Золушка

      Сны всё те же беспокойные, психоделические, изнуряющие настолько, что утром уходит много времени, чтобы понять, кто он, где он, с кем он и почему он. Зачем он.       Здесь…       Бомгю поднимается с хриплым и недовольным стоном, едва разлепляя глаза, по которым долбит свет; слух режет вой мобильного. Всё тело где-то в прострации, словно ещё не синхронизировалось с реальностью, и взгляд ловит лишь белый шум, плывущий волнами, не видя более ничего. Всё как всегда — пробуждение после комы.       Ёнджун медленно размыкает веки, морщась от дневного света прямо в ебало, и тут же тыльной стороной ладони глаза прикрывает. В голову отдаёт нарастающей болью, и он отворачивается от окна, пытаясь уловить взглядом мнущуюся рядом на постели фигуру Бомгю.       — Тебе… Т-тебе работать?.. — звучит размазано и полусонно, несмотря на полное отсутствие дрёмы ранее.       После подобных заходов на несколько дней Ёнджун спал. Кратковременно, прерывисто, но спал, как бы этого ни «не хотелось». И, с большей долей вероятности, сонливость накроет его чуть позже, позволяя организму сделать попытку восстановления несчастной нервной системы, работающей на износ по три-пять дней.       Вечером ему тоже на работу. Кажется? Следует сменить Каина по их в спешке на похуй наклёпанному самостоятельно графику. И, скорее всего, Ёнджун может пропасть с концами на несколько дней, избавив всех здесь обитающих от своего присутствия.       Подушечки пальцев протирают уголки слипшихся век и переносицу, пока Ёнджун с головокружением и дезориентацией поднимается с постели, едва не падая обратно.       Нужно прий-ти-в-се-бя.       — К сожалению, — откашливается Бомгю, подпирая себя руками за спиной, оборачивается на Ёнджуна через плечо и смотрит долгие секунды, пытаясь вразумиться. «Как же…»       «Поебать».       Он льнёт к Ёнджуну, ворует с его губ поцелуй, мягко обхватывает его верхнюю, прижимаясь на несколько коротких мгновений, и отстраняется с характерным звонким звуком.       — Недоброе утро. — Взгляд мельком встречается с чужим, перед тем как он роняет голову назад, удерживая себя на поверхности дрёмы. Бомгю устало хнычет и сползает с кровати под сопровождение хруста собственных суставов и позвонков.       Как же хорошо, когда Бомгю попадает в фазу сверхпохуизма, где не волнует вообще ничего. Правда, ходит он в бездушном теле с отсутствующим взглядом, но так он по крайней мере становится более-менее выносимым, как сейчас. Молча, но вполне бодро скидывает с себя домашний шмот, роется в сумках в поисках чего-то сносного и несильно мятого, вытягивая какие-то льняные брюки и рубашку к ним в комплект. Разве не сказка? Лён, который всегда мнётся, как бы его старательно ни выглаживали и отпаривали.       — А ты? Когда на работу? — Будучи занятым расстёгиванием рубашки, он поворачивается к Ёнджуну, поднимая на него всё ещё сонный взгляд. — Вернёшься сегодня?       Ёнджун сонно наблюдает за Бомгю, который неожиданно крошит поцелуй на его губы невесомо, не позволяя уловить момент. Взгляд оживлённее, приземлённее, следит покадрово, пока Бомгю сбрасывает с себя домашнюю одежду.       Молчит. Виснет потерянно.       — На работу… — Медленный кивок распатланной головы. — На работу. Вернусь завтра, вероятнее.       Он медленно приподнимается с постели, подпирая себя сзади пробитыми наркотическим тремором ладонями для установки равновесия. Глаза раскрытые, не разомкнутые ни разу ранее, тащат в мир реальный рывком ума лишающим. Так быстро и мимолётно, что дыхание замирает периодами, стоит уловить малейший шелест оживающего утреннего окружения; проснувшегося Бомгю, что рутинно собирается на работу, чтобы скрыться за дверью на ближайшие часов двенадцать или больше.       — Мне… Вечером на работу, — взгляд потупляется уже в пол, пока монотонная речь изливает слова заторможенной густой слизью с губ, — а пока сон, если получится.       Бомгю молча кивает, расправляя летящую ткань по телу, растрёпывает волосы в подконтрольный беспорядок и распыляет дымкой лак сверху вслепую. Фигурка лениво движется в столь ограниченном пространстве, шурша и шелестя, копошится на столе и, собрав в охапку несколько косметичек, усаживается обратно на кровать лицом к свету и Ёнджуну с зеркалом в руках. Бомгю наблюдает за тем, как тот всё ещё сонно смыкает ресницы.       — Спи здесь. Тут тише и мягче, чем на том дебильном диване. И есть подушки. — Он размазывает крем по лицу, что покрывает бледную кожу прозрачной мерцающей плёнкой. — Или хотя бы полежи.       Баночки косметики трещат и шуршат в сумочках, пока Бомгю шаг за шагом приводит себя в приемлемый вид: наносит тон, вырисовывает скулы и брови, смазывает губы мерцающим блеском. Взгляд периодически мечется в сторону Ёнджуна, поглядывая внимательно.       — Жалко, что завтра. Скучно будет. У меня сегодня последний рабочий, — безучастно болтает Бомгю, окончательно осматривая себя в отражении, и откладывает зеркало, чтобы выкопать из своего хлама любимый парфюм.       Ёнджун сонно ведёт носом, улавливая шлейф сладковатого аромата косметических и уходовых средств, всё же смыкает вновь и вновь слипающиеся веки.       Тело само расслабляется в позвонках и роняет Ёнджуна обратно на простыни. Подушки принимают в объятия своей мягкостью, и с губ срывается сонное согласное урчание в ответ на предложение Бомгю.       «Жалко, что завтра. Скучно будет…»       «А если я не вернусь?»       «Тебе будет скучно без меня? Что же такого было вчера? Помнится лишь отрывками, но ни одной положительной эмоции с твоей стороны я не уловил. Не улавливаю. Так почему тебе скучно? Моральный мазохизм, да и только. Или, может быть, это потому, что я — это я?.. Как давно ты переехал? День? Два назад? Неделю?»       — Дома. — Ёнджун сглатывает сухость во рту, коротко облизывая треснувшие губы поочерёдно, прежде чем продолжить: — Дома будет Хюнин-и, скучно тебе не будет. Это для тебя лучший вариант. Спокойный.       Ёнджун накрывает себя с головой одеялом, зарываясь лицом средь мягких подушек и теряясь в комфортной для себя темноте. Пустота. Тьма.       Привычные.       — Не решай за меня, — отрезает Бомгю бархатно, низко, но настолько серьёзно, насколько это возможно. — Сам определюсь, что лучше, а что нет.       Бомгю ненавидит много разных вещей: предрассудки о себе, команды и приказы от близких, непрошеные советы и умозаключения, никак не соответствующие его правде и окружающей реальности. Он ненавидит, когда люди, уверенные в своих принципах и мотивах, считают, что знают его лучше, чем он себя, хотя на деле у них на руках не было и одной сотой его истинного, израненного, извращённого и многогранного «я». Почему-то всю жизнь каждый считал своим долгом ткнуть Бомгю носом в его «неправоту», на самом же деле пытаясь оборониться от горькой и неприкрытой, обидной правды.       Он ненавидит врать и предпочитает умолчать, если может. Другие тоже ненавидят его за это.       — Нет, конечно, если тебе так угодно думать, считать, что ты один здесь страдалец, главный преступник и грешник этого мира, заслуживающий смерти в наказание за что бы там ни было, то пожалуйста — продолжай в том же духе. — Бомгю нервно, суетливо скидывает всё нужное барахло в сумку, недовольно ломая губы от раздражения. — Я думал, я ясно дал понять и словами, и действиями, что я…       Он запинается, глотает целую сотню возможных слов, не зная, какое будет честным и подходящим. С его стороны-то много чего может показаться «явным» и «ясным». Но другая сторона может воспринимать всё совсем искажённо. Они ещё не на том уровне взаимопонимания, чтобы углубляться в это. Это Бомгю вечно слишком глубоко роется в чужих душах, пытаясь пролезть в каждую и найти там свой покой. Другие — нормальные и здоровые люди — думают, прежде чем сблизиться с кем-то.       Бомгю сжимает челюсти, поджав губы, закидывает сумку на плечо и шагает к двери.       — Хорошей смены. — Точкой становится щелчок закрывшейся за ним двери.       Ёнджун медленно приоткрывает глаза, не выныривая из пододеяльного омута, вслушивается в слова Бомгю и брови заламывает ввиду сдерживания эмоций, пылающих внутри, изрезающих. Тело цепенеет. Цепенеет…       Тон чужой оказывается настолько стальным и пронзительным, что Ёнджуна пробирает холодом до скользнувшей на губах усмешки смиренной; он не в силах прервать уверенный монолог. Правдивый.       «Ты один здесь страдалец, главный преступник и грешник этого мира».       «Я просто хотел… но ведь ты сам тянешься? Ты хочешь умереть? Золушка, ты хочешь умереть? Золушка, ты действительно хочешь умереть?! Ты ведь говоришь об этом!..»       