона, а вот ему отсасывает Дохён, пока он заправляет шприц героином. Вот Бомгю топится в ванной, а потом Ёнджун режет ему ноги. Затем Бомгю наматывает верёвку на перекладину для шторки и качается на ней. Утром ловит галлюцинации: сначала Ёнджун обнимает и говорит проснуться, после чего Бомгю будит будильник, а на экране сообщение от Ёнджуна о том, что он не вернётся; потом Бомгю снова просыпается не по-настоящему, Хюнин сидит у него в комнате и говорит, что Ёнджун мёртв.       Окончательно Бомгю просыпается лишь тогда, когда Тэхён, его стажёр, названивает многократно, потому что Бомгю проспал. Сильно проспал. На час. И снова суматошные сборы, попытки уложить волосы в более аккуратный беспорядок, поиск чистых шмоток и наспех намазанное хотя бы обычным кремом лицо. Чёрная футболка вся в катышках пыли, а джинсы, болтающиеся на нём после похудения своим широким кроем, очень заметно мятые.       Похудения…       «А что я вообще ел и когда?»       Два дня назад, перед тем как переехать. Вау. О-ху-ен-но. Неудивительно, что желудок крутит от боли, а перед глазами темнеет от истощения. Поразительная экономия с переходом на полнорационное питание истериками, эмоциональными приступами, полумраком и косметикой наружным способом. Ах… И Ёнджуном. Его обществом, если быть точнее.       Точно! Не стоит забывать плевок в рожу от потаскухи. Самое вкусное за эти двое суток. Уже и смысла нет торопиться, поэтому Бомгю заскакивает в продуктовый магазин и берёт какую-то сухую булку вместе с водой, затем догоняет уже отъезжающий автобус, вновь влетает в мракобесие и зловоние — очередную галерею спившихся лиц и наполовину оголённых задниц. Или облеплённых полупрозрачной синтетикой.       И день нудный, тоскливый, до жути резиновый и скучный. Дождливая погода за окном усыпляет даже тех самых заядлых болтушек в углу офиса. Тэхён ходит вялый, в итоге задремав на долгие два часа перед концом рабочего дня. Бомгю не теребит его как минимум за счёт долга за сегодняшнее пробуждение звонками и прикрытие его задницы перед руководством. Дел в любом случае слишком мало, чтобы не заскучать.       По пути домой к Бомгю будто бы намеренно плывёт чёрная, кучная грозовая туча, поблёскивающая назревающими молниями. Район от этого сереет ещё сильнее, больше походя на постапокалиптический сеттинг для фильма. Разруха, пустота и застывшая в воздухе скорбь. По чему — неизвестно. Так же неизвестно, как и будущее всех, кто здесь обитает. Даже самого Бомгю.       Будет ли Ёнджун дома к его приходу? Будет ли он вменяемым или уже вмазанным? Хотя… Смирение уже берёт верх. Каким бы тот ни был, пока он есть, разум Бомгю сохранён в своём местоположении внутри черепной коробки. Да и приручают лисов…       «— А как это — приручить?       — Это давно забытое понятие, — объяснил лис. — Оно означает: создать узы.       — Узы?       — Вот именно, — сказал лис. — Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой же, как сто тысяч других мальчиков. И ты мне не нужен. И я тебе тоже не нужен. Я для тебя только лисица, точно такая же, как сто тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственный в целом свете. И я буду для тебя один в целом свете…»       «Узы. Хотел ли лис эти узы? Нужны ли они ему? Или… Его одичалость всё равно взяла бы верх…»       

***

      Ключ вставляется в замочную скважину с трудом, и Ёнджун проходит в квартиру, скидывает обувь в рутинном жесте, сбрасывая связку на пол со звенящим грохотом.       — Припёрся, хён? Принёс контента? — улыбается Хюнин, покидая свою комнату со стаканом воды в руке. Нездоровый блеск в глазах говорит лишь о том, что в его крови ЛСД больше, чем эритроцитов и прочих её составляющих.       Ёнджун расслабленно проплывает к своему дивану и откидывает голову на спинку, смотря на Хюнина с искристой насмешкой. Ладонь проходится по собственной бледной шее, усыпанной новыми болезненными багровыми следами чужого голода.       — А моя Золушка уже дома?.. — Ёнджун сводит брови вместе, словно потерянная посреди улицы псина, засматриваясь куда-то в пустоту перед собой.       — Ты про Бомгю? — Хюнин слегка поджимает губы, мешкая с ответом. — Должен прийти чуть позже. Так что насчёт контента? Это же просто хоум-видео для нас. Мне очень интересно посмотреть.       Хюнин без спроса плюхается рядом на диван и хватает из кармана телефон Ёнджуна, затем начинает рыться в галерее в поиске нужной ему информации, пока со стороны входной двери слышатся скрежет ключей и тихие шаги.       Все на месте.       Бомгю устало переваливается через порог квартиры, обыденно укрытой темнотой. Из груди вырывается вздох облегчения. Очередной его день подходит к концу. Проходит, избавляя от мучительной пытки ожидания… чего-то. Конца? Спасения? Белой полосы?       Белой полосы. Ха-ха-ха. Наверное, когда-нибудь Бомгю её сам себе создаст.       «Выложит».       Он не знает, на каких силах допёрся домой. Голодный, холодный и до ужаса измотанный перед последним рабочим днём. Впереди ещё сутки, и он сможет проваляться в кровати, подгнивая умиротворённо. Смирение отключает сектор его сознания, рвущийся на поверхность болота, в котором он зависает. Ему больше ничего уже не нужно. Ему и так хорошо. Здесь явно спокойнее, потому что помимо него есть ещё двое душевнобольных, и все вместе они образуют триаду клоунов и сменяют друг друга посменно на сцене этого мира.       