Золушка

      Дорога до клуба всегда занимала у Ёнджуна не больше пятнадцати минут. Он доходил до него и обратно даже в состоянии глубокого нестояния, доползал окольными путями по кустам и лужам, если требовалось.              Его рабочие ночи проходили стабильно: начало в восемь вечера, окончание рабочего дня в восемь утра, но Ёнджун чаще всего не уходил домой, оставаясь в одной из VIP-комнат подвала со своим очередным клиентом. Там время для каждого, стоило пересечь порог, текло не в каноничных направлениях: приходишь, принимаешь, выпиваешь, выкуриваешь и теряешься на... Сутки? Двое?              Поэтому Ёнджун отсутствовал дома по три-четыре дня, лишь изредка возвращаясь домой хотя бы через два с начала первой смены. На первых этапах трудоустройства в восемь пятнадцать утра он уже стоял на пороге дома, заваливаясь спать устало. Сейчас же Ёнджун уходил в марафоны, начиная как раз где-то с восьми пятнадцати и заканчивал тогда, когда повезёт, нарабатывая себе зарплату и иногда забывая её на краю столиков клиентов, если она состояла из исключительно денежного эквивалента. Вся прочая сыпучая и жидкостная «валюта» уходила по карманам или в тайничок комнаты персонала мгновенно.              И в этот день, пересекая барную стойку в предвкушении очередного «принятия» на фоне произошедших событий, Ёнджун пролистывал в голове мысли о том, что вернётся минимум дня через три, планируя уйти в отрыв беспросветный.              «Эйфория. Доза. Доза. Отсос. <...>. Доза. Секс. Доза. Доза. Эйфория. Секс».              И они пролетели для него именно так. Бесконечные кадры киноленты в кресле VIP-комнаты с каким-то худощавым мальчиком, двигавшемся на Ёнджуне слишком умело и плавно до дрожи в кончиках пальцев. Оба были вмазанные, слюна текла горячей смесью по влажной, штампованной алым пигментом коже. А стоило глаза закрыть — с губ срывалось «З-о-л-у…».              Далее — мужчина, дорогой и резкий аромат которого бил в нос отрезвляюще, но руки слишком умело орудовали шприцом и расчётом дозировки для того, чтобы не подарить Ёнджуну достаточное блаженство для последующего яркого отсоса в ответ. Шершавые складочки горячей плоти на языке ощущались слишком блядски хо-ро-шо. Пиздато, исключая внезапно подключившегося к их уединению дряхлого дружка этого клиентика, решившего вздрочнуть Ёнджуну, жмясь к выставленному голому заду своей жёсткой выпирающей ширинкой. Старикан, словно на последнем издыхании, хрипел на ухо, навалившись сверху всем телом, проминая пальцами каждую деталь члена «Авеля», не забывая натирать яйца и, видимо, получая удовольствие от этого процесса до искр из глаз.              — До новых встреч, род-родные… — проговорил Ёнджун вышибалам на выходе и перевалился через порог клуба со скрипом хлопнувшей его по заднице дверцы.              Последние три дня смешались в нём самом воедино. О том, сколько и чего за это время было принято им, Ёнджун мог лишь предположить, но до этих бессмысленных размышлений дела не было. К паре принятых доз часов двенадцать назад примешался портвейн, вкинутый в себя на баре на брудершафт с очередным глуповатым нежным мальчишкой, который оказался таким девственником, что даже дрочить толком не умел. Но сосался отпадно.              Поэтому сейчас худощавый жалкий силуэт волочился в сторону дома поздним вечером, на поводу остаточной симптоматики намешанных опиоидно-синтетических коктейлей и алкоголя. Ноги бесконечно сплетало меж собой, от чего Ёнджун пару раз влетел в витрину какого-то закрывшегося цветочного, затем в бюро ритуальных услуг.              Бился в стекло, словно бабочка, сошедшая с ума. Бабочка в банке. Задыхавшаяся, тлевшая от голода и безнадёжности в муках. Желавшая умереть побыстрее. Исчезнуть.              Знакомый двор, подъезд, квартира. Родной скрип петель слегка отрезвил, но алкоголь беспощаден, хоть и действие его намного более короткое, по сравнению с чистыми, более тяжёлыми веществами.              Ёнджуну хватило сил лишь скинуть обувь, заползти в комнату, шаркая стопами по паркету, и завалиться на диван лицом вниз. Обессиленные, но такие же дрожащие ладони обмякли — одна из них свисала с края сидения поюзанной кистью.              «Золушка… Интересно, мы пересечёмся?» Интересная Золушка, от чего-то постоянно в голове всплывающая, как смс-уведомление. Наркотический приход, дисбаланс и непосильный интерес к чужой персоне.              Возможно, потому что ведёт себя иначе. Но как «иначе»?       

***

      Порно, кошмары, порно, галлюцинации, порно — а потом Бомгю просыпается, но не так, славно от комы, не так, как раньше.              Во рту настолько сухо, что можно услышать скрип слизистых и ворочание языка. Всё тело ватное и ноет так, словно его избивали всё то время, что они с Хюнином развлекались, даже если в теории они действительно не щадили друг друга от слова совсем. Глотку саднит от многочисленных отсосов, двигать всей нижней половиной косточек и мяса невыносимо больно, а кожа покрылась коркой высохшей смеси разнообразных жидкостей. Кровь на бёдрах потрескалась и осыпалась на постель. В дополнение к алым мазкам поверх и поперёк порезов и шрамов синели полосы от своих и чужих ногтей, живот, грудь и шея цвели багровеющими бутонами засосов.              Адское зрелище и неповторимый опыт.              Хюнин прилип со спины, сжимая в спазме руками талию Бомгю, уткнувшись холодным носом ему между лопаток.              Время расплылось в рамках, рассыпалось песком по ветру. Какой сегодня день, сколько сейчас времени? Он помнит лишь экран мобильного, в который пялился, размытым взглядом пытаясь искать нужные чаты и буквы на клавиатуре, чтобы написать о своём отсутствии. Как давно это было? Его уже уволили?              Бомгю расцепляет руки с большим трудом, шипя от боли, что пронизывает мышцы при малейшем движении. Ищет телефон плывущим взглядом, ползает голый по полу, параллельно сипло вдыхая спёртый воздух с зависшим тошнотворным запахом секса и двух истощённых, выжатых на максимум тел.              Никогда он не сможет передать того облегчения, которое чувствует, когда видит заветные циферки перед аббревиатурой дня недели, хотя и соображать всё ещё невероятно трудно. Хюнин предупреждал, что полноценно он отойдёт только через пару дней. Предвкушение от следующего рабочего дня копится в груди жуткой тревогой и полным отчаянием.              Будь его воля, он бы провёл в этой квартире ещё пару суток, трахаясь с обоими всё под тем же ЛСД, но…              Тельце натягивает на себя бельё и штаны, накидывает футболку. Всё делается медленно, рвано, сквозь стиснутые зубы и грудные стенания. Больно и не понятно, в приятном ли ключе или нет.              Зрение всё ещё остаточно рябит цветами, шумом, узорами, а перед глазами всё плывёт, словно наложили эффект. Бомгю ползает так ещё десять минут, заваливаясь на пол, когда силы иссякают, поднимается вновь и плетётся к двери. В гостиной обыденно темно, тихо, но силуэт, растёкшийся на диване, проглядывается чётко, столь явно, что режет внутренности, полосует нейронные связи в мозге.              «Лис вернулся домой с охоты».              Волоча стёртые, избитые колени и руки по паркету, Бомгю ползёт к своему хёну. Воспалённое сознание не может определить причину — рад ли он или всё ещё обижен, в нём нет ничего, только шум и отголоски стонов своих и чужих. Он не знает, зачем тащит своё измождённое тело к чужому такому же. Наркотик продолжает вмешиваться в умственную деятельность.              Тело Ёнджуна гибко елозит на диване, подобно змее, в попытке найти удобное положение. Рукав топа небрежно заворачивается до самого плеча, оголяя локтевой сгиб с перебитыми темными дорожками под кожей. Контура вен рельефны, огибают бледное предплечья, оплетают, пока комнатная прохлада покрывает кожу волной мурашек. Миорелаксация приходит быстро, и Ёнджун тихо хрипит, склоняясь щекой к собственному плечу и судорожно потираясь о него в умиротворении.              Чужие колени тащатся по полу, перемежаясь с пыльным скрипом паркетных половиц, раздражая и привлекая к себе внимание. Прерывистое дыхание слышится всё ближе, тяжелее, пока не обдаёт собой чувствительную кожу шеи Ёнджуна, нежит скулы, принуждая разомкнуть веки медленно.              — Лисёнок пришёл. Киданул меня, обманул и пришёл. — Голос охрип, скрипя ржавыми петлями. Бомгю жмётся с поцелуем, опираясь на дрожащие ладони, с трудом удерживая себя на четвереньках. Целует, дрожа от контраста температур, греет заледеневшие лепестки. — А я скучал вообще-то. Я так обижен на тебя, но я ждал, когда ты придёшь.              Слова льются против его воли, а неконтролируемая вмазанная улыбка расползается на лице поверх тени усталости, бессилия и очень плохого самочувствия.              «Лисёнок пришёл. Киданул меня, обманул и пришёл…»              Глаза Ёнджуна расширяются от выплеска адреналина в кровь под гнётом скрипа сладостного голоска, нежащего слух, словно бархат, и одномоментно раздирающего на части похотью в каждой ноте. Мазок поцелуя вязкого и развязного тлеет на языке сахарным осадком, и свободная ладонь автоматически ложится на плечо Бомгю, сжимая и удерживая на месте, чтобы собрать с губ как можно больше — слов, в том числе. Но…              «Золушка?»              — Зо-лу-ш-ш-ка. — Голосовые связки гнусаво вибрируют, вырисовывая эмоции полнейшей растерянности. В голове пустота, пока в грудной клетке болезненно жмёт, сердце в очередной раз пропускает удар, прямиком по голове тарабаня болезненным отголоском. — Ты… Т-ты бухой? М-м…              Тело Ёнджуна само приподнимается на скрипучем диване, пока его ладонь с плеча Бомгю скользит вверх вдоль изгиба шеи, проминая пальцами каждую мелкую текстурку, душа едва ощутимо, поднимаясь щеке. Взгляд бегло мечется по чертам лица изучающе, трепетно, обескураженно.              Всё ещё опьянённо.              Ёнджун дрожащими пальцами уже обеих ладоней поглаживает чужие скулы, слегка потряхивая самозабвенно:              — Ч-что ты… Принял? Что ты выпил?              В кровь Бомгю, всё ещё пропитанную наркотиком, что медленно по каплям вымывается, впрыскивается львиная доза трезвости от осознания — он принял и показался таким перед тем, кто так старательно пытается своим примером доказать, что этого делать не надо. Если он сейчас признаётся своему хёну, тот точно убежит. Поэтому он мотает головой судорожно, вдыхая слишком рвано.              — Не скажу… Не скажу, не скажу, не скажу-у-у… Ты… Ты перестанешь со мной разговаривать, — он тараторит, шепчет отчаянно, льнёт щекой к руке и тянется ближе. Руки сквозь адскую боль закостенелых мышцы обхватывают тощую талию, сжимают — страшно, что Ёнджун исчезнет. Бомгю утыкается лицом в грудь и закрывает глаза, мелко дрожа всем телом. — Я не скажу, нет. Ты уйдёшь, не вернёшься. Уйдёшь… А я не хочу, чтобы ты уходил! Не хочу…              Бомгю продолжает хрипеть приглушённо, сдавливая холодное тельце в руках. С каждым словом отчаяние сквозит громче, явственнее. Его ладонь по спине скользит выше, впивается пальцами в угловатое плечо.              — Всё… Всё нормально, скоро протрезвею, ты только не уходи, пожалуйста… Не уходи. — Из глаз льётся отчаяние и сожаление, страх, стыд. Он всхлипывает, прижимаясь так, словно хочет в единый монумент слиться с Ёнджуном. — Не уходи, не уходи, не уходи…              Ушатанное по большей части спиртным сознание Ёнджуна постепенно трезвеет, проясняя картинку, вырисовывающуюся перед глазами — глазами ахуевшими, широко распахнувшимися. И почему-то для Ёнджуна происходящее кажется чем-то из списка дереализационного, ненастоящего. Либо верить остаткам «живого» внутри не хочется в то, что происходит. Или, может быть, он просто сходит с ума, убеждаясь, что каждый, кто его окружал и окружает, постепенно тянется ко дну, заныривая поглубже, подальше от жестокости на берегу зловонного болота.              Оно и то лучше, чем реальность?              И тело его замирает, пропуская сердечные ритмы, слыша чужие мольбы вмазанные или вкуренные сквозь шум собственного нарко-кровотока в ушах.              «Почему удивился? Может быть, так было всегда? Сколько ты отсутствовал и… Где ты сейчас? Кто перед тобой? Запутался?»              Ёнджун подпирает себя со спины дрожащими ладонями и опускает взгляд, наблюдая за жадно жмущимся к нему телом податливым и ослабевшим, измотанным даже сквозь дымку спутанности сознания. Губы размыкаются на шумном выдохе от ослабелого, но такого болезненного сдавливания на уровне грудной клетки. Бомгю трётся, словно податливый мокрый котёнок, выискивающий ласки, урчащий себе под нос просьбы не оставлять.              — Я здесь. — Кисть дрожит, словно пробитая электрическим зарядом насквозь, зарываясь в шёлк взъерошенных волос на затылке, липнущих к влажным щекам Бомгю. Пальцы мнут их грубовато под агональным спазмом мышц. — Золушка…              — Прости-прости-прости… Прости меня, прости. — У Бомгю трезвость бьётся сквозь дрянь в крови, бьёт по глазам, заставляя их истекать прозрачным золотом. — Прости меня. Прости, я знаю, я знаю… Я знаю. Прости меня.              ЛСД мешается с болью, умножая её концентрацию. Больно, жаль, стыдно.              Стыдно-стыдно-стыдно-стыдно-стыдно.              — Лисёнок, прости. — Бомгю плачет, сжимая тонкую ткань портянки, натягивая меж ладоней, боясь расслабить их даже немного. Страшно. — Прости.              Он отлипает от чужой груди, устремляя взгляд вверх, словно вымаливает прощение ангела, исчезающего с каждым днём, но по ощущениям — с каждой секундой. Ползёт выше, перебираясь на диван, карабкаясь на колени Ёнджуна и оплетая всеми конечностями. Руки стискивают шею, повисая на ней.              Бомгю тычется носом в его шею, вдыхая запах уже привычный — адская смесь чужих парфюмов, алкоголя и веществ. Ёнджун пахнет, как куколка, что только вытащили из упаковки. Такая красивая, что страшно трогать.              — Я ждал тебя… Ждал, но ты не пришёл… Я ждал, я ждал. — Он жмётся щекой к чужой, растирая меж них собственные слёзы, что в контрасте с их холодными телами ощущаются каплями магмы. — Ёнджун, лисёнок, я ждал. Я злился, я обижался, но я ждал. Я хотел… Хотел…              Бомгю отлипает, обхватывая дрожащими крупно ладонями чужое лицо, гладит пальцами скулы, смахивает спадающие пряди, желая смотреть, смотреть и смотреть на Ёнджуна, внимать каждую деталь, пока…              Пока тот не…              — Я хотел тебя придушить, хотел накричать, хотел… Хотел… Хотел заглушить… Хотел… — Бомгю заикается, сглатывая каждое слово, звук, с трудом ворочая языком. — Хотел побыть… Хотел… Хо… Хотел.              Он срывается на громкий всхлип, судорожно вдыхая через спазм в грудине, хрипит и срывает на хныканье, как ребёнок.              Когда мягкое, почти невесомое тело взбирается на Ёнджуна в пару мгновений, не позволяя сообразить и среагировать, он безвольно заваливается обратно на диван. Руки автоматически смыкаются на чужой талии, пока на уровне шеи горячие потоки дыхания изголодавшегося с ума сводят в перебоях всхлипов болезненных, от которых душу рвёт на части. Собственные веки смыкаются, начиная гореть в уголках от копящихся горошин слёз.              — Зол-зо-лу-ш-ка… Кричи. Души… — Ёнджун прижимает к себе Бомгю, дрожа всем телом. В нос забивается знакомый аромат благовоний, исходящий от его волос, и мыслительный процесс запускается постепенно.              «Камал?..»              — Я его убью. — Язык сам выталкивает слова меж губ в полушёпоте вязком бездумно, пока Ёнджун глаза закатывает и шипит недовольно, поглаживая дрожащее, разбитое вдребезги тельце вдоль позвонков по спине. — Камал…              Пальцы нервно сминают кожу на уровне чужих рёбер, впиваясь в неё до болезненного побледнения у самых кончиков. Внезапно возникающая агрессия и желание разнести квартиру к чёртовой матери…              Без причин?              «Убей».              «Бомгю, ты сам, вообще-то, виноват. Сам пришёл, сам соблазнил, сам потрахался и сам попросил дать наркоту. Дважды. Ты са-а-а-а-м во всё ви-но-ват. А теперь скулишь, как щенок, нассавший в тапки хозяину, потому что слишком сильно ждал. Якобы. Такая же ты паскуда…»              «Да иди ты нахуй, блядь! И-д-и на-хуй! Иди нахуй, иди нахуй, иди нахуй… Ублюдок. Ты! Ты во всём виноват! Ты, блять, виноват! Ты и только ты, ты это делаешь со мной, ты хочешь меня сжить с этого света ты хочешь меня убить, ты хочешь меня разобрать на части, на кости и мясо. Ты! Ублюдок! Это ты виноват! Не я!»              — Ён-Ёнджун, прости. Прос-ти меня, умоляю. Я-я не знаю, не знаю, почему… Прос-сти, пож-пожалуйста, прости, — Бомгю сипло воет, содрогаясь в рыданиях, истерично хватая воздух ртом. Обнимает шею Ёнджуна руками сильнее, зарывается ладонью в волосы. Тело дрожит от боли, изнеможения и плача. — Мне так ст-стыдно, я так-кое у-уёбище. Прости ме-ня.              Отвращение к себе росло с тройным коэффициентом от осознания, что он всё ещё может почувствовать присохшую к коже липкость, что Ёнджун услышит от Хюнина, чем они занимались, что он сам делал, что он сам попросил. Если он услышит это от Хюнина, а не от него, это будет апогей позора.              — Ён-Ёнджун, я с-сам пошёл к… К нему, я са-м предлож-ил по-потрахаться и сам поп-попросил ЛСД… Я с-сам. Прости, прос-ти, прости мен-я, — Бомгю — Бомгю — говорил. Не приступ, не близнец. Бомгю. — И-и это я го-говорю не и-из-за истер-ики, не из-за нар-наркотика. Я бы… Я б-бы сказал те-тебе это и т-так. Прос-прости меня.              Взгляд Ёнджуна бездушно гуляет по потолку, а затем смыкает веки, нервно сглатывая ком в глотке. Тремор рук никак не унимается, как и скопившаяся в груди агрессия. Ёнджун старательно сглатывает её вновь и вновь, ощущая себя тряпичной куколкой, забитой ватой до разрыва швов. Но в его случае материалом изготовления служил белоснежный фарфор с вырисованными чертами, схожими с человеческими, но и он вот-вот готов был пойти трещинами по всей площади, выпуская наружу кровавые подтёки.              «Почему?»              — Золушка, перед кем ты извиняешься? — сквозь зубы проговаривает Ёнджун, делая акцент на каждом слове без заиканий и смазанных изъязвлений в речи. Бомгю вполне имел полное право делать всё, чего хотелось, без обязательств, являясь просто соседом в комнате рядом. В связи с чем все свои недовольства и беспокойства Ёнджуна стоило бы…              Засадить себе в задницу поглубже, спокойно отодрав по привычке.              «Ну так перед кем ты извиняешься? За наркоту и еблю? Перед кем, Золушка?»              