Ёнджун слышит щелчок двери и комкает одеяло, обнимает себя за плечи ледяными ладонями безбожно, ненавистно, когтями короткими впиваясь под верхний слой кожи и сдирая его до кровавых полос. Глотку скребут боль и гогот, застрявшие там. Сгорбленная спина подрагивает, сгибая тело в гнилостный кокон блядской бабочки.       Вот она — трезвость.       «Тогда я не буду сдерживаться. Я не буду аккуратен. Я не буду. Не буду. Не буду. Не буду! Если ты так хочешь сдохнуть, я обеспечу тебе алтарь, цветы и, конечно же, рясу. Что, если я раздроблю тебя на части, спутав с ебучей мозаикой в очередном райском приходе?! Ах. Прибью твои нанизанные куски мяса к стене в своей комнате! Ты будешь доволен?!»       — Я не хочу… — шепчет Ёнджун обессиленно в перерывах между паническими потоками вдохов-выдохов. — Мне страшно. У меня нет выбора. Мне страшно. Золушка?..       Лоб, покрывшийся испариной, трётся о наволочку судорожно. Спать. Спать. Спать. Ему нужно поспать, пока его совсем не унесло в пучину безумия, выбравшись из которой он станет невменяемым: нахлебается до максимума своих спасительных веществ или же как следует нанюхается галюциногенно-райских цветов.       Вечером пустые сны и прыгающий над ухом Хюнин вынуждают Ёнджуна сползти на пол с кровати вместе с коконом одеяла в улиточном положении. Взлохмаченные волосы укладываются старой, задрипанной расчёской, опадая на лицо прядками, липнущими к влажному после умывания лицу.       Ёнджун какое-то время виснет перед зеркалом, поправляя сетчатый чёрный топ, плетёный блестящей чёрной пряжей и местами уже распустившийся. Джинсы давно истёрты и насчитывают уже более восьми лет существования. Ёнджун был слишком занят «своей жизнью», чтобы трахать себе мозг шмотками; на работе и без того могли завалить ими по просьбе, а отдельной от клуба жизни для него особо не существовало.       Пока, судя по всему, не появилась в его жизни «Золушка». Странная, с неясными намерениями, желаниями, целями. Навалила дерьма для тонны вопросов и сбежала, забросав каблуками.       «Что же тебе от меня нужно, Золушка? Зачем ты мучаешь меня ещё больше этими вопросами, терзающими меня и без того? Причиняющими мне боль? Глубокими…»       Странная тенденция пошла — портить Бомгю утро ежедневно. Утро, день, вечер, ночь. А он почему-то на это подсаживается, привыкает и жаждет с каждым разом всё сильнее. Тешится надеждами на спасение себя и… и… Ё…       — Бомгю-щи, Субин-щи подходил утром и просил вас зайти к нему в кабинет. — Тэхён, не отвлекаясь от монитора, машет ладонью своему наставнику и не глядя передаёт сложенный листок. — А это кто-то оставил вам на столе вместе с вон той коробкой конфет.       Тэхён тычет пальцем в сторону громоздкого МФУ, на котором лежит блестящая в плёнке коробочка. В записке — «улыбнись». И вроде бы должно умилить, зацепить, заинтересовать, как всегда его быстро задевает чужое внимание, на которое он охотно ведётся, но…       Есть кое-что посильнее, что ходит в одном пространстве с ним, пока они играют в какую-то хуёвую игру вроде перетягивания каната, только вместо него — трезвость и равновесие друг друга.       Бомгю комкает бумажку в ладони, а сладости ставит перед Тэхёном.       — Покушай лучше ты. Совсем исхудал за этот месяц, — бормочет Бомгю, трепля Тэхёна по волосам, выходит из кабинета и направляется в сторону своего непосредственного руководителя. Тот ещё зануда с каким-то непроницаемым, скучным лицом, на котором в последнее время скользят непонятные тени намёков. Он стал чересчур подозрительным, нечитаемым.       Юноша стучит костяшками в плотный деревянный сруб, с непривычки ударяя слабее, потому что дверки фанерные в их квартире не выдержали бы того, чего могла эта. Из-за двери слышится приглушённое «войдите».       — Доброе утро, господин Чхве. Тэхён передал мне вашу просьбу. — Бомгю становится ровно напротив стола Субина, смыкая руки за спиной, упираясь серьёзным, привычно отрешённым взглядом в неестественно смазливое лицо. — Чем я могу помочь?       Многие отмечали разность его манеры речи вне работы и во время неё, потому что хриплый, скачущий по тональностям и громкости бас был неузнаваем, превращаясь в ровную, тонко натянутую тетиву, с которой каждое слово вылетало прицельно, вдумчиво, осмысленно. Несмотря на бархат, в нём отчётливо слышался звон стали.       Субин поднимает взгляд, откладывая бумаги, скрещивает пальцы поверх стола возле груди и откидывается на кресло. Лицо непроницаемое, выводящее Бомгю своей таинственностью.       — Присаживайтесь, пожалуйста. — Он кивает на стул перед ним с формальной улыбкой. — Ничего серьёзного, мне просто необходимо убедиться в том, что всё в порядке и под контролем.       Юноша учтиво, коротко кланяется, опускается на мягкий текстиль, зеркально скрещивая пальцы поверх колена, перекинутого через второе. Субин поджимает губы задумчиво, отводя взгляд в сторону, но через мгновение делает короткий вдох и возвращает внимание на своего подчинённого.       — Я заметил, что вы в последнее время выглядите неважно, если это не покажется вам оскорблением. Я всегда стараюсь следить за тем, чтобы все мои подопечные были в состоянии работать. Не воспримите это неправильно, если я ошибся, но… У меня сложилось впечатление, словно вы очень измотаны в последние дни. Многие сотрудники вашего отдела жалуются, что вы стали чаще критиковать их работу и повышать требования к ним. Я не могу полагаться на эти жалобы, так как прекрасно понимаю, что зачастую это очень субъективное мнение. Тем не менее, я обязан лично убедиться в том, что вы находитесь в стабильном состоянии, а ваше здоровье не является причиной для беспокойства.       Бомгю молчит, переваривая сказанное, усердно стараясь сохранить лицо, когда на самом деле хочется выпалить всё, что происходит у него под носом. Про то, как часто теряются важные документы; как часто задерживается выполнение задач из-за бесконечных обедов и перекуров; как некоторые мешают работать другим и прочее неприемлемое, что он замалчивал, зная, что с нынешней нехваткой сотрудников в компании эти люди — последнее, на чём она держится на данный момент.       Глубокий вздох Бомгю нарушает тишину:       — Понимаю ваше беспокойство. Насчёт жалоб от моих подопечных — я могу предоставить подробный отчёт, касающийся причин моего поведения и оснований, на которых я предпринимал более строгие меры управления, контроля и координации. Говоря о моём самочувствии, я могу заверить вас, что всё в полном порядке. У меня лишь слегка нарушился режим сна, но это поправимо, в остальном же я не могу ни на что пожаловаться. Если у вас есть замечания касательно рабочих показателей и качества моей работы, я приму их к сведению.       Субин выслушивает, не перебивая, кивает в заключение и заметно расслабляется в кресле. Тонкие губы трогает тень улыбки.       — Замечаний по поводу вашей работы у меня нет. Я рад слышать, что мои предположения оказались неверны. Не стоит утруждать себя отчётом, я доверяю вашему опыту и знаниям, а также уверен, что вы сможете урегулировать все возникшие трудности в ваших с коллективом взаимоотношениях. — Субин привстаёт с места, соблюдая формальный поклон, и смотрит на Бомгю дольше обычного, мерцая со дна зрачков неузнаваемым светом. — На этом всё. Благодарю вас за уделённое время.       Бомгю зеркалит действия Субина, тихо выдыхая с облегчением от осознания, что может поскорее смыться отсюда в уютную каморку под бок к своему стажёру.       — Благодарю вас. — Он не глядя оборачивается к двери и в спешке вышагивает наружу, едва ли не выстанывая радостно от нахождения вне этой мрачной комнатушки с такой давящей атмосферой. Не имеет значения, что именно там происходит, но он хочет избегать этого так долго и усердно, как сможет.       Дома встречает пустота и тишина, если не считать гогота Хюнина из-за двери. Вся рутина повторяется: запихнуть в себя что-нибудь съестное, сходить в душ, обмазаться средствами и лечь в кровать. Остаточный чужой запах слишком резко его окутывает, заставляя режущий спазм пройтись по позвоночнику.       «Что, блять, происходит? Что это? Что мы вообще делаем? Почему я, сука, это делаю? Ка-ко-го-ху-я?!»       Дискомфорт не покидает, пока Бомгю не засыпает, но возвращается вновь с пробуждением — долгожданным, послеполуденным, и он бы им насладился всецело, если бы его не начало ломать накатывающей вновь агонией, которую он заглушил превышенной дозой препаратов.       И вот в голове вспыхивает «препараты», вынуждая подскочить в постели.       — Чиён, милая, привет. — Распластавшись по постели, Бомгю смотрит в потолок, выдавливая из себя каждое слово боязливо. — Я тебя не беспокою?       