Две фигурки привычно расползаются силуэтами в полумраке гостиной, успевая засветиться в тонком отблеске света из подъезда. Что-то лепечут друг другу в слабом свете экрана мобильного телефона. Шкерятся.       Может, Бомгю тоже хочет посмотреть и поболтать.       Он волочит ноги по коридору, сбросив сумку ещё у входа, плечом толкает дверь на кухню и уставшим, замыленным от слабости взглядом ищет что-нибудь съедобное; что-нибудь из того, что покупал два дня назад. Дешёвые пованивающие сосиски и хлеб кажутся самым простым и быстрым… обедом, который он запихивает в себя. Две палочки и кусок хлеба — предел. Предел перед тем, как его начнёт тошнить. Дерьмово…       Юноша тратит ещё несколько минут, просиживая на скрипящей табуретке с приложившимся к стене затылком и закрытыми глазами. Осознать, признать и узнать себя снова, сняв гипсовый слепок его рабочей версии, под которым истинное лицо зудит и ноет. Будь его воля, он бы ходил с субтитрами «сдохните, мрази».       Тельце наконец выползает из света обратно во мрак, хватая сумку, и, шаркая ступнями, тащится в свою комнату, мечтая снять всё тряпьё с себя, влезть в удобное домашнее и растянутое и просто найти любую комфортную горизонталь. Желательно поближе к тем двум, хотя… кажется, они заняты. Его как будто бы не приглашали. Глупо будет навязываться.       Но дверь он не закроет намеренно. Вдруг всё-таки позовут.       Приближаясь к Хюнину и Ёнджуну, он лишь молча машет им ладонью в приветствии, закономерно влетая плечом в дверной проём с грудным, уставшим стоном. Швыряет «авоську» на пол под стол, судорожно стягивает шмотки и с тихим облегчённым мычанием раскидывает конечности по кровати, наслаждаясь привычной мягкостью изношенного хлопка его домашней одежды.       Как же хо-ро-шо… дома?..       Ёнджун замечает появившуюся в проходе фигурку, тут же уплывшую на кухню. «Эндорфины» в крови сразу загораются мелкой рябью перед глазами, хочется последовать за ним, хочется кон-так-та. Любого, даже самого минимального. Эйфория в крови болезненно тянет его, растекаясь по венам жгучей массой. Но Бомгю спустя время перемещается в свою комнату, возможно, не желая к ним подходить или, может быть, что-то ещё. Мозг слишком нагружен, чтобы взвешивать варианты возможных причин, поэтому, махнув ладонью в ответ, Ёнджун соображает через пару минут, что сам Бомгю всё же не придёт.       — Золушка! Зо-лу-шка? Почему ты к нам не приходишь, малышка Золушка? Золушка?! — с явной обидой в гнусавом голосе бормочет Ёнджун до надрыва связок в глотке и дует губы.       — О, нашёл! — восклицает Хюнин, включая желаемое видео. — Нахуя ты их в скрытые кидаешь, блядушник-хён? Все и так знают, что ты во все дыры и даёшь, и принимаешь.       Ёнджун заметно робеет даже под куполом дозы, слыша подобное изречение от поехавшего на ЛСД-трипе Хюнина, что в трезвом состоянии такого бы себе не позволил, будучи стеснительной «булочкой» с огромным количеством спермы в заднице, которую принимает с таким же смущением, хоть и охотно.       — Бомгю-хён, пойдём смотреть, тут Ёнджун-хёна снимали, он специально для меня попросил! Прикинь? Ёбнуться, — не затыкается Хюнин, едва не воя на всю комнату и присоединяясь к Ёнджуну в призыве того, кто явно не готов к подобному.       «Позвали? Реально что ли?! Да ну нахуй…»       Почему-то смешок слетает с губ Бомгю, расползшихся в довольной улыбке. Какой же он конченый ублюдок, что так радуется, когда его зовут, э… В какую-то совместную деятельность. Даже если не по имени. Даже если под наркотическим воздействием. Даже если деятельность не особо-то и… нормальная. Но кто в этой квартире вообще нормальный?       Его тельце ватное поднимается с кряхтением, рука хватает розовую «дудочку», на которой он с таким упоением играет сутками напролёт. Бомгю выползает из комнаты, стискивая зубы, чтобы ебало не треснуло от энтузиазма и радости собачьей, щенячьей, псиной. Был бы хвост, он бы уже сломал его о какой-нибудь угол в порыве эмоций. Но Бомгю сдержанно вышагивает к дивану и двум соседям, затем падает рядом с Ёнджуном вплотную. Нервные окончания разрывает вспышками эйфории.       «Господи… Почему касаться чужого тела так… приятно, мать его».       — Чего воете? На месте ваша… Синдерелла. — Взгляд косится сначала на Хюнина, быстро подмечая его чересчур задорные и счастливые глаза, а потом на Ёнджуна, чьи привычно расплываются серой дымкой. Бомгю будет скучать по тем прозрачным, чистым океанам. Даже если они были переполнены болью. — Какой жанр кинематографа? Мне точно стоит на это смотреть? Хён-то сам хочет этого?       Закинув руку на спинку дивана и согнув её в локте, Бомгю мацает пальцем задиристо кончик носа Ёнджуна, смотря своим обыденным безучастным взглядом, которым трусливо прикрывается, потому что всегда было страшно от всего и всех. Даже от этого красивого личика, что может в любой момент разрушить его хрупкое внутреннее мироздание своим неосторожным оборонительным приёмом.       Он ведь не любит, когда его отталкивают.       В ту же самую руку перетекает под, которым он затягивается шумно, выдыхая сладость в сторону подальше от двух лиц.       Хюнин посмеивается задорно, тыкая на первый попавшийся файл в галерее Ёнджуна.       — Я бы не назвал этот жанр «порно», это просто работа хёна, и она весёлая, — подмечает он, — правда же, хён?       Ёнджун кивает, вздрагивая непроизвольно от прилипшего к нему тела. Так хорошо. Так близко…       — Надо же, моя Золушка пришла…       Такой знакомый аромат, такое сладкое касание. Ёнджун медленно поворачивается к Бомгю и ловит его взгляд. Ладонь сама тянется к чужому колену ненавязчиво, с аккуратностью оглаживая его по материи домашних штанов снизу вверх.       