Ёнджун зачёсывает волосы Бомгю назад, заправляя чёлку за уши и стирая тыльной стороной ладоней влагу с сияющих ею щёк. Взор снова подводит, плавя лицо зарёванное перед собой, как может, искажая, но Ёнджун прикладывает усилия, стараясь держать фокус на радужке искристой среди раскрасневшихся от слез век.              — Успокойся и не парься. Будь проще, Золушка…              Бомгю слова не кажутся спокойными, они режут его наживую похлеще его арсенала лезвий, вспарывают кожу гораздо глубже, чем он сам может себе позволить. Это не успокаивает совсем, только подкидывает керосина в объятый пожаром тёмный и дремучий лес, норовя обнажить его, оставив лишь скелеты из пепла. Параллельно вспышками искрятся все те тошнотворные слова, фразы, что Бомгю слышал от Хюнина о Ёнджуне. На каждую язвительную, едкую, грубую реплику в перерывах между сексом Бомгю хотелось проблеваться, но наркотическое опьянение глушило все чувства и ощущения, и паскудные размышления Кая влетали в одно ухо и вылетали из другого. Бомгю молчал, ожидая, когда тот переведёт тему и заткнётся.              Его обиду заглушил их разговор ещё по трезвости. Рассеял её, напомнив, что… Что Ёнджун…              «Да я ебал в рот опекать эту шлюху. Хотя по факту так и получается, просто ебу её в рот. Заебал печься обо мне, пока сам дохнет, как сучка. Сучке сучья смерть. А я должен развлекаться, пока могу, даже таким способом. В нашем мире твари выживают, поэтому я побуду тварью, пусть даже пользуясь своим хёном? Кто и что мне сделает, если он не против? А он хотя бы ощутит себя н-у-ж-н-ы-м».              Адская, далеко не физическая, истинно моральная боль пронизывает копьём ангельским, утверждая, что Бомгю — грешник.              «Если тебе так угодно думать, считать, что ты один здесь страдалец, главный преступник и грешник этого мира, заслуживающий смерти в наказание за что бы там ни было, то пожалуйста — продолжай в том же духе».              Диссоциация стелется пеленой перед глазами, отчего он резко замолкает, уставившись посеревшим взглядом в пустоту. Сознание мертво, а Бомгю остался ни с чем — не понимающий, что с ним, что происходит, почему и что он делает, что он чувствует, кто он.              Кто он? Кто из них двоих — он? Кто есть «он»? Какая концепция у личности, как… Как понять, кто ты и что ты, какой ты, зачем ты, почему ты? Что ты такое?              Ресницы его медленно размыкаются, раскрывая вновь красные, мокрые глаза. Маленькие, незаметные росинки растворяются в воздухе. Он вновь встречается взглядом с чужим напротив, смотря обречённо.              «Зачем? Зачем я это сделал? Это я сделал? Кто я? Кто «я»?»              — Ёнджун. — Голос едва слышен, протискиваясь сквозь голосовые связки лишь воздухом сдавленно. — Ёнджун, ты меня не бросишь? Скажи мне честно, прошу… Я омерзительный? Ты ненавидишь меня теперь? Я тебе противен?              Ёнджун вслушивается в слова и вопросы Бомгю, тяжело выдыхая и медленно отрицательно покачивая головой с шелестом волос на затылке об обивку диванного сидения. Он внимательно засматривается в глаза напротив, старательно фокусируя взор.              «Ты извиняешься за секс с другом перед тем, кто трахается чаще, чем дышит? Ты извиняешься за ЛСД перед тем, кто принимает изо дня в день на вену и внутрь, во все дыры?»              «Золушка… Если ты омерзителен, то что же тогда я?»              Ладонь вновь надавливает меж чужих лопаток, прижимая к себе ближе и крепче прежнего.              — Не брошу, с чего бы… С чего бы мне тебя бросать, Золушка? — Кисть осторожно выводит незамысловатые линии вдоль спины Бомгю. — С чего бы мне тебя бросать?              Ёнджун опускает взгляд в попытке заглянуть в глаза Бомгю, мажет кончиком языка вдоль контура собственных пересохших и истерзанных губ.              — Я не знаю, — Бомгю шепчет, позволяя себя прижать, обвивает шею ослабшими руками крепче и прячет лицо в изгибе плеча, что он промочил своими слезами. Вроде бы ничего не должно было измениться, но, как будто бы, когда Ёнджун дома, всё встаёт на свои места. Забавно другое — всё время, что они находятся дома одновременно, Бомгю только и делает, что липнет, липнет, липнет под самыми разными предлогами.              «Поспи со мной, можно я посплю с тобой, дай-ка я посижу с тобой, на тебе, давай поболтаем, давай обжиматься».              — Когда тебе на работу? Ты зав-завтра будешь дома? — Всхлип остаточный встревает меж слов, но Бомгю выдыхает полной грудью, пытаясь восстановить ритм дыхания.              — Нет, я завтра не работаю. — Он медленно качает головой в отрицательном жесте. Взгляд притупляется в одной рандомной точке на все том же потолке. От телодвижения незначительного солоноватая влага на шее, ключицах и взмокшей насквозь потрёпанной ткани ощущается отчётливее, щекоча подступившей комнатной прохладой по коже.              — Представляешь, кто-то оставил мне коробку конфет на столе с ублюдской подписью «улыбнись». А я выкинул бумажку и отдал конфеты стажёру своему. И начальник со своей заботой полез. На ебале было написано… Всё. Очень прозрачно, — Бомгю болтает, перебирая пальцами чужие спутанные волосы бездумно, пропускает меж них, поглаживает подушечками кожу головы, иногда спускаясь к шее и плечам, жадно внимая ощущениям тела, что он так ждал.              Хозяина тела.              — Он такой противный… Типичный… Смазливый, пресный мальчишка, хоть он и старше меня. Такой зануда, с чего-то вдруг начавший клеиться ко мне. Тошнит от него… — Бомгю жмётся ближе, даже если уже некуда, пытается раствориться в Ёнджуне, потому что зачем-то нужно, зачем-то надо. Просто хочется так провести вечность, потому что боль куда-то тонет.              Ёнджун расслабляется, не предпринимая попыток к сопротивлению, продолжая поглаживания вдоль выпирающих позвонков Бомгю бездумно и теряясь в суете бесконечной суеты собственных мыслей. Одно с другим не сходится вновь, соображать сложно без причин синтетических или опиоидных — Бомгю прилипает к нему, болтает непринуждённо о вещах несуразных, но все ещё интересных. Не хочется прерывать лепет соседа по квартире, что носом посапывает в пост-истеричной аритмии в унисон подтягивающим тонким плечикам.              Может быть, в результате трёхдневного захода в «героиновое никуда», злость в сторону Хюнина у Ёнджуна тлеет на подкорке, обрастает письменами ещё не высказанных строк в его адрес. Возможно, слишком грубых и не содержащих в себе намёка на цензуру. Подстать их истинным сущностям — иной язык ни один из них не поймёт, на ином не разговаривают. Но определённо точно хочется либо вмазать по слащавому ебалу, либо выебать в соблазнительный зад так, чтобы трахаться жалкая сучка не могла ещё о-очень долго.              «Может быть, Золушка попросила сама. Может быть, вымолила. Может быть, злилась. Может быть, жда...»              «Почему? Маленькая очаровательная Золушка… О чём она грезила в полночь? И куда сбежала? Миниатюрная кабина её кареты превратилась в телевизионный короб с теперь уже «порно-кассетой» внутри. Она распустила свои ленты для нового, более яркого фильма, наматывая все более изощренные материалы на собственную сердцевину, словно веретено. Зажёвывая».              Кабина пропахла благовониями. И волшебной феей в цветастом халатике.              Губы Ёнджуна изгибаются в полуулыбке, и ладонь плавно поглаживает Бомгю по волосам взмокшим, пока в голове прокручивается калейдоскоп откровенно смехотворного бреда пост-иронии.              «Золушка. Глупая Зо-лу-шка».              Сердце Бомгю заныло. Хочется… Хочется быть дома… Пока ещё есть время. Пока есть Ён…              Он тянется к карману спортивок, не отлипая, шарится долго, пытаясь выпутать мобильный и слепит себя, когда наконец-то находит. Может быть, он наивен и глуп, может, ЛСД было ещё большей ошибкой, чем он мог представить, может быть… Может быть…              Может быть хоть раз он наконец-то может сделать то, чего хочет сам, а не то, чего хотят от него другие — родители, коллеги, начальство, общество, мир. Может быть он очень хочет прожить хотя бы что-то хорошее и приятное? Единственное, что было таким — время с… С… С?..              Список последних звонков скуден — Чиён, Субин, Тэхён и представитель совета директоров, которому почему-то в какой-то момент Бомгю стал советником. Палец зависает, пока сомнение крутится на языке, наматывается клубом в груди. Стоит ли оно того? Не пожалеет ли он об этом? Даст ли это ему то, чего он так горячо желает и по чему так отчаянно тоскует? Но разум столь износился и устал, что решение принимается ещё задолго до того, как он открыл журнал вызовов.              Он прикладывает телефон к уху, оперевшись подбородком на плечо Ёнджуна, слушает гудки беспокойно и кусает губы. Долгие секунды тянутся невыносимо, и он дёргается, когда они прекращаются и на том конце слышится хриплый женский голос.              — Чиён, извини, не занята? — Из динамика слышится сонное отрицательное мычание. — Мне нужна справка на вчера, сегодня, завтра и следующие два дня после. Проси, что захочешь. Мне пиздец как нужно.              — Что за срочность, малыш? Убил кого что ли? — Чиён смеётся, шелестя чем-то на фоне. — Рассчитаемся потом. У меня как раз есть к тебе дельце. И к твоим водительским. Занят завтра вечерком?              — Зависит от того, чем конкретно я нужен. — Пальцы свободной руки задумчиво водят по плечу Ёнджуна под воротом кофты, выводя круги.              — На час-полтора. Мне нужны ты и твоё гробовое молчание. — Последние слова она шепчет шутливо, набрасывая тень загадочности. — Для тебя ничего серьёзного. Все расходы на мне, ты нужен лишь в роли водителя.              Сомнения у Бомгю поползи по спине склизкими путами, стягивая позвонки. Но так… Так хотелось… Хотелось…              Но она была единственным человеком, кому по силу исполнить желание Золушки. Настоящая крёстная фея, выручавшая уже который год.              Ёнджун вслушивается в диалог, до которого ему нет, наверное, дела. Каждое слово плавно накладывается поверх его собственных мыслей, перебивая их. Слова с чужих губ и скрип динамика, формирующего чужую связную речь.              Ёнджун глухо выдыхает, откидывая голову назад, будто бы в ожидании окончания диалога.              «Ты и твоё гробовое молчание».              Взор непроизвольно метнулся в сторону Бомгю. Искоса, из-под полуприкрытых век. Тон и непрямые намёки — такие знакомые, льющиеся в уши со всех сторон в райском клубе. До шевеления мелких волосков по коже, до мурашек. Паскудное ощущение.              «Почему это так заботит тебя?»              Разгорячённое тело Бомгю вновь расслабленно наваливается, кутая своим пылким трепетом, жмётся, желая получить больше тепла от того, кто его не имеет вовсе. Ёнджуну холодно — всегда. Настолько, что он почти привык и эти ощущения покалывания в кончиках пальцев до онемения подушечек уже почти не раздражали рецепторы.              Веки смыкаются сами по себе, пока Ёнджун молчаливо кивает в ответ на слова Бомгю, не принимая в расчёт услышанное ранее.              — По рукам. — Бомгю хочется верить, что Ёнджун ничего не слышал из динамика.              — Тогда до завтра. Подберёшь меня и я скажу тебе, куда ехать.              На что Бомгю мычит, тихо хрипит спасибо и сбрасывает, свесив руку с мобильным с дивана. Колено судорожно трясётся в нервозной привычке, а ком в горле мешает нормально дышать и глотать.              Ил тянет вниз всё сильнее.              «Тогда до завтра. Подберёшь меня и я скажу тебе, куда ехать».              Ёнджун не любит вникать в эти несостыковки. Ёнджун не хочет вникать. Ёнджун старается. И боится. Что бы ни выходило в результате — он никогда не мог бы на это повлиять. Если ему лгут и желают оставить его в неведении — значит, так нужно?              Ему в любом случае всё равно. На них. На их слова, ложь. На итог и на себя.              — Я завтра тоже дома, — сипло шепчет Бомгю, закрывая глаза. Страшно. Страшно, потому что единственные возможные дела, которые могли быть у подруги, — нар-ко-та. — И послезавтра, и послепослезавтра завтра я тоже… Дома.              Бомгю лежит щекой на чужом плече, обвиснув тряпочкой. Не покидает стойкое ощущение, что он слишком навязчив и пытается вмешаться в чужое пространство просто потому, что его не прогоняют. Но ему так сильно хочется, так нужно. Однажды подсев на что-то, что утоляет твою боль, ты вряд ли сможешь с этого слезть, нравится тебе оно или нет. Ты больше просто без этого не сможешь.              Наверное, он ждёт какого-то ответа от Ёнджуна. Наверное, ждёт, что тот обрадуется улыбнётся пьяно и промурчит очередную несвязную ересь, поверхностно плывущую в его сознании. Но тот почему-то лишь молча кивает. Вновь безучастно. А Бомгю после такого хочет тут же слезть, уйти, чувствуя себя прилипчивой, наивной сукой, что течёт по какому-то парнишке, которому она даже не всралась. Вот прям те самые подростковые драмы, снятые ради утешения юных умов тем, что каждый заслуживает лучшего.              Бомгю, очевидно, такой же.              Обиды его бесполезны и глупы. Даже если он сейчас покажет, что чем-то расстроен, разве будет в этом толк? Разве Ёнджуну не всё равно? Кто они друг другу? Это Бомгю прилип отчаянной псиной, а Ёнджуну в принципе плевать, кто липнет, лишь бы хорошо было. Бомгю, получается, такой же — прилип, лишь бы не быть одному, создавать видимость целостности себя и мирка вокруг, чтобы не сойти с ума.              Мерзость-мерзость-мерзость.              Он сходит с ума. Он бредит, он мечется меж своих эмоций, меж отчаяния и отрешения, меж бегства и плавящего сердце желания найти свой якорь, цепляться за него из последних сил, даже если тот мчится ко дну быстрее, чем Бомгю может плыть вслед.              — От-отдохнём, Золушка.              Ёнджун склоняет голову к плечу, чтобы взглянуть на заметно осунувшийся лик перед собой. Вымученный, изнеможденный, вероятно, отсутствием сна и сексуальной активностью. Бомгю жмётся к его груди, ключице, щекоча взлохмаченными прядями оголённую под оттянувшейся тканью кожу.              «Золушка, ты хочешь тепла? Что я могу дать тебе, Золушка?»              — Смогу тебя, — он прерывается на пару секунд, смазывая речевой поток, — расслабить, как пожелаешь…              «Это ведь всё, что я умею?»              Ёнджун прижимает Бомгю к себе ладонями, разъезжая ими по спине, к затылку, к пояснице. Отравленные алкоголем извилины, и без того искалеченные наркотой, устраивали в цепочке мыслей кровавое месиво, пуская его по всему телу в переплетении изживающих своё ветвей сосудов. Мысли убивают тело, вынуждая принимать вновь и вновь. Тело убивает мысли, не позволяя вынырнуть и коснуться света.              А есть ли он вообще и хочется ли это проверять?              — О, Господи… — Непроизвольно слетает шёпот с губ. Грудная клетка содрогается, принуждая дрогнуть и тельце, сжатое в комок, на ней. Ёнджун смыкает веки, жмурясь на секунду, и сводит брови в попытке заглушить шумовое безумие. Путаницу, которой сопротивляться сил не было совершенно. И расслабляется в моменте, сдерживая истеричный всплеск глубоко внутри, возникший из ниоткуда, подкреплённый спутанностью сознания. Хочется вынырнуть, глотнуть свежего воздуха, но на вдохе душит до сдавленного хрипа в низкий полутон.              Как будто бы сил и смысла сдерживаться, терпеть, сохранять своё достоинство у Бомгю уже нет. Нет середины между, пока нет срединного потока его сознания. Пока он болен, пока его мельтешит из стороны в сторону, ему придётся выбрать одно из двух — отстраниться или остаться с концами, выжидая тот, что будет уготован судьбой. Утонет ли он в беспокойном океане своих мыслей или сумеет выплыть на берег? Но если тонуть, то вместе, и если выползать, то вместе. Он не застрянет один, он больше не сможет один. Он придумает способ пережить оба, но он ни за что не позволит себе… Не позволит… Не… Не позволит себе…              Ну, а вариантов, в общем-то, и не много. Всего один. Один, но самый простой, надёжный и приятный.              Но выбор… Выбор был предрешён ещё с момента, когда гнусавый голос за спиной протянул его прозвище впервые, ныне звуча в стенах дряхлой хаты чаще, чем чьё-либо ещё. Золушка-Золушка-Золушка. Он скоро забудет своё имя и будет откликаться лишь на «Золушку». Он этот образ и судьбу наденет на себя и сошьёт вокруг тела, увековечив себя в нём. Ему больше нечего терять, ему больше нечего делать, его больше нигде никто и никогда не ждёт, и он больше никому не нужен. У него нет ничего, что стоило бы подумать даже единожды.              — Мне надо в душ… Пойдём… — Бомгю запинается, замирая, окунувшись вновь в толщу на длинные секунды. Думает, отчаянно сцепляет мысли, расползающиеся по углам черепной коробки. — Пойдём… Пойдём вмес… Вместе?              Ёнджун вновь кивает и приподнимается на диване, ладонью неустойчиво подпирая себя со спины. Он придерживает Бомгю свободной дрожащей кистью где-то на уровне талии, тычась в его плечо носом и вдыхая смешанный солоноватый аромат благовоний, табака и все того же жжёного воска. Ослабевшие мышцы не выдерживают нагрузок, уступая пробирающему до гостей тремору, что оказывается болезненным для обладателя. Но Ёнджун не издаёт ни звука, лишь посмотрев на Бомгю с тенью беспокойства скрытно даже для него самого мелькнувшего блеском в кольце радужки на чёртово мгновение.              Настолько незнакомое более чувство. Притуплённое. Заглушенное криками в голове и… Шумом?              — Пойдём вместе. — Ёнджун взор опускает куда-то в пол, пока они с трудом поднимаются с дивана с противным визгом несчастных пружин, что скоро продырявят обивку к чертям.              Ёнджун тянет Бомгю в сторону ванной молчаливо, на ходу абсолютно рандомные вещи из собственной кучи захватив с собой в охапку одной ладони. Что-нибудь из этого подойдёт и Бомгю — всё равно они лишь вдвоём. Бомгю за ним плетётся послушно, чувствуя облегчение. Не посмеялись, не скривились, не задумывались долго — согласились сразу, реагируя на просьбу одномоментно. Плетётся, наблюдая, подмечая, что количество вещей удвоено. Плетётся, держится за руку, боится отпустит и прикрывает за ними дверь. Наблюдает внимательно за каждым движением, вздохом, переливанием истощённых мышц под тонкой кожей, блеском шёлковых прядок в тусклом свете, едва слышимым звоном украшений в ушах.              Ванная встречает прохладой и привычной, свойственной ей сыростью. Ледяная плитка на полу, местами разбитая и квакающая не отлипшими до конца осколками, застрявшими в запылённой и заплесневелой шпаклёвке. Ёнджун бросает шмотки на стиральную машину и выпускает ладонь Бомгю из своей, чтобы скинуть с себя тряпье в виде топа, отправив его на пол бесцеремонно и более оживлённо. Озноб пробегается по худощавому и рельефному торсу, бледное полотно кожи засеивая россыпью мурашек до затвердевших сосков.              — Тебе нужна помощь? — Он оборачивается к Бомгю, демонстративно заторможенным взором окидывая его с ног до головы в знаке прямого намёка.              Бомгю наблюдает, теряется в прострации.              «Какая помощь? Что ты имеешь в виду? Нужна ли мне помощь… А ты о чём…»              Бомгю кивает, соглашаясь лишь потому, что ничего не смыслит и не понимает. Какой бы помощь ни была, вряд ли ему не понравится. Страшно лишь одно — вид его тела, на этом следы минувших суток всё ещё пестрели, вполне явно повествуя всё до деталей. Бомгю шагает к стиральной машине, оставляя на ней мобильный, трёт отёкшее лицо ладонями и встаёт перед Ёнджуном, опуская руки по швам, как куколка. Манекен, готовый ко всему, что на него нацепят и что с него стянут.              Ёнджун наблюдает за Бомгю, что выглядит перед ним совершенно потерянным, шлёпающим к стиральной машине несколько отрешённо, чтобы выложить лишнее на неё. Уголок губ едва заметно изгибается в улыбке, пока Бомгю отворачивается прежде, чем вернуться, подойти ближе, податься.              Ёнджун ловит чужой взор своим собственным, изгибая брови в немом вопросе, дрожащими пальцами подцепляя край чужой футболки и ныряя под него, чтобы тянуть домашние штаны вместе с резинкой белья вниз, а затем ладони плавно перехватывают тонкие запястья, утягивая тельце на себя, вынуждая переступить и скинуть тряпье с ног.              Ёнджун и сам делает шаг назад, вновь хватаясь за край чужой футболки, поднимая, чтобы снять её и бросить поверх ранее снятого шмотья. Ладони опускаются на тонкие плечи, пальцы судорожно обводят изгибы шеи, выпирающие мышцы, улавливают пульсации артерии под истерзанной багровыми пятнами кожей. Россыпь их расползается по всему телу, и Ёнджун застывает на месте, не по своей воле заостряя внимание на каждом. Фаланги обводят контура нескольких мазков дисперсных, переходящих в закатную синеву, что расположены под ключицами и на груди.              Губы вытягиваются в тонкую полоску нечитаемых эмоций. Ничего, чистый лист — только прочерк, пока такой же взор возвращается к растерянным глазам напротив. В собственных отчаяние? Мрак? Сожаление? Сочувствие?              Невнятная пустота и серость карих глаз, потускневших чуть больше прежнего в моменте.              — Из-ви-ни… — Ёнджун одёргивает руку, как от кипящей магмы, убирая её за спину и отшатываясь назад ещё на шаг. — Можешь пока залезать, я думаю… Да.              Пальцы касаются Бомгю так осторожно, почти невесомо, как не касался Кай, терзавший его тело все эти долгие три ночи. Извинение отголоском отражается в его собственное «Почему?».              «Почему ты извиняешься, лисёнок?»              Кожа покрывается мурашками, а тело нервно передёргивает непроизвольно, и, перебарывая жажду, Бомгю послушно шагает к ванной, плюхаясь неуклюже на дно. Из лейки с шумом рвётся поток тёплой воды, постепенно примешивающей больше горячей, который он направляет сразу на бёдра, пытаясь смыть с них всё раньше, чем Ёнджун это увидит. Стыдно до тошноты. Параллельно взгляд осматривает порезы и царапины, сложенные в клеточку алыми полосами, гладит подушечками пальцев и смывает корки крови. Удивительно, как боль, до этого ломающая всё тело, отошла в момент, когда он переключил всё своё внимание на Ёнджуна и на своё сожаление.              Машинально наощупь ладонями омывая израненную кожу, он косится на Ёнджуна, изучая тощий силуэт в полумраке, оголяющий такое же изнемождённое веществами, алкоголем и страданиями хрупкое тельце. Бабочка, чей цикл может прерваться внезапно и трагично.              Бомгю отворачивается, направляя лейку на макушку, обтекая водой полноценно. Волосы липнут противно к лицу, перекрывая взор, и он недовольно, высмаркивая затёкшие в нос капли, утирая влагу с лица вместе с прядями.              Ёнджун провожает Бомгю взглядом, испуская тихий, глубокий выдох из грудной клетки. В ней саднит болью режущей, а сердце пропускает удар в очередной раз эхом по всему телу, и картинка перед глазами съезжает в сторону, едва не роняя его на пол. Тело имеет свойство изнашиваться, даже если снаружи выглядит весьма привлекательно. И Ёнджун знает, осознаёт это, как никто иной, потому что оно нещадно болит время от времени — боли в желудке доводят до истерик и сдавленных истошных криков, до измоченных слюной рукавов в жалких попытках зажать их меж зубов, зажевать — пе-ре-тер-петь.              Жизнь невыносима. Ни морально. Ни физически.              Пальцы расстёгивают ремень на джинсах, сбрасывая их, словно змеиную кожу с гладких ног на пол. На коже полупрозрачной, белёсой — окропления пятен, мазков самых разных временных лент, накладывающихся одна на другую, где каждый засос, без зависимости от того, яркий, или тусклый, складывается в ясно читаемое созвездие:              «ᗯለю✘å».              Ёнджун небрежно сдирает с ног измятое нижнее белье, демонстрируя перепачканные ссохшейся белёсой «смешанной грязью» член и яйца, внутреннюю сторону бёдер и…              Проходит к ванне, молча засматриваясь на омывающегося Бомгю. Процентное соотношение их порочности нельзя было считать возможным в целом. Ёнджун многого не понимал в Золушке.              «Почему ты здесь? Почему ты со мной? Тебе не противно? Тебя совсем ничего не смущает… Золушка? Золушка?»              Он медленно перекидывает ногу через бортик, забираясь напротив и усаживаясь. Потоки ручейков стекают по телу Бомгю, омывая лишь стопы, ягодицы, пока Ёнджун приобнимает себя за колени, наблюдая за кинолентой напротив ошеломлённо. Потрясённо. Заворожённо.              «Зо-лу-ш-ка?»              Бомгю смотрит просто — чисто, прозрачно, умиротворённо. Смотрит в глаза непрерывно, лишь медленно моргая. Рука направляет поток воды на Ёнджуна, свободной задёргивая штору, чтобы тепло не расползалось по комнате. Он изворачивается в узком пространстве, прижимаясь спиной к бортику у стены, тянет к себе Ёнджуна в то же положение и омывает их обоих тёплыми струями, приложившись затылком о стенку в долгожданном блаженном покое и единении, каким бы контекстом оно ни было обёрнуто.              Кожа жмётся к коже вплотную, коленка к коленке. Обнажённые, неприкрытые, оба измаранные, изувеченные, помеченные одним и тем же образом, почерком, смыслом. Все следы несут в себе одинаковое содержание и предысторию.              Взгляд Бомгю скользит по телу рядом, осматривает внимательно, детально, запоминает зачем-то, а после поворачивается к Ёнджуну и смотрит на его лицо сквозь полуприкрытые веки. По изогнутой шее текут ощутимо капли, щекоча, но он продолжает пялиться, утопать в чужом образе, разглядывая словно бы в первый раз.              — Ты красивый.              Губ Ёнджуна невесомо касается тень улыбки. От Бомгю эта фраза звучит мягко, размазанно, неоднозначно. Приятно. Несмотря на то, что он слышал эту фразу за время своего опыта работы достаточно количество раз.              — Спасибо, Золушка, — звучит отчасти застенчиво, но губы все же расползаются в улыбку вмазанную, влажную.              Ладонь мокрая опускаются на чужое колено, поглаживая большим пальцем без двойного дна в жесте, а затем Ёнджун склоняется к ней, сгибаясь и чмокая едва ощутимо на губах и коже одновременно.              С губ Бомгю слетает глухой смешок. «Что за нежность…» — проносится в опустевшей голове. Он прикрывает глаза, приподняв подбородок, медленно дышит и машинально двигает кистью, стараясь поливать их обоих, согревая от кафельной прохлады.              Спокойно. Чисто.              Веки Бомгю приоткрываются, позволяя замыленным взглядом упереться в полупрозрачную шторку, подсвеченную лампочкой. Подранная, старая, воняющая тухлой водой. Прям как вся эта квартира и жильцы в ней. Но был в этом свой шарм — во всём этом мраке, грязи и затхлости контрасты и границы стираются, размывая чувство инородности в этом мире, словно бы ты ему не принадлежишь и лишний, как пятно на белой футболке спереди на самом видном месте.              — Опьянение любого типа — наркотик, алкоголь и прочее — не меняют сознание, даже если кажется обратное, — Бомгю шелестит тихо, сливаясь с шумом воды, но в столь оглушительной тишине его голос преобладает над стихией. — А потому, на мой взгляд, Кай самая настоящая паскуда. Я удивлён, откуда в нём столько этого дерьма, потому что я помню, каким он был. Полная противоположность по поведению и моральным принципам. Хотя… Возможно, я просто плохо его знал.              Бомгю обтирает лицо ладонью, зачёсывая вновь прилипшие пряди назад. Наркотик постепенно отпускает, вымывается из крови, расщепляясь ферментами.              — Что на трезвую голову, что на вмазанную — ты шлюха подзаборная, а он просто «развлекается исключительно ради расслабления». Я не понимаю этого. Пока я лежал, видя всякую цветастую поеботу перед глазами, меня неоднократно тошнило от каждого его слова. Он обыкновенная поёбанная блядь, которой интересно лишь одно — он сам. И я спросил у него, пока трахал, плачет ли он по ночам? — Бомгю прерывается, сглатывая привычные сгустки слизи, склоняет голову в бок и смотрит куда-то в ноги Ёнджуна. — Я увидел лишь мимолётный проблеск чего-то в глазах. Эта застывшая на мгновение гипсовая маска стала последним доказательством. Мелкая дрянь столь сильно зациклилась на своём горе, что отреклась от всех своих прежних устоев и ценностей, пытаясь ухватиться за всё, что позволит ей облегчить и избавить её от агонии. Поступилась человечностью, как крыса, пытающаяся бежать с тонущего лайнера.              