Голос на том конце мягко поёт, а не говорит; поёт, даже несмотря на брань, ругань и сквозящую боль меж нот.       — Скажи… Твой врач может выписать мне дополнительные препараты? Что-нибудь… За последние три дня у меня психозов и приступов истерик было сверх нормы в несколько раз. — Он кусает губы нервно, теребя пальцами пирсинг в пупке и поглаживая дорожку тонких пушковых волос. — И скажи, сколько я должен буду.       — Нисколько, придурок. Угомонись, — ворчит девушка недовольно, сливаясь на последнем слове с шумом на фоне. — Я спрошу у него, что можно сделать, но сразу тебе скажу: в твоём случае максимум, что можно предпринять, — это глушить тебя до состояния бездушной куколки. Если тебя это устроит, я попробую выбить что-нибудь потяжелее.       Бомгю прикрывает глаза, сглатывая дрянь, комкающуюся и разрастающуюся тревогой, дрожащим голосом мычит согласно, подёргивая коленом.       — Что угодно, мне без разницы. Лишь бы с ума не сойти. А ещё… Можно попросить годичные рецепты?       — Можно-можно. Я наберу тебя вечером, как позвоню знакомому. — С её стороны слышится тяжёлый вздох то ли сожаления, то ли усталости. Юноша с ней прощается, подавляя нарастающую паническую дрожь в грудной клетке, сбивающую дыхание к чёртовой матери.       До вечера он из своей комнаты не выползает. Гниёт в кровати неподвижно, затыкая белый шум в черепной коробке наушниками, ждёт псиной, когда вернётся Ёнджун, одновременно испытывая муки обиды беспричинной и глупой, за которую в тот же момент и ругает себя. Его сознание разрывается, дробится на части, пытается само себя проанализировать и структурировать, понять собственные мотивы и цели, но всё тщетно. Бомгю окончательно теряет контроль — и он, и его теневой близнец.       Оба разом.       Ёнджун не приходит, вызывая вздох облегчения, смешанный с навалившейся навозной кучей.       «Дома будет Хюнин-и, скучно тебе не будет. Это для тебя лучший вариант. Спокойный».       «Хюнин-и, значит. Ах, Хюнин-и… Видимо, пришло время нам с тобой найти общий язык и… сблизиться».       Паскудное отчаяние, подпитанное обидой, агрессией и нестабильной психикой, а также разгоревшееся желание унять свою скуку. Может быть, ещё из-за того, что Хюнин очень симпатичный и сладкий. Поэтому Бомгю стучится в его дверь, подпирая плечом косяк. Тонкая майка скатывается вдоль ключицы, а всё те же чёрные растянутые спортивки натирают присохшими корками крови израненную кожу.       — Хюнин-и, давай поболтаем. — Бомгю бездумно шкрябает ногтём по слезшей краске с фанерки, пытаясь унять улыбку. Как же ему хочется…       Поесть сладенького.       — У нас не особо задалось общение. Мне жаль. Я не хочу, чтобы мы друг друга сторонились. — И ему правда жаль. Несмотря на голос, в начале сквозивший задором, сейчас он говорит тихо и максимально искренне, серьёзно.       За дверью слышится телефонный разговор, в котором Хюнин лишь соглашается, обещая, кажется, разобраться с чем-то.       Хюнин шагает по комнате, будто бы порхая, в облачении всё того же цветастого халата, накинутого поверх домашней футболки с анимешной дамочкой и домашних шорт.       — Да, я постараюсь в ближайшее время передать тебе рецепты… Да… У меня будет смена через два дня, м, кажется… Договорились, до встречи, — улыбается Хюнин, завершая диалог, и откладывает телефон в сторону, чтобы внимание переключить на входную дверь.       «Хюнин-и, давай поболтаем. У нас не особо задалось общение. Мне жаль. Я не хочу, чтобы мы друг друга сторонились».       «Бомгю-хён притащился?»       В висках ноет отходняк, пальцы сами зарываются во взъерошенные выбеленные волосы. Хюнин не особо помнит вчерашний день, но точно знает, что разошлись они не на лучшей ноте. Почему-то ему так точно кажется. Осадок остался? Или что-то подобное, Хюнин точно ответить самому себе не может.       Он проходит к двери, щёлкая замком, и приоткрывает её перед Бомгю. Уставшие и измотанные черты лица напротив, тень синяков под глазами и мазки алых губ, подрагивающих в полуулыбке.       — О, хён, ты уже вернулся с работы?       — Ага, — тихо хрипит Бомгю, поднимает взгляд и встречается им с чужим, подозревая, что в нём явно мерцает подвох, который Хюнин может уловить. — Могу зайти к тебе? Поболтать? Если ты не занят, если есть желание.       Пальцы неосознанно поглаживают косяк, перебирая сучки, шелестят едва уловимо. Он хочет извиниться, а близнец хочет потрахаться, желательно не раз за сегодняшний вечер. Завтра выходной, и крышу сносит окончательно. Ему уже невероятно на всё поебать. Он бы сразу с двумя потрахался. Много… Мно-о-о-о-го раз.       Поебать на себя, поебать на близнеца, поебать на Ёнджуна, поебать на Хюнина, поебать на этот мир; на всё, что в нём есть и что он даёт.       Бомгю хочет брать от жизни в-с-ё, чтобы поскорее решиться сдохнуть.       Уголок губ Хюнина вытягивается в едва заметной одобрительной улыбке.       — Заходи, хён, без проблем.       Он кивает и отклоняется в сторону, пропуская Бомгю в комнату, где в полумраке закрытых штор неон всё так же превалирует, расползаясь по цветасто-приглушённым стенам смешанными оттенками оранжевого. Дверь захлопывается следом за Бомгю, Хюнин не закрывает её на замок.       — Чувствуй себя как д… Как в своей комнате, — посмеивается Хюнин, привычно шагая к тумбе с колёсами и гремя маленькой стеклянной баночкой с веществом бесцельно, словно погремушкой. — Ёнджун-хён, полагаю, ещё не пришёл?       Он оборачивается и смотрит вопросительно, выжидая ответа на свой вопрос. Отчасти Хюнин и так знает: Ёнджун вряд ли вернулся бы так рано, и вряд ли вернётся в ближайшее время.       — Не-а-а-а, — тянет слегка гнусаво Бомгю, расползаясь в улыбке и одновременно засматриваясь с интересом на комнату. — Спиздел мне. Сказал, что с тобой мне скучно не будет, что ты лучший для меня вариант. Вот я и последовал совету нашего хёна.       Наигранно по-детски, словно честно послушавшийся младший братишка, Бомгю вздыхает, оборачиваясь на Хюнина с изучающим взглядом. Перед тем как упасть в забвение и кайф, принципиально хочется извиниться и разъясниться, потому что, как бы ему ни рвало разум, он всё ещё помнит о базовом человеческом уважении.       — Я хотел за вчерашнее извиниться. Возможно, ты не помнишь, но я не особо мило прогнал тебя в комнатку. Я не со зла, просто стало неприятно. — Он делает шаг к Хюнину, поглаживает по спине в районе лопаток, переключаясь на искренность и серьёзность. — Извини. Правда. Я не хотел быть грубым, но язык оказался быстрее.       Бомгю смотрит внимательно в глаза Хюнину, коротко и простодушно улыбается, хотя нарастающее желание потрахаться разжижает остатки его трезвого сознания, даже если таковым его назвать уже сложно. Оно измотано и расшатано. Процесс разложения запущен.       — Надо проводить с тобой больше времени.       Хюнин сводит брови задумчиво, взгляд опуская на баночку с колёсами ЛСД.       — Ёнджун-хён… Он, — Хюнин сглатывает и кладёт баночку в огромный растянутый кармашек халата, сшитый из обрывков хлопка, — часто пропадает на работе. К сожалению, я думаю, ему недолго…       «Осталось».       «Или к счастью для самого Ёнджуна-хёна?»       Хюнин выдыхает сдавленно, вытягивая губы в тонкую полоску до образовавшихся ямочек на щеках румяных. Тя-же-ло. Ему всегда тяжело смотреть на Ёнджуна. Возможно, по этой причине он подсел на ЛСД сильнее прежнего? Неизвестно.       Бомгю прерывает поток его мыслей, и Хюнин переключает своё внимание на него, покачивая головой на льющиеся в его сторону извинения.       — Хён, всё в порядке. Да и… Честно говоря, я не особо что-то помню, — Хюнин задумчиво отводит взгляд, прикусывая нижнюю губу с оттенком неловкости, — но причина, видимо, была веская, да?       Бомгю сдержан и аккуратен — именно таким его знает Хюнин. Просто так он бы его не прогнал восвояси определённо.              — И да… Я тоже буду рад проводить с тобой больше времени, хён, — улыбается Хюнин всё так же привычно, поворачиваясь к Бомгю полноценно. — Устал после работы? У меня есть расслабляющие благовония.       — Ты ничего сильно страшного не сделал, просто… по-дурости. — Бомгю треплет того по волосам, взъерошивая, мысленно умоляя себя сдерживаться и думать головой, а не чем-либо иным. Хотя здесь вернее сказать «думать собой, а не близнецом». — Давай, я обожаю благовония. Сегодня я был выходной и провалялся весь день в кровати, и вот решил притащиться к тебе. С тобой явно будет веселее, чем тухнуть одному.       Перед глазами словно те самые сбои картинки, глюки цветастые каждый раз, когда он близок к тому, чтобы сдаться и отпустить себя. Как сейчас, когда он неосознанно впутывает пальцы в чужие пушистые волосы, прочёсывая до затылка. Ладонь соскальзывает по шее и рваным рывком отстраняется, когда Бомгю одёргивает себя вновь.       — Извини. — Голос хрипло вибрирует из грудины, исчезая в густом полумраке. — У тебя очень миленько, к слову. Надо будет свою комнату тоже обставить чем-нибудь. Можно присесть?       Бомгю кивает на лежащий матрас, поднимая тёмный в скудном освещении взгляд из-под полуприкрытых век. Даже лицо постепенно становится неподконтрольным.       «Бомгю, не сваливай всё на меня. Ты сам сейчас охотно хочешь сдаться. Признайся себе, что ждёшь удобного момента, когда сможешь присосаться к своему милому донсэну и ночь протрахаться с ним. Не ври хотя бы мне!»       Хюнин миловидно улыбается, заглядывая в глаза Бомгю в полумраке, когда тот одёргивает руку. Хотя сам он в этом жесте ничего криминального не заметил.       — Всё в порядке, хён. Не парься. — Тихий смех вновь раздаётся в комнате, Хюнин шагает к небольшому столику с благовониями, подставками и ароматическими свечами в углу комнаты. — Какой-то ты больно дёрганый сегодня… Расслабься уже.       Пальцы чиркают зажигалкой, поджигая яркий уголёк на конце палочки с терпким ароматом сандала и устанавливая её на подставку. Узорчатая струйка дыма тут же вздымается вверх к потолку, вея приятным шлейфом.       — Да, присаживайся, конечно. — Хюнин кивает, ногой аккуратно спихивая подальше — под стол — свои собственные вещи: нижнее белье, игрушки, использованные презервативы и прочую «грязь», которую Бомгю видеть не стоит.       Разберётся с этим попозже.       — Как у вас с хёном дела? Удалось подружиться и найти общий язык? — Хюнин опадает рядом, ложится на край матраса, внимательно на Бомгю поглядывая.       Суетливые распихивания кучки на полу привлекают внимание к тому, на что Бомгю сам, скорее всего, даже не взглянул бы. Но он падает на старенький матрас, подпирая себя руками сзади и раскидывая ноги в стороны, смотрит на размазанные в тени силуэты. С губ срывается смешок.       — М-м-м… Сложно найти общий язык с тем, кто всё время под веществами и очень сильно хочет тебя трахнуть, а ты трезвый и всё, чего тебе хочется, — это умереть, — тихо посмеивается Бомгю с мрачной и совсем неприятной шутки, склоняя голову к плечу и всматриваясь в слишком узнаваемые пятна перед собой. — Не то чтобы я не хотел этого сам, но он же потом опять будет истерить по трезвости и вообще перестанет со мной разговаривать. Поэтому… Я ему отказал. Хотя очень хотелось ровно обратного. Мне непринципиально с кем. Мы просто чаще тусуемся, пока ты от нас шкеришься в своей каморке.       Бомгю оборачивается через плечо на Хюнина, считывая эмоции и взгляд, рассматривая его впервые настолько близко и в такой уединённой обстановке. Тоже красивый. Они с Ёнджуном очень красивые. Могли бы на этом построить карьеру.       Хюнин едва заметно кивает понимающе на слова Бомгю. Отчасти он мог принять и согласиться с услышанными умозаключениями, мнением и так далее.       — Ох, Ёнджун-хён… Мне жаль, что с ним это происходит. — Хюнин кивает, смотрит на Бомгю, пока тот взглядом цепляет вибратор в горе непотребств. Понимает это, следуя собственным взором туда же.       — У меня, кстати, такой же, — тянет бархатно с ухмылкой он, кивая в сторону кучки под столом, — розовенький.       Вибратор.       Бомгю вновь возвращает своё внимание к Хюнину, улыбаясь слабо, лишь уголками, мерцая нечитаемо из-под опущенных ресниц.       Он едва не давится слюной, когда Бомгю, о котором он никогда не задумывался в «том самом плане», внезапно раскрывается для него с совершенно иной стороны — сущего сучьего разврата. От желания траха с их общим хёном до вибратора одной и той же модели. Только цвета различаются.       — Правда? Какая прелесть, — подмечает Хюнин, прикусывая нижнюю губу, и смотрит на Бомгю снизу вверх, огибая черты лица, шеи, плеч. Ключицы, рельефами линейными выпирающие из-под материи домашней майки. Голова сама по себе идёт кругом.       Рука тянется в карман за баночкой, вскрывает её большим пальцем, чтобы пару маленьких колёсиков закинуть под язык. Хюнин встряхивает головой, ероша пепельные пряди и пересекаясь со взглядом Бомгю.       Не-од-но-знач-ным.       — И я… Не шкерюсь от вас, просто люблю расслабиться. Я секс люблю не меньше, чем Ёнджун-хён, только он шлюшка, потому что ему платят за него, а я трахаюсь сугубо, чтобы расслабиться. — Он прикусывает нижнюю губу и подмигивает Бомгю. — И тебе советую, хё-ё-ён.       Длинные пальчики постукивают по чужой коленке украдкой, будто зазывая, пока на губах играет сладенькая усмешка, пропуская сквозь себя кончик искристого языка.       «Хочешь?»       — Какая-то у тебя неправильная логика, Хюнин-и. Ты так-то тоже шлюшка ещё та. Не меньше своего хёна. — Юноша задирает голову, рассматривая плывущие по потолку градиенты неона.       Бомгю подбирает ноги под себя, скрещивая их в позе лотоса, и опирается на руку, боком поворачиваясь к Хюнину, которого уже, кажется, постепенно мажет. И это только на руку им обоим. Вряд ли тот позволил бы себе заняться сексом со своим трезвым хёном на свою трезвую голову.       — Есть планы на ночь? — Лицо Бомгю ровное, привычно лишённое эмоций, и только глаза выдают его поплывшее больное сознание. Он всё гадал, когда же эти двое заподозрят в нём собрата, заметят отчётливую кривую его состояний.       Он клонит голову к плечу вновь, растягивая губы в очень недвусмысленной улыбке и приподнимая брови вопросительно.       «Хюнин-и… Наш хён сказал нам провести время вместе, чтобы не заскучать. Старших надо слу-у-у-у-шаться». Один из редких моментов, когда Бомгю и близнец приходят к консенсусу.       — Ни-ка-ких, — по слогам урчит Хюнин, расплываясь в улыбке ответной и прикусывая кончик языка до дрожи в позвонках.       Он приподнимается, перекатывается на матрасе на бок и подпирает ладонью голову. Пальцы теряются в волосах, смиряя их от накатившего желания, а взгляд полыхает блеском отражающегося в них огненного неона.       — Но, кажется, появились, а, Бомгю-хён? Ничего не могу с собой поделать, — выдыхает Хюнин едва слышно и пальцами свободной руки продолжает наглаживать чужое колено невесомо, после роняя на него ладонь и скользя ею вверх по внутренней стороне бедра, когда Бомгю меняет положение. — Шлюшка-хён вернётся явно нескоро, у нас довольно много времени, чтобы по-бол-тать, сбли-зить-ся… М-м…       Хюнин смещает ладонь выше, пальцами обводит контур паха сквозь ткань домашних штанов Бомгю, и улыбку довольную на губах уже не скрывает совершенно.       — Сказал шлюшка-донсэн, — рвано выдыхает Бомгю, когда чужая ладонь соблазняюще скользит по его бедру. Взгляд следит за ней внимательно, а губы неосознанно приоткрываются, мгновением позже растягиваясь в оскале. — Конечно-конечно. У нас есть две ночи и один дли-и-и-и-нный свободный день.       Бомгю крадётся тенью хищной, нависая над Хюнином, устраиваясь меж его призывно, интуитивно разведённых ног. Ладони по-хозяйски нагло пробегаются по внешней стороне, пробираются под шорты и сжимают мягкую, гладкую кожу, переминают жадно, поглаживая. Он тычется лицом в шею, припадает к ней влажным вязким поцелуем, прикусывает, посасывает слабо. Кончик языка ведёт линию до ушка. Губы невесомо касаются его раковины. Хюнин следит за резво сменившим расположение Бомгю из-под полуприкрытых век. Губы сами плывут в блядской усмешке, пока бёдра шире разводятся рефлекторно и поверх чужих запрокидываются, чтобы притянуть ещё ближе к себе, прижаться плотнее.       — Ты снизу? — шелестит горячим шёпотом Бомгю, притираясь грудью к груди, продолжает упоённо лапать так по-блядски разведённые ножки, широко проходясь по ним, изучая.       И Хюнин до хруста на уровне лопаток прогибается, хватается за худощавые плечи Бомгю, кожу чувствительную подставляя под обжигающие мазки его поцелуев мокрых, местами приятно-болезненных.       — Снизу, — вторит утвердительно Хюнин, размыкая губы в сдержанно-судорожном выдохе. Ладонь сама на ощупь в чужие мягкие волосы на затылке зарывается, сминая упоительно, теряясь в них у самых корней. — Презики, смазка в тумбочке около… около… там. — Свободная ладонь указывает в сторону «приматрасно-кроватной» тумбы.       Дыхание постепенно тяжелеет, рывками заполняя лёгкие, а тремор рук усиливается на вбросе химии в мозг. Бомгю отстраняется с тихим сдержанным мычанием, облизывая губы, тянется к шкафчикам и наспех с грохотом содержимое вытаскивает. Вываливает небрежно на простыни, чтобы вернуться к такому манящему блаженному ангелочку под ним и заткнуть рот своим языком, с упоением глотать вздохи. Хюнин наблюдает за сорвавшимся с цепей Бомгю с приподнятой бровью; тот роняет содержимое ящика на пол, вызывая едва заметную тень ухмылки.       «Хён, ты… обезумел?»       Ладони Бомгю с нажимом плетутся ниже, пробираясь между матрасом и телом Хюнина, чтобы широко развести пальцы и бесконтрольно сжать мягкую плоть задницы. Тишину так охуенно заполняют обоюдные приглушённые полустоны, шелест одежды и влажные причмокивания, особенно громкие, когда Бомгю посасывает чужой язык, выпуская нехотя, чтобы вновь утянуть в поцелуй.       Беспорядочно, мокро, бездумно. Они пачкают друг друга слюной, притираясь членами через ткань. Бомгю что?       «Бом-гю-здесь-нет. Зато есть я!»       Губы Хюнина ловят чужие, размыкаясь, пропускают язык, сплетаясь с ним собственным. Привкус Бомгю ощущается вмазано, сладостно, карамельно — Хюнин урчит от удовольствия и блажи прямо в поцелуй, вылизывая его рот, ледяными пальцами ладоней впивается в шею Бомгю и сжимает, притягивая ближе к себе.       И только грубое, бесконтрольно-конвульсивное сжатие ягодиц из глотки треск хрипа срывает до прогиба в пояснице.       Хо-ро-шо.       Тонкие пальцы Бомгю вслепую проходятся по нижней кромке белья, чувствуя, как распадается тело Хюнина, пробираются под неё и притираются к сжатой дырке, надавливая дразняще. Бомгю продолжает свободной рукой сжимать задницу и отводит одну ягодицу в сторону.       — Хён… — разливисто поскуливает Хюнин и брови сводит к переносице, млея от мучительно сладострастных касаний к его вечно растраханной дырке. И едва не плаксивый голос срывается, в своём нарко-карамельном наслаждении путаясь.       «Господи, хён, не мучай меня. Просто трахни. Трахни меня, Бомгю-хён».       Бомгю не думает — движется на сучьих инстинктах, рассеивается, сплетается с илом, мажет раскрытыми губами по щеке, лижет шею, кончиком ощущая толчки крови по тонким стенкам под кожей. Горячее дыхание касается раскрасневшегося ушка, которое Бомгю также сладко лижет, сглатывая сгустки слов-предупреждений. Череп заплывает изнутри илистой дрянью, и одно единственное ярко-красное табло барахтается на поверхности, постепенно уходя вниз.       «Порезы».       — Хюнин-и, — шепчет он, подцепляя пальцами резинку чужой домашней шмотки, отводит и медленно, мучительно медленно тянет вниз. — Если увидишь что-нибудь… игнорируй. Ладушки?       Такое тупое, бесполезное предостережение, которое любого человека соблазнило бы сделать именно то, что запретили; заставило бы намеренно выискивать сам предмет «тайны». Бомгю отклоняется, садясь на пятки, сдирает ненужную тряпку с чужих длинных бледных ножек и дёргает за ладошки на себя. Всё ненужное тряпьё…       «Должно пойти нахуй! Бомгю… Раздевай эту маленькую шлюшку. У вас впереди сто-о-о-о-лько времени!»       Хюнин слушает Бомгю сквозь толщу шумового давления в ушах от колесящего по венам ЛСД. Под дымкой цветастой чужие слова протекают сквозь пальцы дрожащих ладоней, пробитых вожделением и эйфорией. Похуй, что он там видит или не видит. Он чувствует — этого достаточно.       — Похуй, хё-ё-н, просто сними тряпьё и не скули лишнее… — вмазано хихикает Хюнин, уплывающий расфокус взора пытаясь удержать на таком желанном силуэте перед собой.       Бомгю оставляет на распалённом, пластично перед ним гнущимся тельце лишь этот цветастый летящий халатик, толкает обратно на простыни и жмётся сверху. Кусает шею, вслепую выдавливая на пах Хюнина смазку густо, так, что она стекает обильно вниз к межягодичной ложбинке, к которой тянутся пальчики дрожащие. Прохлада касается налившейся плоти, разгорячённой жаром набухших, плетущихся меж собой венок от самого основания. Хюнин непроизвольно сжимает между собственных колен талию Бомгю до дрожи от перенапряжения мышц, ослабевших от блядского желания получить больше. Глотку спазмирует всхлип приторный, когда вязкая, обильная и леденящая в сравнении градусов капля смазки касается чувствительно цветущей возбуждением головки члена. Она так мучительно стягивает, кутает, вынуждает дёрнуться и податься тазом вверх в пустоту в нетерпении.       Гладят, притираются и бесцеремонно двумя пальцами толкаются до костяшек на пробу. Смешок срывается с губ хрипло, перетекая в довольное мычание.       — Хюни-и-и-и-н… Ты вообще отдыхаешь от членов, м?       — Ёб твою мать… — шипит Хюнин, поджимая плечи и хмурясь, пока некогда сжатое колечко мышц принимает в себя длинные пальцы с пошлым хлюпом искусственной смазки. — Я-я… М… Отдыхаю, когда сам насаживаю или отсасываю, х-хах-хах…       Кисти Хюнина в агонии елозят по оголённой груди, обводят её контур и лестницу рёбер до мурашек, отодвигая края халата пошире в стороны. Бл-я-я-ядство. Хочется быть отраханным, вмазанным, осквернённым, уничтоженным. Особенно кем-то вроде…       Бомгю-хёна. Казалось бы, неприступного, непорочного. Закрыто невинного. Сдер-жан-но-го?       — М-х… Золушка нашего хёна такая… Развратная… — лепечет Хюнин, на каждом толчке глаза закатывая вновь и вновь, каждым миллиметром сжатых стеночек ощущая, как плавно и безжалостно одновременно Бомгю растягивает, притирается фалангами к распаляющейся влагой слизистой.       — Золушка нашего хёна просто в депрессии, а по сути своей сука та ещё, — растягивает слова Бомгю, чередуя с коротким мычанием от того, что видит, слышит и чувствует. От того, как распластывается перед ним Хюнин; от того, как он дышит, скулит, просит, торопит; от того, как он податливо разводит ноги и гнётся навстречу. Как жарко внутри его холодного тельца. — Если бы моя жизнь принадлежала мне…       К двум пальцам прибавляется третий. Бомгю загоняет их разом поглубже, упиваясь симфонией влажных ритмичных толчков и сладкой болтовнёй своего донсэна. Продолжая растягивать виляющий зад, он снова нависает над ангелочком, склоняется к его уху.       — Я был бы тварью, которой меня породили. — Свободная рука укладывается на тонкую шею, сдавливая слабо лишь для того, чтобы повернуть к себе и накрыть алые, припухшие от терзаний губы. Бомгю проталкивается меж них языком, одновременно с этим засаживая четвёртый палец.       Хюнин едва заметно улыбается в поцелуй, языком по губам Бомгю проходясь поочерёдно. Сладкий вкус сказанных слов ведёт голову кругом, и Хюнин жмётся чуть ближе, прогибаясь и хрипя от растяжки его вроде привыкшей к этому процессу шлюшьей дырки. Предплечья закидываются на чужие угловатые от изнеможения плечи, скрещиваясь на уровне затылка Бомгю и подталкивая всё ближе, хотя ближе уже некуда.       Бомгю хочется поглотить. Облизать. Вылизать. Отсосать.       Кисти виснут на скрещённых запястьях какое-то время, пока поясница с хрустом прогибается, в унисон толчкам потирая ягодицы о простыни. Бёдра разъезжаются рефлекторно, желая принять в блядски сжимающееся колечко больше, глубже, и от этого желания позвонки подрагивают судорожно.       — Я всё же… Всё же думаю, что… — шепчет в полубреду Хюнин, — наш Бомгю-х-хён маленькая сучка. Нераскрытая. Интересно… насколько глу-бо-кий? Бомгю-хён…       Слова несвязные потоком слетают друг за другом. Разврат горит в глазах Хюнина, пеленой слёз блядских кутая радужку. Щёки розовеют на фоне бледного шёлка и выбеленных прядей, к ним липнущих.       — Золушка… М-м-х, он так идеально подобрал. — Хюнин затыкается на одном из резких толчков сложенных воедино четырёх пальчиков, вздрагивая всем телом. — Блят-ть… Идеально… подобрал прозвище. Так много про него… говорю…       «Почему… Ты так напоминаешь мне хёна?»       «Насколько глубокий твой Бомгю-хён? О, Хюнин-и… Ты даже не представляешь, сколько дряни в себе копит эта сука. Одно лишь милосердие, сострадание и боль держат его на счету хороших людей. Точнее… Теперь. А вот раньше… Ра-а-а-а-ньше… Когда юное сердце разрывало на ошмётки плоти звериной пастью… Твой Бомгю-хён возвращал всё вдвойне тем, кто попадался под руку, будучи слабее».       Бомгю сдержанно усмехнулся, наблюдая за Чиён, что выпускала густой дым с тонких аккуратных губ в морозный воздух.       — Нет, зай, это было жёстко даже для меня. Ты слишком грубо с ней поступил. — Её задумчивое лицо скривилось в сожалении, как и у всех остальных, кто узнал о том, что произошло. — Ты мог бы отказать ей более гуманно.       — Как ещё с ней по-другому нужно было обойтись? Эта тупая блядь не понимала моих простыней буквенных и всё ныла, ныла, ныла… Она странная и мерзкая. Ещё и уёбище на лицо. Да и мне, если честно, невероятно поебать на то, как она себя чувствует. Я честно ей сказал: весь фарс был от скуки.       Бомгю срывал по лепестку с сорнякового цветочка, выбрасывая их на мокрый асфальт. В мертвенной зимней тишине их скромного райончика время будто бы замерло. Лишь шелест курток звучал, перебивая треск табака в тонкой скрутке.       — Это неправильно. Так нельзя.       На что он лишь хмыкнул, стервозно скалясь:       — Не ебёт. С отсталыми только так.       — Вы оба пиздите про друг друга по-сто-ян-но. Жалеете, опекаете, но нихуя… — Бомгю с тихим мычанием вытаскивает из дырки перепачканные пальцы, обтирает о собственные штаны и бездумно, просто так, на всякий шлёпает дрожащее бедро, припечатывая руку, сжимая мягкую плоть, — не делаете.       Рука дрожаще тянется к фольгированным квадратикам, отрывает один и бросает возле ног. Бомгю отползает от Хюнина, падает задницей на матрас и стягивает вместе с бельём спортивки, стискивая зубы от боли, когда плотная резинка проходится по свежим полосам.       — Я был бы рад стать этой ебучей «Золушкой», но что-то я пока на стадии раба вселенной, над которым измываются, азартно прикидывая, на сколько меня хватит, — хрипит он, задирая футболку и прижимая её подбородком к груди. Шелест рвущейся упаковки и натягивающейся резинки на член отдаются глухо, сквозь толщу, но он утопает в другой — вязкой и грязной, устраиваясь меж разведённых ножек.       Хочется трахать и смотреть на искажённое эйфорией лицо, кусая, целуя, вылизывая, прижимаясь грудью к груди.       Ладонь сжимает бок где-то в районе подвздошной косточки, пока свободная приставляет налитую головку члена к раскрасневшемуся колечку, притираясь дразняще. Чёрная футболка завесой спадает вниз к бёдрам, делая всю картину блядской и небрежной, низменно-сладкой.       Хюнин задорно посмеивается: слова Бомгю его веселят.       — Да я ебал в рот опекать эту шлюху. Хотя по факту так и получается, просто ебу её в рот, а… — вещает Хюнин расслабленно и тленно, улыбаясь с блеском слюны на губах, когда пальцы покидают его сжимающееся от пустоты лоно. — Заебал печься обо мне, пока сам дохнет, как сучка.       Грустно, конечно, Хюнину было. Грустно. Но…       — Сучке сучья смерть. А я должен развлекаться, пока могу, даже таким способом. В нашем мире твари выживают, поэтому я побуду тварью, пусть даже пользуясь своим хёном. Кто и что мне сделает, если он не против? А он хотя бы ощутит себя н-у-ж-н-ы-м.       Хюнин вновь заливается истерическим смехом — теряет себя с каждой секундой.       Говорит Л-С-Д. От Хюнина здесь только хрупкие узелки слёзок, плетёные по щекам в немом, прямом несогласии. Так нельзя. Но если… Или можно? Или нельзя? Ха-хах. Кого и что ебёт, правда же?       Хюнин встряхивает головой из стороны в сторону, по-блядски прыская усмешкой и зачёсывая волосы со лба пальцами назад. Он в предвкушении; взгляд мажет по сексуально вьющемуся телу перед ним. Грязно, совсем не так, как снимают в порнофильмах. Просто, без нежных и аккуратных прелюдий, его хён опускается на колени перед греховностью со всеми остальными, порог хаты пересекающими.       — Тебя пожалеть или отъебать, как суку? — Оскал светится в неоне, полосуя благородное личико. Член без предупреждения плавно проталкивается в жаркое лоно до основания. Бомгю замирает, сжимая бесконтрольно талию Хюнина, закидывает голову назад с дрожащим выдохом, близким по тональности к стону.       Хюнин затыкаются, давясь вдохом рваным, когда головка в латексе касается входа и жмётся толчком неосторожным, но таким соблазняющим и мерзотным. Ладони сами тянутся к чужим коленям под собственными бёдрами, сжимают кожу и оглаживают кончиками пальцев шрамы, зажившие без особого внимания.       «Тебя пожалеть или отъебать, как суку?»       На вопрос ответа не следует, потому что тело прогибается с прерывистым полустоном. Короткие ногти впиваются в кожу на груди под халатом, царапая вдоль контуров рёбер от грудины, пока мышцы живота напряжённо впадают в дрожь от наслаждения.       «Ты знаешь ответ, хён?»       «Да я ебал в рот опекать эту шлюху. Хотя по факту так и получается, просто ебу её в рот. Заебал печься обо мне, пока сам дохнет, как сучка. Сучке сучья смерть. А я должен развлекаться, пока могу, даже таким способом. В нашем мире твари выживают, поэтому я побуду тварью, пусть даже пользуясь своим хёном. Кто и что мне сделает, если он не против? А он хотя бы ощутит себя нужным».       «Хюнин… Зря ты такие вещи говоришь своему второму дражайшему хёну. Хотя… Тебе-то глубоко плевать, что прискорбно. Я вот, например, издеваюсь только над Бомгю, мне лишь его и не жалко среди всех. А ты… Ты используешь другого как ресурс. Какие бы между вами взаимоотношения ни были, я… Мы считаем, что ты… Мразь!»       Бомгю глотает ком тошноты в горле. Омерзительно такое слышать. Но он пришёл потрахаться, и много. И он потрахается — много. Разве он может повлиять на чужое мнение и решение? Нет смысла. Поэтому можно просто поюзать шлюшку, готовую на всё прямо сейчас. Юзать потом снова и снова, когда ему захочется. С Ёнджуном так не хочется. Его и так все, кому ни попадя, используют как расходник, так пусть хотя бы один человек в его окружении отнесётся к нему по-человечески.       «При воздержании от выбора право передаётся вышестоящим уполномоченным».       Вышестоящему уполномоченному, что подхватывает разведённые ножки под коленками, сжимая до побеления кончиков пальцев, разводит их пошире и грубо, небрежно толкается до основания, выдыхая тихий стон. Под ним паскудный ангелочек жадно принимает всё, что Бомгю ему даёт, хочет, просит, требует. Бомгю его по доброте душевной обеспечит всем с излишком.       — Инте…ресно, Хюни…н-и… — Бомгю бьётся яйцами о чужой зад, пачкая их смазкой, ритмично засаживая. Он тянет воздух шумно сквозь зубы, упоённо постанывая от ощущения узкой дырки, обволакивающей его член плотно, жадно. — Когда ты… трезвый… Ты пла…чешь по… ночам? Тебе… больно? — Оскал режет лицо, искажённое блаженно, покрытое тонкой-тонкой плёнкой испарины поверх раскрасневшихся щёк и губ.       Бомгю замедляется, двигает бёдрами плавно, медленно, отпуская подрагивающие от напряжения коленки, что падают бренно на простыни. Ладони с нажимом проходятся по животу выше, огибая расцарапанную грудь, и смыкаются неощутимо, слабо вокруг шеи. Бомгю склоняется над Хюнином, сохраняя чёткость темпа, и смотрит, внимает эмоциям на чужом лице.       — Я надеюсь, что тебе больно. Можешь… развлекаться сколько угодно, но… — слова прерываются дрожащим, рваным вздохом с распахнутых губ, — помни о том… что глубокими ночами… кошмары терзают особенно… без-жа-лост-но.       Хюнин губы распухшие и поблёскивающие влагой распахивает, в спине прогибаясь до хруста и перепачканными липкой плёнкой смазки ягодицами проезжаясь по простыни под собой. В глазах искры переливаются воедино в блядскую палитру, перемешиваясь между собой яркими акриловыми стёклышками. Ноги охотно и податливо шире разводятся, желая в пульсирующую от растяжения и трения дырочку получить больше. Грубее. Глубже.       «Плачешь… по ночам?..»       Тело цепенеет в моменте, его прошибает по скользкой от испарины коже разрядом электрического тока. Секундно. До единично мелькнувшей на лице эмоции пустоты и отчаяния. Но толчки заглушают любое проявление чувств в унисон тлеющим в венах испарениям эйфории. И губы трогают алые брызги циничной улыбки, пока плечи трепещут в беззвучном смехе.       — М-м-х…       Прохладные мокрые фаланги пробегаются по телу, дрожью кольцуя шею до придыхания прерывистого и учащённого. Грудная клетка спазмируется, западая от удовольствия и блядской тяги снова насадиться глубже и резче, чтобы получить и заглотить в себя больше прямо сейчас, — и это всё, что томится в жидкостном содержимом пропитанного наркотой мозга Хюнина.       — Без-жа-лост-но, — передразнивает Хюнин в открытую, развязно выталкивая блядские слоги языком меж растянутых в тошнотворной лыбе губ. И его так забавляет этот темп их совместного стечения, что ладонь непроизвольно обхватывает ноющий член и тут же надрачивает в ускоренном темпе, пока взгляд перед собой неотрывно пытается что-то рассмотреть сквозь сетчатую пелену трипа.       Бомгю прыскает от смеха, вовсе останавливается, восстанавливая сбитое дыхание до ряби перед глазами, выходит из размазанного тела и хлопает ладонью по влажному бедру. Не хочется, чтобы маленькая дрянь так легко получала удовольствие.       — Давай, детка. Меняемся. — Бомгю опирается на дрожащие руки и падает на матрас с грудным стоном облегчения. Упругая мягкость под спиной заставляет мурашки пробежать волной по телу. Он подтягивает ноги, согнув их в коленях, и тянет на себя Хюнина, усаживая его влажной задницей на свой живот.       Рука обхватывает талию, придерживая, пока свободная направляет член в сжимающуюся рефлекторно дырку, смещается на бёдра, надавливая, заставляя насадиться на всю длину одним резким движением. Бомгю затылком давит, трётся о подушки под головой и стонет довольно, превышая привычно бархатную, низкую тональность. Ладони инстинктивно и бездумно перемещаются к мягкой заднице, сжимают, давят ниже.       — Какая же ты… Сука… — Бомгю взгляд переводит на румяное личико, растягивая губы в широкой улыбке, и оставляет звонкий шлепок на бледной ягодице, царапая ногтями нежную кожу. — Следующий раунд — твоя очередь.       Хюнин улыбки не теряет, тут же переползает на Бомгю сверху, словно голодная псина заскакивая сверху на него и ладонями огибая хрупкие плечи. Жадно. Горячо. Выпирающие рельефы суставов и ключиц ощущаются под фалангами длинных пальцев, изучающе оглаживающих каждую мелкую деталь за секунду, что кажется вечностью под крышей вещества. Вместо собственной.       Влажная кожа смесью жидкого хрусталя испарины и смазки липнет к чужой терпко, пока ягодицы вновь разводятся и насаживаются на твёрдую плоть до основания. В глотке жжёт одновременно от боли и блаженства, а тело прогибается в блядском упоре на ладони, одна из которых всё же пачкает футболку Бомгю естественной смазкой с члена. Кончики пальцев дрожат от дурного кайфа, а следующий шлепок, взявшийся из ниоткуда, выдёргивает из гортани удушливый всхлип.       Хрип рвётся из глотки Бомгю. Под веками покадрово мельтешат в перспективе реалистичные картинки его самого, подставляющего зад мрази вроде его милого донсэна.       — Хюнин Кай… Сука. Сука. Бля-я-ядская сука… — выстанывает Хюнин, подмахивая ягодицами и медленно начиная заученную траекторию движения — вверх-вниз. Плавно прерывается на основании и в пояснице поднимается вновь. Колечко мышц рефлекторно сжимается и разжимается, принимая в себя член, пока глаза закатываются, а сжатые губы глушат сучьи стоны.       Собственный член изнывает, сочась обилием сока вязкими каплями и окропляя оголившийся низ живота Бомгю, бьёт по украшению в пупке, искрящимся солоноватым блеском теряясь вдоль дорожки волос где-то на уровне лобка.       — М-м-м… Трезвость идёт нахуй… Хё-ён. Так, — усмехается Хюнин, давясь густым обилием слюны, что стекает по подбородку, — так ох-хуенно…       — Попизди мне, — хрипло стонет Бомгю, ноет, кусает губы и голову склоняет набок, ощущая капающее удовольствие грязными разводами под невольно сомкнутыми веками. Но он их всё равно распахивает, потому что хочется смотреть, внимать, запоминать, каково это — когда на тебе скачет бесконечно голодная, вмазанная шлюха. — Давай порезче, блять, киса. Иди сюда.       Ладонь вплетается в выбеленный шёлк, сдавливая в кулаке пряди, и тянет к себе вниз, заставляя прижаться грудью к собственной. Вторая ладонь продолжает проминать задницу поверх алеющего отпечатка, направлять так, чтобы бёдра приподнимались в прогибе. Ни одно порно не сравнится с тонкой талией и сочными бёдрами в силуэте песочных часов, движущихся лишь ради того, чтобы насадиться поглубже.       Снова слышится оглушительный шлепок, жёстче, чем первый, и он дополняется резким глубоким толчком бёдер вверх навстречу виляющим. Бомгю ритмично засаживает, вдалбливается, продолжая давить на затылок, пряча чужое лицо в изгибе собственной шеи. Глаза закатываются, пока с губ рвутся сиплые, сдавленные стоны и мычание. Бомгю поворачивается к Хюнину, прижимаясь к виску щекой, вдыхает сладкий аромат тела, волос, пропитанных дымом благовоний.       Хюнин жмётся к Бомгю в прогибе, притираясь грудной клеткой, пытаясь сомкнуться воедино. Головкой тесного члена стукается о кожу v-образного напряжённого рельефа под выпирающей аркой рёбер. До всхлипа закатистого, до стона хриплого. Запах Бомгю забивается в лёгкие, пока нос тычется в изгиб шеи, иногда перекрывая поток воздуха. И Хюнин точно хочет задушиться своим таким очаровательным хёном прямо здесь и сейчас.       Поэтому на каждом новом толчке и шлепке сучка-Хюнин жалобно скулит, не пытаясь избежать инициативы «сверху» — только поддаётся, выгибаясь сильнее, до треска в позвонках. Хнычет, как блядская шлюха со страниц порнушной манги с хорошо вырисованным ахэгао. Дрожь дерёт дополнительно, потряхивая, пронизывая всё тело лёгкими спазмами.       Губы Бомгю распахиваются, язык широко лижет сладостно-солоноватую кожу шеи Хюнина, посасывая её безвольно — на поводу инстинктов, словно животное, пытающееся выпустить блядскую агонию наружу.       И член Хюнина разряжается тонкой струйкой, заливает край задравшейся футболки Бомгю и гладкий торс, по-шлюшьи пачкая без попытки сдержаться. Хюнин и без того может кончить под нарко-трипом в омуте своих фантазий в одиночку, просто лёжа на матрасе с разведёнными в сторону ножками, а здесь…       «Блядский рай».       Поэтому с распахнутых губ льётся стон на выдохе в высокой тональности, перетекающий в измученное блаженством мычание.       Чужой оргазм для Бомгю чисто на психологическом уровне ощущается крышесноснее, чем собственный. Это блажь — заставить кого-то кончить, да ещё и так сладко. Глаза закатываются.       Бомгю кусает губы, сжимает непроизвольно ягодицу и приподнимает её с члена, позволяя Хюнину осесть на свой живот. Ладонь выпутывается из волос, самозабвенно поглаживает размякшее тело, лапая вседозволенно, наслаждаясь мягкостью вслепую. Веки прикрыты, грудная клетка вздымается учащённо. Собственный далёкий, недостигнутый оргазм стягивает низ живота болезненно, но так охуенно.       Бомгю пальцами цепляет Хюнина за подбородок, утягивает в мокрый, развязный поцелуй; вылизывает рот, кусается, посасывает губы, сплетается языками под собственное блаженное мычание.       — Шлюшка-донсэн доволен? — хрипло шепчет Бомгю в губы, вновь проталкиваясь языком меж них, возвращает дрожащие руки обратно на покрасневший зад, сжимая, прижимает бёдра к себе, заставляя притереться членом к замаранному спермой и смазкой животу. Знает, что острые уголки кристаллика в украшении царапают чувствительную головку.       Голосовые связки жжёт послеоргазмное содрогание, когда Хюнин подавляет в себе рвущийся наружу жалостливый скулёж и испарину с грудной клетки смазывает о чужую. Губы вспухшие размыкаются с блеском влажной поволоки в поцелуе, толкаются языком в ротик Бомгю с постаныванием хрупким, поверхностным, переходящим на более высокие децибелы от трения головки о жёсткое фигурное украшение.       Хюнин перебивает шёпот Бомгю, сцеловывая каждое новое слово размазанно, языком обводит искусно контур налитых сладкой краской губ и в самозабвенном удовольствии прилизывается к их уголку изогнутому.       — М-м-м, ну, не совсем… — игриво лепечет Хюнин, прикусывая кончик язычка и усмехаясь.       Тельце дрожащее выгибается от блядского изнеможения. Чужие ладони на ягодицах сносят крышу, и Хюнин уже сейчас готов кончить повторно совершенно бесстыдно, не пытаясь скрыть влечение, перерастающее в бесконтрольно блядушную грязь.       Ладони плавно скользят с живописных плеч на грудь, колени перемещаются ниже медленно, бёдра разводятся шире для удобства, таз приподнимается до прогиба над телом Бомгю. Хюнин довольно урчит, заглядывая в глаза выше своими, заплывшими внеземной пеленой. Растекается в улыбке недвусмысленной, облизывая губы, пока и без того влажная от перевозбуждения кисть кольцует член Бомгю судорожной дрожью пальцев у самого основания. Презерватив с него слетает одним плавным движением с характерным хлюпающим звуком скопившегося под латексом предэякулята.       — Шлюшка ещё недостаточно довольна, хён… Придётся ещё немного развлечься. — Оскал ухмылки на губах режет, словно сталь, даже самого Хюнина до приятного жара за грудиной в предвкушении. Поэтому он в нетерпении склоняется, чтобы широким мазком языка собрать естественно томящийся глиттер с набухшей головки, кончиком толкаясь под крайнюю плоть круговым движением.       Бомгю готов скулить от вида такого гибкого, гнущегося намеренно и демонстративно тельца прямо у его ног. И слюна с чужих губ едва ли не течёт ручьём лишь от одного желания отсосать. Грудина вибрирует низким жалостливым мычанием, истерзанные лепестки на заалевшем лице распахиваются в немом предвкушении, пока в глотке поперёк встаёт убойный коктейль эмоций, рвущихся наружу — от восторга до плача от того, как хорошо.       Пальцы, скованные тремором, тянутся к растрёпанной макушке, вплетаются, поглаживают подушечками взмокшие корни в молчаливой благодарности и поощрении; заправляют спадающие вниз пряди за ушки. Нервные окончания во всём теле скрипят белым шумом, рябью кислотной от того, насколько превышен лимит. Ещё никогда не хотелось…       Секса настолько силь-но.       — Да ты ж моя радость. — Усмешка режет залитое блажью лицо, но быстро исчезает, стоит умелому языку коснуться алой изнывающей головки. Бомгю роняет затылок на подушки, задыхаясь рваным вздохом. Брови сведены к переносице, ресницы трепещут хрупко, а тело гнётся, желая получить больше.       