Шрамы. Порезы.       — Твоя, твоя, — устало вторит Бомгю, выдыхая с сизыми невесомыми струйками, чувствуя, как всё тело ноет после тягомотной и нудной работы. Прикосновение к ноге провоцирует на всё тот же псиный скулёж, который Бомгю глотает гулко, зная, что через пару мгновений начнёт трясти ею неосознанно в привычном неврозе. Но ладонь так мягко скользит, что жалко её спугнуть.       Пустой взор Ёнджуна пронизывает насквозь и одномоментно смотрит в никуда, с усилием концентрируя фокус на затягивающимся глицериновой гадостью Бомгю. Сгустки дыма на губах. Это тот самый максимум, о котором может думать блядина? Его мысль, неряшливо подброшенная уже самим играющим опиоидом, подтверждается какофонией стонов и хрипловатых мычаний из динамика собственного телефона.       Хюнин…       Он склоняется к Хюнину, готовому сейчас взорваться от счастья и радости, смотря на экран.       Кадр в трясущихся руках третьего лица; в профиль — Ёнджун, ползущий на четвереньках к чужим ногам под давлением цепи на шее, за которую тянут на себя сильнее и стирают тонкую кожу колен в кровь явно, подгоняя. Распатланная черепушка прижимается к нагому бедру, не издавая ни звука и позволяя себя огладить.       — Ну и что теперь? Трахнул меня, а сейчас отработка, котёночек, договорились? — звучит слащавый голосок сверху, и Ёнджун слегка голову запрокидывает, чтобы из-под полуприкрытых век взглянуть на «доминирующую позицию». — Отсоси мне. Тебе же нравится это, грязная ты шлюха, да?       — М-м… Да… — слышится хрип в ответ безучастный, безэмоциональный.       — Тогда начинай живее… У меня встреча.       Рука жёстко и без колебаний зарывается в копну чёрных волос, наматывая их на пальцы и сжимая у корней для фиксации. Ёнджун приподнимается меж чужих ног и размыкает губы, языком проходясь по всей длине чужого члена.       — Ах, блять, да… Вот так… И как с тобой ещё кто-то сосётся после этого?.. — слышится усмешка. — Ну да. Я и сосусь… Получается, сосу у всех селебрити города?..       Хюнин едва не взрывается, прыгая на пружинах дивана, скрипом молящих о пощаде. Ёнджун одёргивается в сторону от неожиданности, закатывая глаза и пуская усмешку:       — Уёбок, Хюнин.       Бомгю должен был догадаться, предположить, и теперь не знает, как реагировать так, чтобы Ёнджун смог считать его подтекст.       Потому что Бомгю не хотел на это смотреть. Не по причине отвращения, не по причине жалости — исключительно из-за принципов и уважения. Это бес-че-ло-веч-но, даже если Ёнджун на это согласен и сам инициирует. Дегуманизация. Обесчеловечивание. Тратит на размышления долгие секунды, упираясь взглядом в экран, но не улавливая картинку от слова совсем. Белый шум, пустота в башке. Бомгю не понимает, на что смотрит. Слышит с тем же шумом, что замыливает восприятие всех пяти его чувств. Не хочет.       Поэтому смиренно переводит взгляд на лицо Ёнджуна, фокусируясь лишь на нём. Так ведь он поймёт, о чём молчит Бомгю? О чём смотрит? Почему зарывается ладонью в волосы, перекладывая из неё подик обратно в свободную; почему наматывает пряди на пальцы; почему упрямо не опускает глаз. Внимает, цепляет каждую деталь, что до этого не получалось разглядеть. Вдыхает запах, явно намешанный, неразборчивый, но всё равно почему-то приятный. Как минимум не тошнотворный, не противный. Продолжает затягиваться часто, нервничая неосознанно, всё же начинает трясти ногой, притираясь ближе, пока вовсе не закидывает одну поверх чужих, роняя руку Ёнджуну на плечо.       Радость Хюнина капает Бомгю на мозги сгустками желчи. Задор от унижений того, о ком ты, якобы, страдаешь? Или дурь настолько меняет сознание? Как же так? Разве… Разве… Разве же это че-ло-веч-но? Кажется, одно видео сменяет другое; Хюнин всё чаще восторгается, подрываясь на сидушке и вскрикивая так, словно на экране слитое порно селебрити, а не его израненного, поломанного хёна.       Ёнджун глаза прикрывает непроизвольно на пару мгновений и поворачивается к Бомгю, когда мягкие касания пальцев в волосах привлекают к себе внимание. Они вздымаются у корней волной мурашек. Так приятно и хорошо. Особенно сейчас, когда наркотрип шелестит под кожей и с губ срывается прерывистый выдох. Бомгю закидывает на него ногу, и Ёнджун опускает взгляд на чужое согнутое колено, накрывая его ладонью вновь. Руки так и тянутся к нему сами. Завалить прямо сейчас и получить совсем другую дозу.       Неужели Ёнджун готов перейти собственные грани?       Проснуться наутро и рассыпаться на мелкие частицы отвращения к себе. Куда бы в таком случае повёл его мыслительный процесс о кончине? Захотел бы он его ускорить?       Вероятно, он — следующий клиент на свалке передоза в «райском поместье». Попросил бы Каина и… было бы канонично. Наверное, Бомгю стоит познакомить с ним. Он ведь ангел в сравнении с Ёнджуном.       Даже если горестно делиться, разве Ёнджун заслуживает такую Золушку? За то, что вылез из-под земли? Из дома, переполненного тараканьими стрекотаниями? Вернее, перед ним систематически закрывали дверь даже там.       Хюнин приютил. Привязал к себе.       Ёнджун знал своё место всегда. И не имеет значения, в мантию какого вещества он облачён.       — Золушка… — рвано шепчет Ёнджун, склоняясь к Бомгю, и носом тычется куда-то под мочку его уха. Ладонь по внешней стороне бедра перетекает выше, к талии, и к себе ближе тянет. Позволяет сама себе тянуть.       Хотя бы немного. Чего-то другого. Как-то по-другому?       «Лис замолчал и долго смотрел на маленького принца. Потом сказал:       — Пожалуйста, приручи меня!       — А что для этого надо делать? — спросил маленький принц.       — Надо запастись терпением, — ответил лис. — Сперва сядь вон там, поодаль на траву — вот так. Я буду на тебя искоса поглядывать, а ты молчи. Слова только мешают понимать друг друга. Но с каждым днём садись немножко ближе…»       — Я, — возвращает Бомгю шёпотом, поддаваясь молчаливой просьбе, жмётся грудью к чужому плечу и обнимает рукой шею крепче, прислоняя голову к своему холодному лбу. Закидывает обе ноги на колени Ёнджуна, практически усаживаясь на него боком, притирается щекой к его виску и молчаливо смотрит на Хюнина, залитого сверху донизу весельем.       Пальцы поглаживают костлявую спину, невесомо чешут ногтями. Юноша затягивается глубоко, долго, выпуская пар в профиль Хюнина. Смотреть на него тошно, слушать похабные звуки измывательства над «слабым» — больно. Противно. Рука тянется к карману, вытаскивает мобильник, прикасается к датчику пальцем и разрезает мрак второй вспышкой матрицы. Раз отвлечься, уйдя в сознание, не получится, остаётся только бездумно пролистывать тик-ток на тихой — буквально на двух единицах — громкости в надежде, что сам Ёнджун переключит своё внимание хотя бы на что-нибудь — либо на телефон, либо на Бомгю.       Ёнджун тихо посапывает носом куда-то за ушко Бомгю, губами припадая к нежной коже и посасывая будто бы украдкой, всё так же ненавязчиво и умиротворённо. Он завершает это невесомое касание тихим выдохом и вмазанным взглядом куда-то в мобилу Бомгю. Ладонь оглаживает его талию и иногда останавливается, чтобы сжать сквозь ткань футболки, прижимая ещё ближе к себе.       «Восприми меня всерьёз. Мне этого достаточно».       Ёнджун слегка клонится назад под звуки порнушных вздохов и надрывистых выкриков из динамика, что само собой даёт свои не лучшие плоды. Горячую голову. Обезумевшую голову, отравленную высоким содержанием ликвора в крови.       — Золушка… М-м… — льётся хрип сквозь скопившуюся слизь в голосовых связках. — Пересядешь на меня?..       Ёнджун крепко удерживает Бомгю, тупящего в телефон, рядом с собой. Крепко — из последних сил.       Хюнин, смеющийся с порнухи в телефоне. Знакомые стоны. Ёнджун помнит каждый. Знает наизусть: разбито пересматривал их каждый раз, когда был чист. Звуки мешанины из динамика телефона Бомгю на всех языках мира. И собственный шум в голове.       «Доза. Доза. Отсос. Бомгю — доза».       Вбитая в голову схема. Мерзость.       Вместе с желчью Бомгю на мозги теперь капает ил со дна, в который он периодически нырял намеренно или безвольно под тягой своей присуждённой с рождения участи. Капает, наполняет мраком очистившееся, стабилизированное сознание после вчерашнего погрома.       «Ёнджун… Я позволю тебе, ты же знаешь. Ты только сам не пожалей в случае чего, ладно? Сбежишь ведь от меня».       Дать волю судьбе и чужой опьянённой голове в надежде лучшего исхода или перестраховаться, оттолкнув? Было бы резонно, наверное, последовать второму варианту, но… Бомгю слишком слаб и измучен одиночеством, поэтому послушно откликается на столь плывущую, рассеивающуюся просьбу; с опорой подтягивается локтем к спинке дивана позади Ёнджуна и уже полноценно прилегает боком к его груди.       Рука продолжает обнимать шею, теперь удерживая в себе под для частых затяжек дрянью, пока вторая продолжает листать бесконечную ленту из коротких и не очень видео. Бомгю выжидает, наблюдает телом, принимая прикосновения и ласку, цепляя на себя мысленный ошейник с намордником, чтобы оно не взяло контроль над сознанием снова, как вчера и позавчера. Оно повинно в приступах. Оно есть его истинное ядро, откуда боль сочится. Бомгю всё никак не мог его раздробить, раскрошить, избавить себя от мук и страданий.       Ёнджун откидывается назад на диване, позволяя Бомгю сесть на нём удобнее, и сам же кольцует его талию плавно, плотно. Ближе. Бл-и-и-же притирается зудящим локтевым сгибом правой руки к шершавому принту чужой футболки.       Ёнджун носом льнёт к прядям у загривка, размыкая губы и жадно давясь ароматом Бомгю. Язык сам скользит меж всё тех же вспухших алых половин в путы волос на поводу желания; водит вдоль задней ложбинки на шее вниз, оставляя новый короткий поцелуй за поцелуем с упоением наркотическим. Радужка закатывается за верхнее веко с пеленой опиоидной облачности, словно потухшее солнце.       Протухшее.       Кончик языка ведёт вдоль ворота футболки; обводит, собирая солоноватый естественный привкус. И он сейчас кажется особенным, ведь приправлен парфюмированным гелем для душа, оставившим на коже свой ароматический след с прошлого вечера.       Такой же, как у него? Пахнет… невыносимо.       — Вау, Бомгю-хён. Да ну нахуй… — Хюнин внезапно отрывается от просмотра своего личного вип-кинематографа. Игристый и переливающийся всеми оттенками радуги средь темноты взгляд переключается на друзей. — Позволяешь такие вещи? Мы снимем новое видео на телефон Ёнджун-хёна сегодня?       Ёнджун его почти не слышит, увлечённый своим занятием с головой, ладонями оглаживая талию Бомгю. Пальцы изучающе обводят арку рельефных рёбер и спускаются ниже, поддевая звенящее едва слышно украшение пирсинга на животе.       Да… В отличие от Ёнджуна, сидящего на дури потяжелее, Хюнин невыносимый и мерзкий в такие периоды, как сейчас, хотя сидит на чём-то более безобидном. Может, именно оно вытаскивает из него истинное нутро? Или, наоборот, извращает до ужаса.       Бомгю не движется даже на миллиметр — поднимает тёмный нечитаемый взгляд исподлобья, молчаливо втыкаясь в чужой задорный на несколько секунд. Разум мечется меж двух огней: опять распустить язык и встать на защиту Ёнджуна или просто переманить фокус дурной мелочи на что-нибудь другое? Скучно…       Оно требует грязи. Капает на мо-о-о-зги-и-и, клянчит, ноет назойливо.       «Давай, Бомгю. Твой язык всегда был твоим главным преимуществом среди всех остальных. Используй же, ну! Дава-а-а-а-ай…»       Взгляд Бомгю мельком косится на телефон, где картинка и звук продолжают проигрываться, возвращается к Хюнину и считывает его эмоции. Насколько же он глубоко в своём собственном болоте? Сколько в нём ила и мусора?       — Мы снимем тебе шлюху, чтобы ты спустил в неё свой энтузиазм и снова засел в своей коморке на ближайшие сутки, не высовывая носа, — хрипит Бомгю, продолжая пальцем листать видео, и подставляет шею Ёнджуну, растекаясь по нему расслабленно измождённым телом. На нём сидится гораздо удобнее, чем на любой горизонтали в этой дряхлой полуживой хате. — Отдавай телефон.       Удерживая меж пальцев мерцающий в темноте под, Бомгю протягивает руку в сторону Хюнина ладонью вверх, жестом призывая отдать чужой мобильник. Хюнин закатывается истерикой и кладёт телефон с проигрывающимися видео в ладонь Бомгю без споров и ругани.       — Ты скучный, хён. Это же всего лишь видео для исключительно домашнего просмотра. Воспоминания? — бухтит Хюнин в перерыве звонкого смеха и шагает в сторону своей комнаты, скрываясь за её дверью поспешно. Правда, едва не сносит её с петель в очередном порыве гогота надрывного. Бомгю недовольно смотрит вслед, морщась, закрывает все вкладки и блокирует чужой телефон, скидывая его рядом на диван.       «Смешно, что пиздец. Малолетний придурок».       И второй вмазанный липнет сильнее недвусмысленно, забываясь в сладостной ласке и телесном контакте, утаскивает за собой Бомгю, что изо всех сил старается держать себя в руках и не давать той псине стянуть изнутри цепь и намордник. Кто-то из них должен оставаться трезвым и думать мозгами, а не синтетической блажью, даже если обоим слишком хорошо. Слишком. Ёнджун же никак не реагирует на происходящее в очередной раз, придерживая Бомгю в своих руках и заваливая его на себя ближе, плотнее, чтобы губами касаться оголившегося плеча из-под оттянутого им же ворота футболки. Поцелуи вновь движутся выше; кончик языка ведёт по изгибу шеи вверх до линии нижней челюсти.       — Золушка… Золушка… Зо-лу-шка… — под нос тихо напевает Ёнджун в совершенно несобранной воедино манере. Он размашисто целует щёку Бомгю; мажет губами, словно кистью по полотну, задевая уголок чужих и отлипая с характерным хлюпом от обилия собравшейся влаги. Она ветвистыми дорожками раскатывается по коже Бомгю, будто наркотическая живопись, вымещенная на холсте языком.       Бомгю глубоко вдыхает, смахивая пальцем вверх очередной ролик, затягивается коротко и оборачивается на Ёнджуна, выдыхая прохладную сладость в лицо лёгкой дымкой. Смотрит молчаливо, цепляя дурман и пелену в чужом взгляде, сглатывает вставший от мучительного влечения ком и мысленно скулит от тлеющего желания поддаться и забыться. Но Бомгю знает, что это ничем хорошим не закончится — прежде всего для Ёнджуна и его психического равновесия. Он извинялся, когда мыл его. Что же будет, когда он протрезвеет и осознает произошедшее?       Бомгю не хочется стать свидетелем очередного болезненного распада, крушения, словно Икар, стенаний и слёз.       — Что-ты-де-ла-ешь, хён? — бархатно тянет Бомгю, проговаривая каждый слог и слово, приподнимая брови с лёгкой усмешкой. — Секса не жди. Мне нравится, но трахаться мы сегодня не будем. По трезвости — может быть.       Ёнджун утыкается лбом в чужое плечо, слыша почти командный, но всё ещё сохраняющий в себе мягкость, отказ. Пухлые губы поджимаются рефлекторно в несколько виновато-презренном жесте, пока веки прикрываются, переплетая ресницы. Он не отпускает Бомгю, сильнее притягивая его к себе, жмётся всё так же близко и отстраняться не хочет.       «По трезвости — может быть».       Ёнджун ещё какое-то время жмётся, а затем ослабляет свою хватку, откидываясь на спинку дивана почти бессильно. Сдавшись.       «По трезвости — значит, никогда, да, Ёнджун? У тебя разве недостаточно подобного каждый день на работе? Кардинально другого. Но по-доб-но-го».       — Как скажешь, — проговаривает Ёнджун тихо и по спине Бомгю поглаживает сдержанно, блестящими мутью глазами всё так же бегая по фигурке на нём же сидящей.       Вмазано-размазано, но заключительным актом стал бы не половой, а исключительно идиотский, где у невменяемого Ёнджуна полноценно встаёт, а Бомгю съёбывает в свою комнату под нелепым предлогом. Хотя первое неизбежно и привычно. А второе — лишь отчасти.       — Не куксись. — Бомгю откладывает телефон в сторону и жмётся обратно ближе, обнимает крепче, обхватывает руками, пальцами зачёсывая тёмные, спавшие на лицо прядки, слегка возвышаясь. Очередная затяжка шелестит кипящим глицерином и рассеивается долго густым облаком, окутывая их, оседает, овевает прохладой.       «Вот человек, — сказал себе маленький принц, продолжая путь, — вот человек, которого все стали бы презирать — и король, и честолюбец, и пьяница, и делец. А между тем из них всех он один, по-моему, не смешон. Может быть, потому, что он думает не только о себе».       — И спасибо. — Улыбка нежно трогает его губы. Совсем мимолётно, летяще. Бомгю скользит ладонью ближе к челюсти, нежно обхватывает шею, склоняясь к чужому лицу, и оставляет мягкий поцелуй чуть ниже острой скулы, запечатывая его на коже на несколько секунд. Мажет вниз к ушку и опаляет его горячим дыханием, нашёптывая едва слышно: — Могу помочь рукой, ли-сё-нок. Максимум.       Ёнджун заметно напрягается, когда Бомгю снова сам льнёт к нему, отвлекаясь и отлипая от телефона, чтобы коснуться прохладными пальцами разгорячённой кожи. Чужие губы дьявольски скользят по щеке к уху, вынуждая пальцы свободной ладони сжаться в кулак до побледнения.       «Могу помочь рукой, ли-сё-нок. Максимум».       И это звучит сострадальчески жалостливо, а если и нет — издевательски сексуально, складываясь в ситуацию безвыходную, с какой стороны ни смотри.       — Золушка так умело издевается надо мной… — Ёнджун прикрывает глаза, млея от прикосновений и расслабляясь. Двойная доза наркотика. Адская смесь. — Это нечестно.       Вмазано-химозная улыбка трогает его губы, что на фоне кожи зефирной, скудно укрытой инеем испарины, выглядят даже слишком пёстро после терзаний и покусываний спастических. Веки всё-таки вновь грозят сомкнуться, но Ёнджун наблюдает за силуэтом Бомгю над собой, на себе, зарываясь ладонью, прежде сжатой в кулак, в его шёлковые волосы на затылке, чтобы притянуть ближе, оставить ещё один мазок поцелуя на его второй щеке. Без спроса.       Всё тело Бомгю стягивает острым возбуждением, желанием, которое болезненно приходится сдерживать, терпеть, проверяя лимиты своей силы воли. Он так не сдерживался от самоповреждения, как сейчас от того, чтобы разложиться под своим хёном вмазанным. Бомгю позволяет себя притянуть, вновь поцеловать; приоткрывает губы в немом стоне, хмурится и смыкает веки, радуясь, что в таком положении Ёнджун этого не увидит.       Увидит — и ему снесёт крышу окончательно.       Бомгю глотает каждый дрожащий вдох, выравнивая дыхание с усилием на опыте скрывания своих рыданий и воев, когда распад наступал в ненужный момент. Кусает губы, сдерживаясь, сдерживаясь и ещё раз сдерживаясь, пытается взять максимальный контроль над телом и разумом.       Бомгю отстраняется, беззвучно сглатывая, сохраняя лицо, хотя взгляд мерцает палевно, а челюсть заметно напряжена.       «Терпи, Бомгю. Я настоятельно советую тебе хоть раз в жизни взять себя в руки».       — Разве же я издеваюсь? — хмыкает Бомгю, выпрямляясь, вновь переносит свой вес полноценно на колени Ёнджуна, упираясь вытянутыми руками в его грудь. — Я максимально милосерден и сострадателен. Не потому, что мне тебя жалко. Лисам нужна ласка, потому что устойчивый стереотип о них, как о дряни, что портит имущество, незаслуженно клеймит их за то, что они просто-напросто пытаются выжить. А прирученные лисы становятся хорошими спутниками людей, которые своим терпением доказали, что грязь и предрассудки — проблемы больных голов и жестоких умов.       Ёнджун усмехается в ответ на речь Бомгю, слыша его слова сквозь пелену опиоидную. Их значение для него словно белый шум: почти ничего не значат. В голове закручиваются только его новое-старое прозвище и провокационный вопрос.       — Издева-а-аешься… — отвечает на него же поверх далее сказанного и расплывается в улыбке чуть более широкой, переполненной грёзами полунаркотическими. — Золушка не даётся своему лисёнку совершенно. Норовит сбежать и оставить свою чёртову туфельку… Или всё же тыковку… Что она оставила бы лису? В полночь.       Ёнджун медленно устремляет взор в потолок, задумчиво зависая и ладонями елозя по бёдрам Бомгю в безучастной попытке вновь придвинуть ближе. Концентрация уплывает из его рук, оставляя её лишь на возможности дрифтануть на кайфе и трахнуться не в синтетическом раю, а в реальном. Он всё же чуть теплее.       Наверное. Но в реальном раю люди аккуратнее, холоднее сами по себе, ближе, чем расстояние вытянутой руки; подпускают в крайнем случае. А сам Ёнджун в трезвости со временем обзавёлся двумя метрами запретной зоны вокруг себя с запасом. Но это когда дело касается лично его самого.       — Волшебная пыль помогает лисёнку… Она такая… снисходительная. Жить дальше хочется, пока есть волшебство, правда? Момент, и я фея с волшебной палочкой, — усмехается Ёнджун вмазано, игристо вздёргивая бровь и ёрзая на диване под Бомгю. — Ну правда же, моя Золушка?       Бомгю замолкает. Возможно, немного обидно, но… Терпение. Он всю жизнь пытался выработать привычку терпеть, а не поддаваться секундным порывам эмоций, которые пожирали его одним укусом; так и не научился. А сейчас будто бы хочется, даже если неприятно. Может, он зря возомнил себя маленьким принцем. Может… Может…       «Бомгю… Вспомни: ты не стоишь и пакетика героина. Жизнь твоя. Думаешь, кто-то, кто снабжён самыми разными видами деликатесов, решит перейти на путь воздержания ради т-е-б-я? Какого-то парнишки, которого знают пару дней; который зачем-то полез туда, куда его не просили и не звали. Я ведь предупреждал тебя, что тебе будет плохо, если ты привяжешься к нему трезвому. Разве не так? Разве я не предупреждал тебя, что это мог быть последний раз, когда ты разговаривал с человеком, а не с его искусственной синтетической копией? А? Отвечай, Бомгю».       