Так долго сдерживаемый скулёж, сдавленное гнусавое нытьё разбивают тишину, заставляя мурашки пробежаться вдоль позвонков. Бомгю ещё никогда не слышал подобных сучьих, грязных звуков от самого себя. И тело ещё никогда не выгибалось так отчаянно, разбитое дрожью от наслаждения и перевозбуждения, желающее словить крышесносный оргазм.       У него всегда была хилая выдержка, а он сам всегда знал, что его несложно заставить ныть.       Влажный и жаркий рот опускается на член, втягивая, отсасывая с таким удовольствием, словно голодал по нему вечность. Это сводит с ума до пиздецовой каши в черепной коробке, дробит кости и заставляет тихо поскуливать. Бомгю сводит бёдра инстинктивно и толкается глубже, сжимая пальцы у кончиков выбеленных волос.       — Хюни-и-и-и-н… Бля-ть. — Бомгю глотает стоны старательно, издавая лишь хрипы и сдавленные вздохи. Грязно, грязно, грязно…       Так грязно, что хорошо.       Хюнин довольно лыбится и шипит, хватаясь цепкими пальцами за бёдра Бомгю и впиваясь до побледнения верхних фаланг — крепко. Кисти напрягаются до дрожи; удовольствие смешивается с болезненным перенапряжением до скулёжа из глотки. Язык жадно ведёт вдоль набухших венок, собирая их пульсацию от кончика до самого корня, желая заглотить поглубже и больше в унисон толчкам.       Головка бьёт по слизистой; Хюнин игнорирует привычно притупленные рвотные позывы: всегда был падким на оральные ласки и никогда себе в них не отказывал, по-шлюшьи ползая на коленочках и выпрашивая дать ещё и «побольше». Поэтому сейчас едва не давится с характерным хрипловатым мычанием на вдохе-выдохе, глаза закатывая и вздрагивая. Но Хюнин посасывает, словно леденец, гладкую головку, млея от солоноватого привкуса и вязкости; лишь на мгновение отрывается от неё, чтобы оставить мокрый поцелуй на налившихся напряжением яичках Бомгю, широко пройтись по ним языком и вернуться вдоль всей длины плоти обратно к сочащемуся бутону карамели.       — Наш Бомгю-хён… Такой сладкий. — Горячий бриз льётся с губок, истекающих предэякулятом и слюной в блядском обилии. В глазах поблёскивают дьявольские цветастые кристаллики среди карей дымки. — Зря ты так о себе… Зря…       Бомгю чувствует, как бёдра, таз, спина тлеют подкожно, ноют сладко, предоргазмно. Поясница гнётся дугой, колени инстинктивно разводятся шире, норовя подтянуться выше к груди, но руки цепкие давят, не дают двинуться, и остаётся только дрожать на влажных простынях, едва ли не задыхаясь. Слишком хорошо, слишком о-ху-ен-но.       Сли-и-и-и-и-шком.       «О-ху-ен-но».       — Су-ка… Хюнин-и… — Крупная дрожь пробивает, сковывая тело томительно до сладкой боли, до хриплого поскуливания и подгибающихся пальчиков на ногах. — Киса…       Из последних сил сдерживая оргазм, трясущейся и ослабшей рукой Бомгю касается влажного лба, пытаясь оттянуть от себя, предупредить.       Не очень-то красиво кончать в рот без разрешения.       Хюнин языком и глоткой чувствует чужой пыл и блаженство, что крупными каплями смазки и твердеющего напряжения пульсируют в его активно работающем ротике. Всё тело в его руках — под ним — цепенеет в предоргазмной, сладострастной агонии; чужие глазки мокнут от накатившего в них вожделения.       Блядство.       Он не останавливается — кончиком языка наворачивает круги с нажимом по чувствительной головке и тычется в уретру, зализывая, чтобы собрать больше сладкого сиропа и заполнить себя сполна. Перед…       — Хё-ён… Не стесняйся. Побудь маленькой шлюшкой и кончи для меня, — в бархатном полустоне шепчет Хюнин и ластится к члену губами, чмокая звонко вымученную головку, пока пальцы крепко сжимают основание, поглаживая до изнеможения. — Кончи прямо в мой рот, разве это не удовлетворит тебя? Разве твоя блядская сперма не то, чем ты хотел бы заткнуть эту ёбаную сучку-донсэна?       Он посмеивается истерически вожделенно, вновь припадает губами к члену, посасывая с видом невъебически довольным и мычанием ритмичным, гортанным, пока член проскальзывает в глубь глотки по корню языка.       И Бомгю со слезами на глазах и изнеможённым стоном кончает, когда Хюнин намеренно позволяет головке упереться в нежную стенку до тех пор, пока она не изольёт из себя всё до капли. Тело дрожит в спазмах, а Бомгю хнычет, царапает собственные бёдра поверх свежих порезов, раздирает их в кровь, что в послеоргазмном трансе стекает вниз по ногам, марая живот, смешиваясь со спермой.       Когда Бомгю думал про марафон, он имел его в своём истинном значении лишь гипотетически, но по факту даже не заметил, что в комнате с Хюнином провёл сутки, прерываясь лишь на жадное заглатывание воды и периодическую нужду отлить.       С-у-т-к-и. Скажи кому-нибудь — не поверит, если…       Не упомянуть один важный нюанс — яркие кругляшки, что Хюнин толкает ему в очередном развязном поцелуе языком, после того как его дражайший хён, отходя от их первого раза, с довольной и ленивой усмешкой просит угостить ими. То, что происходило дальше, казалось Бомгю раем, пусть и последовательности событий он не помнит.       Помнит лишь одно — всепоглощающий кайф и симфонию их стонов вперемешку с истерическим гоготом в перерывах между сексом, когда они лежали, раскидав конечности друг на друга, или обжимались, лапая, кусая, вылизывая друг друга.       Фоном воет лишь одно, пытаясь перекричать:       «М-е-н-я! Да-да, Бомгю, я знаю, что тебе может слишком понравиться и ты подсядешь на них, но я хочу тебе напомнить, что, вероятно, на следующий день ты будешь снова бодр и весел, убеждённый, что тебе стало легче и наркотики тебе, в принципе, не нужны. Так что не па-а-а-а-рься. Наслаждайся, пока есть возможность. Трахайся, сосись, соси и веселись! Вот это рифма…»       Он всегда был сильнее, чем Бомгю, поэтому остаётся только довериться, даже если тот никогда не скрывал своих очень жестоких и циничных намерений касаемо его истинного «я» и тела.       — М-м-м, бляди-и-и-и-и-на Хюнин… Блять, ты можешь… полегче, а-ах? — хрипит Бомгю, прерываясь на громкие, протяжные, истинно порнушные стоны, не жалея глотки. Руки прижаты к пояснице тонкими пальцами Хюнина, пока он втрахивается в подставленный зад, заставляя своего хёна стирать кожу на груди о простыни. Щека прижата к уже насквозь мокрым наволочкам, а волосы, такие же влажные, растрёпываются по ним, прилипают к лицу и шее. Но Бомгю не чувствует ничего, кроме завышенного в своих показателях сущего, истинного, животного удовольствия.       Он даже открывает в себе новый талант — сосать, как придорожная шлюха, выпрашивая слезящимися глазками кончить в рот, на язык и на губы — трижды. Ещё одним открытием становятся его ошеломительные навыки отлизывать, ведь, судя по всему, не зря его так хвалили за красноречие все кому ни попадя: преподаватели, коллеги, руководители и даже совет директоров, на котором он впоследствии стал постоянным и очень желанным гостем.       Хюнин стискивает пальчиками простыни до треска, насаживается на язык, пытаясь получить больше, глубже, хрипло поскуливая. Вплетается в растрёпанные волосы, заводит руку назад, принуждая лизать, пока он сухо кончает под себя, пропитывая ткань снова. Она превратилась в адское месиво: слёзы, пот, кровь, сперма, приторно сладкая смазка и слюни.       В памяти мельтешат столь яркие кадры, что забыть их Бомгю никогда не сможет.       Вот он с упоением прыгает на члене, как заправская шалава, беспрерывно хныкая, выстанывая столь грязные, мерзкие вещи, что уши бы завяли. У него они только цветут: сам с собой в своей голове Бомгю ведёт диалоги похлеще этих. А сразу после вытрахивает из Хюнина крики, оставляя отметины на шее от своих пальцев.       А вот он снова принимает сладкое «угощение» от своего донсэна, заглатывая его пальцы, посасывая их, пока стоит перед ним на коленях зарёванный и довольный. Рассасывает таблетки и снова сосёт, стирая колени о безжалостный ко всем паркет, после чего на нём же раскладывает Хюнина и выбивает из него фальшивые мольбы остановиться, льющиеся с губ, растянутых в ядовитой усмешке.       Вечером перед рабочим днём он отпишется начальству о том, что серьёзно заболел и не сможет выйти, но обязательно постарается встать на ноги к следующей рабочей смене; а по факту снова встаёт на четвереньки перед Хюнином, позволяя выебать себя до отключки на несколько райских секунд. Проведёт так ещё сутки, под конец заснёт голым, мокрым и измазанным во всём, что было на них и в них, в обнимку с Хюнином. Отрубится до вечера, увидит столь развратные, грязные, шлюханские сны, что они отпечатаются в его сознании гравировкой.