Молчание не прерывается, пока Ёнджун не заканчивает свой вопрос. А Бомгю всё прослушал, очнувшись лишь на Золушке. Зачем же он полез в это?       «Я всегда говорил, что ты самая что ни на есть паскудная и жалкая псина, забавная своей отчаянной тоской по теплу и дому, по хозяину и заботе, любви, ласке. Всего два дня, два несчастных дня, а ты так быстро и глубоко плюхнулся в пучину своих иллюзий… Ха-ха-ха-ха! Ты тако-о-о-о-й смешной! Как же весело, что мы есть друг у друга, правда? Ты и я. Лучшие близ-не-цы до гроба!»       — Конечно, — безучастно шепчет Бомгю, уткнувшись померкнувшим взглядом в пустоту. По крайней мере, он мог гордиться тем, что не дал Ёнджуну. Так он бы чувствовал себя ещё дерьмовее. Руки опадают прямо поверх их сближенных пахов, меж разведённых собственных ног. Ёнджун перед ним в сладком, сахарном забвении. Непонятно только, чего он с этой Золушкой привязался к нему. — Конечно, ты прав.       «Почему? Почему ты так часто лепечешь моё имя? Почему позволяешь быть рядом и сам тянешься? Только лишь из-за секса? Тогда на кой чёрт тебе я, не дающий трахнуться, если под боком Кай? А на работе целая орава шлюх. Почему я?!»       — Тогда я рад, что ты поддерживаешь меня в этом… Устал слушать о том, что мне стоит завязывать, — тихо посмеивается Ёнджун и подрагивающей ладонью тянется к щеке Бомгю, кончиками пальцев заправляя его волосы за ушко. — У моей сказки может быть хороший конец.       Он отводит взгляд в сторону, упирая его в стену у двери комнаты Хюнина. Затылок бестолково елозит по спинке дивана, путая патлатые волосы меж собой всё больше, пока ладонь соскальзывает на плечо Бомгю.       — Может быть…       Ёнджун переводит взгляд на Бомгю снова, замечая оттенок замешательства или чего-то ещё; чего — сам не понимает и понять не в силах. Героин стягивает шею удавкой до копящегося в уголках губ обилия слюны, преграждая отток кислорода к мозгу. Пальцы судорожно сжимают худощавое плечо, тянут ближе, просто заваливая юношу на себя и приобнимая на уровне лопаток в охапку.       — Оставайся поспать? Или всё-таки сбежишь сегодня? — звучит над ухом хрипловато и безучастно, будто пару минут назад его тело не изламывало от желания просто трахнуть «Золушку».       — Останусь.       Если бы не скачки состояния Бомгю и перемены его настроения, он был бы в десять раз счастливее и проще. Не был бы таким нудным, скучным и тоскливым. Но голос тихий, сквозящий всё тем же сучьим смирением, которое вновь откусывает от него кусок, да побольше. Откусывает до алых ручьёв, до разорвавшей грудину пустоты. Бомгю прижимается плечом к чужому, размякая в руках тряпочкой, мечтающей просто исчезнуть с этого света. Он даже готов позволить оставить его оболочку на пользование другим — например, Ёнджуну. Оболочке Ёнджуна. Наверное, вселенная услышала его и настоящий Ёнджун исчез, а то, что сейчас находится под Бомгю, лишь муляж. Мумия.       «Бомгю, твои внутренности очень… Вку-у-у-сные. Спасибо, что дал ими полакомиться. Извини, если больно, но, я думаю, ты и так уже привык. Наслаждайся сном с синтетическим лисёнком и постарайся плакать не сильно громко, ладно?»       Взгляд Бомгю пуст бесконечно. Пуст, покрыт стеклянной плёнкой, за которой лишь холодная бездна. Мрак. Отрешение. Сейчас будет проще снова уплыть вглубь своего сознания, удерживая себя там канатами мыслей о том, где в следующий раз он нарисует новые чёрточки, прямо как зэки. Четыре в рядок и пятая поперёк. Наискосок.       — Всё в порядке, Золушка?       Ёнджун вновь осторожно поглаживает Бомгю по волосам, слыша неоднозначную тональность в его голосе. Дымка снова начинает развеиваться и, вероятно, это становится причиной установки мыслительных дорожек на свои места и запуска по ним нейронных связей. Постепенно, полноценно.       Или нет? Сколько часов прошло?..       — Ты звучишь не особо радужно, могу всё-таки помочь расслабиться, если хочешь…       Длиннопалая ладонь меж лопаток наглаживает осторожно, спускаясь по позвонкам вниз и ныряя под край футболки, чтобы коснуться кожи поясницы и пойти по обратной траектории движения — вверх.       «Всё в порядке? Наверное?.. Я не знаю… Ничего не понимаю… Что… Что ты, блять, там лепечешь…» — стонет мысленно Бомгю.       — Как же ты хочешь мне… помочь? Расслабить? — По губам ядом расползается горькая усмешка. «Помочь… Ты сделаешь только хуже. Что бы ты сейчас ни сделал — будет больно. Я уже чувствую, как спину спазмирует; как тело сжимается от каждого твоего слова по нитям нервных окончаний; как жгуче простреливает рёбра. Ты поможешь мне расслабиться только одним способом — убив меня». — Трахнуть?       Даже если прикосновения нравятся его телу. Даже если оно податливо отвечает, неосознанно прогибаясь мелко под рукой, обожжённой прямым контактом кожи, а не через ткань.       Бом-гю-здесь-нет.       Снова.       — Скажи мне, чем я могу помочь своей Золушке? Просто скажи. Вариантов ведь много… — Ёнджун улавливает чужую усмешку и идёт у неё на поводу, не различая подтекста, тени, на неё подающей. — Что-нибудь, что я смогу сделать?       — Что-то ещё?.. — Ёнджун склоняет голову вбок, заглядывая в лицо Бомгю внимательно, стараясь фокусом удержать вечно уходящий из-под контроля взгляд на чужих глазах, губах. Считать эмоции.       «А что ты умеешь, Ёнджун-и? На что ты способен, кроме услышанного?» — думалось самому Ёнджуну.       Он вытаскивает ладонь из-под футболки и выжидает ответа, отбрасывая руку на обивку сидения. Отсосать хочется, тем более Золушке, но она не похожа на человека, в этом нуждающегося. Как и в сексе.       Он у него либо был в больших количествах, либо не был никогда.       Бомгю делает глубокий вдох, затем медленно выдыхает с незаметной дрожью. Как же сильно тело полосует болью… Но он приподнимается, обхватывает ладонями блаженно расслабленное лицо Ёнджуна, всматриваясь из-под прикрытых век. Кажется, его сейчас прямо на это прекрасное личико вырвет илом со дна, прогнившим в муках и тоске.       — Поспать со мной на кровати, а не на этом ебучем диване, — хрипит Бомгю басисто. Руки ослабленно поднимаются выше, зарываясь в волосы всеми десятью пальцами. Он роняет голову на плечо Ёнджуна, мажет щекой по его горячей, сжимаясь вокруг его тела своим. — Скажи… Почему ты…       «Почему ты зовёшь меня своим? Это привычка какая-то? Просто ради веселья? Почему ты путаешь меня? Почему в каждом твоём слове и действиях мерцает второе дно? Я не понимаю тебя, не понимаю… Я не понимаю… Лучше оттолкни меня сразу, пни».       «Если ты не планируешь вылезать из зависимости, то зачем разрешил мне подойти? Ты же сам всё прекрасно понимаешь. Видишь, слышишь. Я же и так максимально… прозрачный… Всё тебе… рассказал…»       Но мысль он не заканчивает.       Зачем?       Ёнджун принимает Бомгю в объятия снова и смыкает веки, прислушиваясь к его дыханию, биению сердца, что в грудной клетке отбивает осязаемо. Бомгю сейчас кажется сетью, охватившей со всех сторон, сковавшей собой, но столь нежно и невесомо, что Ёнджуну вылезать не хочется. И причины для того всё те же. Наверное.       — Как скажешь. Пойдём на кровать, — выдыхает Ёнджун легко, на следующей фразе Бомгю замирая и вслушиваясь, унимая взъёбанные героином рецепторы, чтобы сосредоточиться. Но юноша свою мысль, свой вопрос лишь вбрасывает, как жалкий кусок мяса псине, удерживая при себе оставшуюся часть. — Что сказать? Что сказать?       Ёнджун запрашивает активно, внимательно и бегло шарится взором водянистым по чертам лица напротив, выискивая немой ответ на вопрос, который, при всём своём желании, переработать истощённым мозгом не сможет.       — Ай, не важно. — Бомгю резко поднимает голову, снова привставая. Волосы у обоих растрёпаны руками друг друга. Он смеётся глухо, ломано улыбаясь, скользит ладонями обратно на обляпанную синяками шею, ниже по груди, чтобы упереться руками куда-то в подвздошные косточки. — Поболтай со мной перед сном, пообнимайся и просто поспи. Или полежи. Как захочешь.       «Поболтай со мной перед сном, пообнимайся и просто поспи. Или полежи. Как захочешь».       С чужих губ сыпятся слова просьбы, на которые внимание переключается тут же, будучи неустойчивым. Ёнджун теряется, но кивает молчаливо в знак согласия.       «Что-то не так? Всё так. Или нет? Пока не больно — всё так».       Бомгю игнорирует вопросы и улыбается шире, болезненнее, слыша согласие. Припадает к чужим губам в мимолётном, едва осознаваемом поцелуе на несколько коротких секунд и спрыгивает с Ёнджуна, стягивает его к себе за худощавое запястье. Хватает с дивана их мобильные, продолжая посмеиваться уже нервно, истощённо, слегка истерично.       «Перед глазами твоими не я — Золушка, и перед моими не ты — лис. Потому что Ёнджуна в тебе уже нет. Остался только лис, сторонящийся света и людей, прячущийся внутри тебя в темноте под химическим покровом. Ты не видишь во мне человека, когда пьян. Значит ли это, что я могу перестать притворяться им хотя бы изредка? Перестать казаться сильным и непоколебимым? Поддаться слабости, как ты».       — Хорошо, идём.       Заведя руку за спину, словно они пара из романтического мюзикла, Бомгю тащится в свою комнату, уводит Ёнджуна за собой и защёлкивает за ними дверь, чтобы некоторые особо весёлые не решили стать режиссёрами и операторами. Ёнджун следует за Бомгю и падает спиной на кровать со скрежетом пружин. Мобильные летят куда-то в сторону — на подушки — и взгляд вновь цепляется за силуэт Бомгю, взбирающийся следом в полумраке, чтобы улечься рядом.       Веки Ёнджуна сами смыкаются — не для сна явно, безвольно закрывая шторы наркотического рейва. Он останется запечатанным в сегодняшнем вечере без дальнейших выплесков посредством блеска тусклых глаз и порочных шёпотов. Скоро нежное пралине покинет его тело, рассеется и расщепится окончательно, срывая с Ёнджуна одеяло перед миром, который он так ненавидит, оставит его позорно нагим и уязвимым.       А главное — в сознании.       Ёнджун не уснёт до конца, принимая реальность постепенно, проглатывая каждую новую секунду гулко. Они будут проталкиваться в глотку на сухую, как и прежде болезненно, царапая слизистую в кровь. Будут оставлять свои следы узорчатые, истекающие красками так, чтобы владелец тельца чувствовал каждую скользящую по задней стенке грудной клетки горошину и осознавал её значение. Её содержание, предназначение, собственный оттенок боли. Сколько бы часов ни пролетело, сон так и не коснётся его глаз. А он их не откроет, вслушиваясь в сопение Бомгю, пока его не прервёт нотный балаган будильника.       Бомгю тянет одеяло, накрывая себя и Ёнджуна, закидывает на него ногу поперёк бёдер и жмётся к боку, обнимая, утыкаясь в шею лицом. Оставляет короткий, мокрый поцелуй в изгибе шеи и проваливается в сон моментально. Снова без таблеток, которые всё же стоило бы пить.       «Чиён… Детка, мне нужна будет твоя помощь опять. Обмен».