Тишина и потрескивание лампочки делали его монолог до ужаса комедийным, гротескным. Это было забавно настолько, что он сам хрипло рассмеялся.              — Не знаю, зачем я это тебе говорю. Просто… Как будто бы хочется. Мне стыдно перед тобой. Я чувствую себя отвратительно из-за того, что сделал. Когда я тащился в его комнатку, я понял, почему люди подсаживаются на вещества. Раздирающая боль делает тебя животным, что готово отгрызть себе лапу, лишь бы сбежать из капкана. И хаос в голове, в котором ты ничего не можешь разобрать.              Ёнджун вслушивается в слова Бомгю, повернув к нему голову и взглядом вонзаясь куда-то в его в искрящееся звёздной пыльцой худощавое плечико. Каждое слово о Кае глубоко врезается, оставляя неприятный осадок в виде кроваво стекающих сгустков глубоко внутри. Дар речи пропадает, а в голове лишь пелена пустоты.              «Ты шлюха подзаборная, а он просто развлекается ради расслабления».              Кожу истязает новая волна мурашек, пробирая дрожью уже совсем не по причине прохлады и влаги ванной комнаты. Скорее — человек, решивший некогда ему помочь, ставший другом, отзывается о нем подобным образом за его спиной, пока сам липнет, лижется, сам на член насаживается и свой приткнуть пытается. Но и у Ёнджуна не было совершенно никаких оправданий в отношении себя, не было никаких аргументов против высказываний друга Хюнина, которому он позволял пользоваться собой, как и всем остальным.              Когда сдался.              Но позволил же сам? Значит, трахающая за наркотический эквивалент, шлюха, к которой необязательно проявлять сочувствие. Шлюхам сочувствие не требуется.              «Опьянение любого типа — наркотик, алкоголь и прочее — не меняют сознание, даже если кажется обратное. Если ты был мразью, ты ей и будешь, приняв что-нибудь, и все поступки, которые потом будешь списывать на вещества, на самом деле были твоими искренними потаёнными намерениями».              «Верно, Зо-лу-ш-ка».              — Хюнин-и. Он… — Ёнджун окончательно теряется, запинаясь в предложении и теряя мысль. — Я думаю, что он глупый ребёнок, который всё ещё просто любит развлекаться. Его слова не стоит воспринимать всерь-всерьёз…              Ёнджун встряхивает головой, влагой с волос, словно пулями отбивая по чугунным бортикам ванны. Зародившееся отвращение к Хюнину в Бомгю можно было ощутить физически.              — Но п-почему ты… С ним? Про-вёл столь-ко времени?              «Почему… Почему же…»              Бомгю требуется несколько долгих десятков секунд, заполненных лишь треском разбивающихся капель. В тумане искать ёжика гораздо тяжелее, даже если тот с фонарём. Но он же есть. Он же есть где-то там? Надо просто… Начать лучше искать, усерднее. Так почему же? Почему он пошёл туда, в грязную, прикрытую набожной облицовкой, дыру? Кажется… Кажется это…              — Вымещение агрессии и обиды. Из-за твоих слов о том, что мне будет лучше с ним. Главная цель, которую я преследовал, — через секс опустошить себя. А потом его смазливое лицо выбило из меня сочувствие, я извинился за грубость днём ранее. Потом он болтал про то, какой же он хороший по сравнению с тобой. Я эти слова прокручивал много-много раз, пока торчал в трипе. Запомнил их наизусть, зазубрил. «Я секс люблю не меньше, чем Ёнджун-хён, только он шлюшка, потому что ему платят за него, а я трахаюсь только чтобы расслабиться», «Да я ебал в рот опекать эту шлюху. Хотя по факту так и получается, просто ебу её в рот. Заебал печься обо мне, пока сам дохнет, как сучка. Сучке сучья смерть. А я должен развлекаться, пока могу, даже таким способом. В нашем мире твари выживают, поэтому я побуду тварью, пусть даже пользуясь своим хёном? Кто и что мне сделает, если он не против? А он хотя бы ощутит себя нужным».              Бомгю соврал бы, если сказал, что у его намерений не было второе дно. Первым слоем была исповедь, а вторым — справедливость. Чаши весов колебало всё сильнее, пока отвращение и злость не начали стекать в одну из них. Это было нечестно, несправедливо. Бесчеловечно. Судьба, может, и наказывала мелкую дрянь, но явно в меньших масштабах, чем по жизни доставалось Ёнджуну.              Это нечестно.              А тот его ещё и опекает, жалеет, искренне считает его кем-то близким, оправдывает. А Хюнин? Юзает и не стыдится, будучи в разы трезвее своего хёна.              — Единственное, что я смог ему сказать, пока не утонул в дряни, пока ещё был трезв — «Я надеюсь, что тебе больно. Можешь развлекаться сколь угодно, но помни о том, что глубокими ночами кошмары терзают особенно безжалостно». Он рассмеялся, и я понял, что в его прогнившем тельце не осталось ничего. Любые слова в этой биомассе просто растворяются. Поэтому я просто продолжил трахаться. А таблетки… Принял по вполне очевидным причинам. — Он поворачивается к Ёнджуну, скользя затылком по твёрдой плитке. — Не посчитай, что я себя оправдываю. Я прекрасно понимаю, что, каким бы истинным намерением не были мои действия, я всё равно их совершил, не пресёк его грязный лепет, не ушёл и всё равно потрахался. Мне стыдно. Я не могу отделаться от убеждения, что, оставшись там, я автоматически подписался под его словами. Но я не могу так. Моё отношение к нему после этого закрепилось как к телу, что можно использовать ради того, чтобы вымещать на нём всё, что не получается подавить самому. Жаль только, что он не поймёт, что его используют. Труха вместо башки будет внушать ему, что он трахается и даёт себя трахать потому, что ему искренне это нравится. Потому что он тебя презирает, отчаянно пытаясь обелиться от ощущения схожести. Не потому, что ты шлюха, а он твоего уровня — лишь потому, что ты ничем не хуже, просто репутация у тебя другая. А ему страшно. Он всё хочет себя уверить, что живёт так, потому что хочет, а не потому, что его раком жизнь поставила, как и тебя. Извращённый стокгольмский синдром. Ты признаёшь своё положение. Он делает вид, что контролирует своё. Он не ребёнок, Ёнджун. Мы с ним одногодки и бывшие одноклассники. Просто он слабак и паскуда, вот и всё.              Бомгю говорит много, но каждое его слово жёстким бризом проходится по коже, стёсывая до кровавых точечных скоплений верхний слой. Ёнджун не ожидал, что так глубоко может задеть. Не ожидал, что Бомгю не плевать. Не ожидал, что Хюнин… Не ожидал, что они-              — Из-извини за мои слова в то утро. — Полушёпот веет сквозь удары капель воды о чугун. — Я не ожидал, что мои слова способны задеть тебя.              «Кто-то воспринимает тебя всерьёз? Слушает? Слышит? Настолько, что…»              — Я не думал, что это повлечёт за собой столько последствий, неприятных для тебя. На самом деле, я хотел максимально отдалить тебя от чего-то подобного. — Ёнджун подрагивает на каждом слове, стараясь максимум сил вложить в свой непослушно ворочающийся во рту язык, чтобы продолжить, — я з-знаю, что ты вправе решать сам, что тебе делать. Но когда-то я, возможно, ошибся. Когда-то ошиблись другие, и вот теперь я… Я бы не хотел, чтобы кто-либо ещё… Чтобы ты…              Ёнджун замолкает, отворачиваясь и поджимая губы. Глотку забивает ком болезненный, спазмирующий гортань до выбивающихся, выпирающих мышц на шее. Лицо сохраняет маску равнодушия, пока в глазах выцветших искрится проглоченная истерия.              — В-в общем, да… Я не говорю, что ты не прав насчёт Хюнина. Мне просто тяжело принять услышанное так быстро.              Сложно принять, что это не является нормой.              Бомгю молча кивает, направляя поток воды на Ёнджуна окончательно, согревая дрожащее, пусть и очевидно не от холода, тело. С кряхтением и многочисленными ударами конечностями о стенки ванны, он меняет положение, садясь всё так же вплотную к Ёнджуну, но уже лицом. Наблюдает за вздрагивающей грудной клеткой, за напряженными плечами и шеей, за пустым лицом. Тяжёлый вздох отражается от стен.              — Я знаю, — Бомгю шепчет, смотря на Ёнджуна с пониманием и сочувствием. — Тебе не за что извиняться. То, что я обиделся и психанул, лишь моя проблема. И я тебя не поучаю, не отчитываю. Просто хочу, чтобы ты посмотрел на мир вокруг себя с нового угла, даже если он причиняет боль. А ещё я уже как три года хочу сторчаться. Встреться я с вами или нет, я бы в итоге всё равно соблазнился. Разница лишь в том, чем — безобидным ЛСД или порошком и героином. Я болен, Ёнджун. У меня большие проблемы.              Пока рука держит лейку, поливая тело, вторая ложится на чужое угловатое колено и потирает утешительно, пытаясь успокоить.              — Плачь, если тебе хочется. Всё равно титул истерички у меня никто никогда отобрать не сможет. — Смех задорный всё равно сквозит отчаянием привычно, но всё равно откликается бархатным звоном.              Ёнджун меняет положение в ванной, пригреваясь под тёплыми струйками воды и голову укладывая на плечо Бомгю. Носом тычется в изгиб его шеи, поднимая взгляд, едва глаза не закатывая в попытке заглянуть в чужие.              — Жизнь причиняет боль… Вероятно, даже если бы все было в порядке, рано или поздно я бы оказался на этом самом месте тоже. Есть множество вещей, по которым я просто не вывезу несправедливость этого мира, а посему существование в нем бессмысленно. — Он медленно смыкает веки. — А я устал ещё тогда. В мире, где израненные ранят израненных, опираясь на доводы, оправдания, желания. Извиняясь, будто это поможет хоть чем-то, затем просто идут дальше. Не дают и шанса друг другу просто выжить… А как они чудесно предают друг друга? Как же тогда… Как же тогда доверять?              Ёнджун усмехается, подрагивая всем телом. Круговорот болотного бульона мыслей закипает в его голове, выцарапывая под кожей болезненные шрамы. Больно невыносимо. Безумно. Хочется кричать от непонимания вдобавок ко всему, что было. Почему было? За что было?              — Зо-лу-шка, но, знаешь, мне всё же нравится этот момент в этой дерьмовой жизни. — Ёнджун осторожно, на ощупь берет ладонь Бомгю в свою и к своему лицу тянет, накладывая на глаза закрытые, прижимает и поглаживает пальцами. Темнота и тепло чужого тела по венам разносят умиротворение, и грудная клетка плавно поднимается, опускаясь вновь в выдохе облегчения.              «Я не хочу видеть мир таким, какой он есть».              — Нравится… Я бы хотел ещё немного пожить, пока ты рядом.              Золушка, чья сказка так и закончилась, когда волшебный мираж рассеялся, и лис, которого принц бросил, сдав его охотникам.              — Тогда поживём, пока мы рядом, а потом… Потом придумаем. — Голова падает на макушку чужой, прижимая щекой к влажным путам из прядей. Он сам держит ладонь, скрывая чужой взор от света и мира вокруг, поглаживая большим пальцем лоб. Время течет вне рамок и единиц. Они просто сидят вот так молча, исцеляя свежие раны, помогая им шрамироваться быстрее.              Они, кажется, просидели так очень долго. Перебрасывались коротко словами ни о чём, претерпевая онемение в конечностях и боль в спине от жёсткости бортика, перебирали, сплетали и вновь рассоединяли бездумно пальцы, наблюдая за тем, как линии складок переплывают из одной в другую, сменяют углы, узор. Счётчик наматывал кубы, на которые было предельно плевать.              — Мне завтра нужно будет уехать. Рассчитаться за внеплановые выходные. — Бомгю нервно поглаживает кончиком пальца синяк на бедре Ёнджуна, обводя контур. — Придётся перекинуть чужую дурь. Наверное.              Пальцы скользят выше боязливо, дрожаще, оглаживая другое пятно с явными отпечатками зубов.              — Хочешь прокатиться со мной? Оценишь мои навыки вождения и побудешь антистрессом для моего в перспективе сжатого до атома очка. — Спрашивать до жути неловко, но, наверное… Наверное сейчас он может. Наверное, они ясно дали понять себя друг другу. — Познакомишься с Чиён. Она своеобразная, но человек хороший. Только судьба очень печальная.              — Да… Я могу поехать с тобой… — Ёнджун соглашается без особых промедлений, наблюдая за скользящим по бедру пальцами. Мурашки следуют за нежными подушечками, покрывая кожу тонкой плёнкой. Россыпи отметин, сменяющие друг друга постоянно, стали уже чем-то привычным для него. Некоторые из них болят при прикосновении, ноют. Засосы ноют. Укусы отекают контурами следов от зубов, раскрасневшаяся кожа воспаляется едва заметно вместе с таящимися под ней нервными окончаниями.              — Но… Перекинуть чужую дурь?.. Не совсем понял тебя. — Он склоняет голову, вопросительно засматриваясь на Бомгю. Брови заламываются в жесте абсолютного непонимания, почему Бомгю связан с чем-то подобным, а ранее звучавший телефонный диалог вновь мелькает в сознании.              — Чиён моя давняя подруга и наша общая с Хюнином одноклассница. Точнее, он ушёл в колледж, а мы остались доучиваться, потому что поступали в университет. Все эти три года мы были рука об руку, как одиночки, потому что остальная масса нас не особо-то жаловала. Через год после поступления в старшую школу она подсела на траву и, наверное, ещё что-то, но быстро слезла. Мы разъехались после выпуска, но поддерживали связь. Потом мне понадобились таблетки, а она была единственным человеком, у кого были связи с кем-то, кто мог бы мне их выписать, потому что она поступала в медицинский. Правда, долго не продержалась и на втором курсе сбежала из дома и отчислилась. Но знакомые остались. Поэтому теперь она стабильно выписывает мне спизженные из больницы рецепты и справки. Взамен она ничего не просила, хотя я и предлагал ей. Не хотела принимать помощь, потому что считала, что это будет подачкой, словно она какая-то несчастная шавка. Обычно она просто предлагала встретиться и поболтать, а я приносил ей сладости, которые она любит. Она бы и сейчас с меня ничего не взяла, но, видимо, ей действительно нужна сейчас помощь. У неё никого нет, кроме её жениха. Так что… — после длинного монолога Бомгю замолкает, на секунду потерявшись в белом шуме внутри черепа. — Так что с девяносто девятипроцентной вероятностью это будет связано с наркотиками, потому что сейчас она на чём-то сидит. Она никогда не говорила, что именно, но я просто знаю от неё.              Бомгю поднимает руку, прижатую к плечу Ёнджуна, дотягиваясь до его шеи и укладывая ладонь на неё, поглаживая ритмично.              — Подозреваю, что она толкает ворованные медикаменты с больнички. Или дилер находится где-нибудь за три пизды. И-и-и-ли… Нет, вряд ли. У неё слишком дохуя работы и смен в баре, чтобы толкать дурь систематически. Я знаю про медикаменты, потому что она мне кое-что доставала тоже. Пару раз всего, но дело было.              Ёнджун внимает каждому слову Бомгю, внимательно в его глаза заглядывая. Чужая ладонь на шее льнёт нежно, и голова запрокидывается автоматически. Ёнджун ловит её собственной на уровне запястья и чмокает тыльную сторону почти невесомо.              — Понял тебя… Тогда да, мне стоит поехать с тобой. Но может быть, если ей нужны… Я смогу достать для неё что-то из веществ?              Ёнджун на дрожащих ногах медленно поднимается с места в ванне, упираясь в бортики и переступая на потрёпанный коврик и накидывая на себя пропахшее тухлой сыростью полотенце.              — Если понадобится… Мне легче всего что-либо достать. — Ёнджун слабо переминает плечами. — Может быть, смогу договориться с Каином при необходимости.              Он оборачивается и смотрит на Бомгю с ожиданием, снимая с вешалки второе полотенце. Кисть тянется к чужим влажным волосам, зарываясь в них и накручивая на пальцы слипшиеся пряди.              — Пойдём?              Бомгю заторможенно провожает взглядом силуэт столь долго, что в конечном итоге перекидывает голову через бортик, смотря на Ёнджуна в перевёрнутой проекции. Улыбается слабо, но нежно. «Ты всё такой же заботливый моментами».              — Спросишь у неё сам, лисёнок. Я бе-е-е-е-з понятия, как у неё дела с этой темкой, но, я думаю, она будет рада, если её жизнь облегчится. — С этим словами он медленно и грузно переваливается в ванне, выключая воду и вешая лейку на кран. Выползает, переступая бортик, накидывает на себя протянутое полотенце и делает шаг вплотную к Ёнджуну, воруя поцелуй. Всего несколько секунд, но этого хватает. — Пойдём-пойдём.              Он шлёпает босыми ступнями к стиральной машине, распутывая кучку из шмоток на составные части.              — Что тебе, а что мне?              Губы Ёнджуна содрогаются в полуулыбке, когда Бомгю крадёт поцелуй безропотно, шагая к стиралке, и он ненадолго замирает на месте, разворачиваясь и шагая следом.              — Не имеет значения… Натягивай, что натянется. Можешь взять футболку и шорты. Они поновее будут. — Он задумчиво взор отводит. — Вроде бы...              Взгляд Ёнджуна искоса неловко скользит по чужим чертам лица, оглаживая профиль. Хочется коснуться прямо сейчас. Зацеловать нежно, сцеловывая каждую крупицу боли с чужого румяного бархата щёк, с пухлых губ, с блестящих ангельских глаз, видящих ему неизвестное. Ёнджуну все равно себя не жаль, он проглотит и забудется в очередном марафоне. И так раз за разом, пока крышка гроба не захлопнется, оканчивая его страдания навсегда.              «О, как же он мечтал об этом. Вероятно?»              — Надевай их, тебе к лицу больше, чем моё обычное тряпье. — Он изображает подобие улыбки, единично поглаживая Бомгю по влажным волосам и заправляя их за ушко.              — Модник что ли? — хрипит Бомгю, сдерживая улыбку, надевает сказанное и промакивает волосы полотенцем. Сюрреалистично: трезвый Ёнджун, разговоры на полутонах по душам, забота от того, кто всё пытался сбежать, щетинился, отгораживался. Страшно, что это очередной мираж, что рассеется, как только часы пробьют полночь. А ещё скоро, вероятно, у Ёнджуна наступит ломка.              Вмазанный Ёнджун всяко лучше, чем одному гнить в постели или с Камалом улетать в трип, выслушиваясь в дерьмо, что льётся из столь красивого ротика. После вмазанного Ёнджуна обязательно возвращается настоящий.              Ёнджун едва слышно прыскает, покосившись на Бомгю, принимаясь натягивать на себя очередную тряпочку, напоминающую по виду топ без рукавов, и домашние штаны. Ворот промокнул влажные волосы и теперь неприятно саднит по коже ключиц и шеи, неприятно зудя. Пальцы заправляют за уши пряди, что все равно выпадают, цепляясь за кольцованные украшения в мочке левого уха.              — До скольки часов тебя хватит? У тебя есть что принять? — Бомгю ждёт Ёнджуна, рассматривая в зеркале осунувшееся лицо с тёмными синяками под глазами и посеревший белок вокруг радужки, заплывший сеткой лопнувших капилляров. Трёт пальцами распаренную кожу, покрывшуюся от стресса на подбородке мелкой сыпью.              Юноша косится на Ёнджуна, наблюдая внимательно за движениями силуэта, отслеживает язык тела.              Ёнджун замирает, нервно сглатывая.              — Ненадолго. Я приму, когда станет невыносимо, — тихо бормочет Ёнджун себе под нос; Бомгю говорит об этом всем, как об обычном приёме препаратов по времени, а не про ебучий героин. — Пока что меня просто немного знобит.              Ёнджун с трудом, путающимися пальцами вяжет шнурки на домашних штанах меж собой, иногда посматривая на стоящего перед зеркалом Бомгю. В его одежде. Развернувшись, он приоткрывает дверь ванной, шагая в гостиную. Влажные стопы шлёпают по паркету, и Ёнджун подходит к серванту, где всё так же за стеклом кучкой были свалены носки в абсолютном беспорядке. А потом четыре штуки улетают к нему в руки бездумно.              Бомгю кивает сам себе, бросая телефон в карман, выползает из ванной и закрывает за собой хлипкую фанерку, щёлкая выключателем. Теряется в темноте, пытается догнать, идёт лишь на звук и сталкивается носом со сбежавшим лисом, неуклюже выдавив неразборчивый звук из глотки. Ёнджун ловит его образ взглядом в полумраке в последний момент.              — Блять… Напугал. — Бомгю потирает нос, бросая взгляд на комок из разнопарных носков. Сомнение ползёт вверх вместе с бровью. Неловкое молчание, средь которого Ёнджун протягивает Бомгю носки. Бомгю вроде бы хочется что-то сказать, но, наверное, это смутит и без того зашуганного зверька. Поэтому он мяукает «спасибо» и, опираясь задницей о стенку, натягивает на ноги чёрный и серый. Ёнджун повторяет за ним, натягивая голубой и темно-фиолетовый. — Антуражно.              Он закрывает дверцу, мягко надавливая меж лопаток Ёнджуна, подталкивая его в сторону комнаты.              — Пойдём греть тебя. Возьми нужное с собой, чтобы я не рыскал по шкафам, когда тебе плохо станет. — Юноша непринуждённо поправляет футболку на теле, расправляя складки, хвостиком притянувшись к Ёнджуну.              Нежно. Заботливое касание к спине Ёнджуна... Бомгю едва ли не накрывает его своим крылом, касаясь невесомо, но так тепло — сквозь тонкую ткань к заледенелой коже. Ёнджун проходит к журнальному столу, на котором стоит несчастная коробочка с ампулками, пара зиплоков, а затем проскальзывает к серванту вновь, судорожно вытаскивая аптечку.              — П-пойдём… — Ёнджун плечом проталкивает незапертую дверь комнаты Бомгю, держа в руке весь нужный для жизни «хлам». — Ты умеешь колоть? Если нет, тогда я сам…              Голосовые связки подрагивают от одной такой мысли. От одной мысли о героине, о кайфе, о Бомгю. Что если он сорвётся и натворит что-то непоправимое с…              Зо-лу-ш-кой.              — Можешь научить, если не страшно будет потом доверить мне подобное. Если нет, могу просто помочь. — Бомгю запирает за ними дверь на замок, включая тусклую, старенькую настольную лампу, что он притащил с прошлой квартиры.              Он присаживается над сумками, выискивая старую простынь, которой он обычно завешивал окно до переезда. Такая же старенькая, измаранная чем-то, с дырками местами и разошедшимся швом. Она тянется из зубастой текстильной пасти в полумраке каким-то длинным языком и тащится за Бомгю по полу шлейфом. Бомгю накидывает её на карниз, лишив их серебряной дымки, довольный собой. Он помнит, что Ёнджуну от света больно.              Ёнджун аккуратно оставляет все принесённое на ближайший тумбе.              — Я помогу тебе в процессе, если не боишься...              «Меня».              Ёнджун, приобнимает себя за оголённые плечи, прощупывая и сминая исхудалые мышцы на них, потирает кожу тлеющую прохладой неприятной. Он наблюдает за Бомгю молчаливо, ни слова не понять, лишь взгляд отрывает, чтобы мелькнуть по периметру комнату с интересом, изучающе.              — У тебя… У тебя очень уютно... — На лице расплывается все та же тень улыбки. — И тепло.              Приглушенный свет столь приятный для взгляда, в отличие от яростного и кислотного света в гостиной, оказался раем для его глаз. Все видно отлично, но при этом ничего не пытается отчаянно выжечь сетчатку к чёртовой матери. Ёнджун выглядит потерянным и растерянным котёнком, которого подобрали с улицы в тепло, вызывая своим видом насмешливую улыбку, которую Бомгю прячет в густой тени.              — Поделим эту комнату. Пусть гостиная останется общаком, чтобы твоё нежное тельце не соблазняло н-ных личностей, — хрипло, но бархатисто, неуверенно проговаривает юноша, заваливаясь на кровать с телефоном в руках, подсвечивающим его лицо.              «Поделим эту комнату».              Что?              — Поделим? Не совсем понял тебя… — Брови Ёнджуна сводятся к переносице в вопросительном жесте, и Ёнджун склоняет голову в бок, проходя к постели ближе, и забираясь сначала одним коленом, затем вторым, ближе, чтобы рухнуть на бок рядом с Бомгю, смотря на него вопросительно.              Ближе.              — Раз у меня уютно и тепло, значит, теперь это и твоя комната тоже, — медленно, вкрадчиво, проговаривая каждое слово, Бомгю оборачивается на Ёнджуна, смотря в спрятанное тенью угловатое лицо. — Пусть гостиная останется общей комнатой, чтобы некоторые не мешали тебе, когда ты отдыхаешь. И чтобы ты спал на нормальной постели, а не на дровах с подстилкой. В тепле.              Бомгю накидывает на них одеяло с шорохом, поднимая клубы пыли, от которых морщится и фыркает. Заботливо ладонями поправляет его, чтобы Ёнджуна укрыло полностью, и откидывается на подушки вновь, открывая любимую умозатратную игрушку «три в ряд». Свободная рука вслепую тянет к чужому лицу, костяшками пальцев поглаживая бледную кожу. Ёнджун заваливается рядом с Бомгю, расслабляясь, млея от его заботливых касаний и тепла под одеялом. Дрожь не унимается, озноб таится в грудной клетке, мазками холода по задней стенке грудной клетки пробегаясь. Ёнджун наблюдает за тем, как Бомгю утыкаются в телефончик явно привычно, пальчиками бегая по экрану. Взгляд сам устремляется туда же, наблюдая за цветастыми вспышками кристалликов.              — Не сопротивляйся, пожалуйста. И нет, я не боюсь, — ещё тише бормочет Бомгю.              Ёнджуну так спокойно. Так спо-кой-но.              Его ледяная ладонь ложится на чужое бедро под одеялом, оглаживая его с внутренней стороны, сминая. Ёнджун получает внутреннее удовольствие без какого-либо подтекста. Кожа гладенькая, бархатная, все ещё пропитанная поволокой влажной после душа. К Бомгю сейчас тянет, как и героину. Трахать — дело сотое, в данный момент тянет иначе.              — Ты не против, если я…? Немного просто тебя потрогаю, Золушка? — шепчет с перерывами, длинными пальцами пробегаясь от колена выше по бедру и снова вниз.              — Не против. — Бомгю мотает головой, продолжая складывать фигурки, хмурится задумчиво и кусает губы, перебирая в голове варианты.              Прикосновения мягкие, тёплые, даже несмотря на ровно противоположную температуру чужого тела. Он подтягивает к себе колено, что гладит Ёнджун, и опирается им на его бок, оставляя вторую прямой. Ему интересно, как тот себя поведёт, приняв дозу. Будет ли он таким же прилипчивым, только похотливым? Будет ли пытаться залезть в трусы? Или просто будет похож на кота под мятой, что ластится к хозяину?              — Ты давно принимаешь?              — Да, — коротко отвечает Ёнджун, заостряя своё внимание на прикосновениях к коже чужого отведённого в сторону бедра, прилегая к ней ладонью. Он укладывается на подушке на бок поудобнее, дрожащую ладонь подпихивая под неё. Тело будто вот-вот начнёт выворачивать наизнанку, а попытки концентрации на чем-то другом срабатывают туго. Цветастые кубики на чужом экране мобильника расплываются в единое радужное месиво, а к глотке подкатывает болезнетворная тошнота. — А ты… давно?              Ёнджун конвульсивно сглатывает пару раз на прерывистом выдохе. Фаланги проходятся по шрамированным участкам, аккуратно обводя каждый и поглаживая. Он заинтересованно смотрит на профиль Бомгю внимательно, ожидая ответа на свой вопрос. Голос дрогнул, хотя маска на лице остаётся безучастной.              — М-м-м… Давненько. Рецидивы просто бывают, как в последнее время. Первый раз был, когда я сюда приехал, но на этом… И закончилось. — Бомгю завершает уровень, на экране мерцает конфетти, фейерверк и циферки. Он переводит взгляд на Ёнджуна. Смотрит долго, задумчиво, нахмурившись. — Ёнджун, тебе плохо.              Заметить было не трудно — дрожь во всём теле, хотя они в тепле и под одеялом, поверхностное, дрожащее дыхание и резко побледневшее лицо.              — Тебя колоть?              Ёнджун пересохшие губы поджимает, едва размыкая веки. Изнутри знобит, пока кожа тлеет гипертермией и покрывается тонкой поволокой испарины. Плохо. Плохо. Плохо…              Кивает.              — Д-да… Наверное… — приглушённо шепчет он сквозь судорожно сомкнутые зубы и прерывисто выдыхает вновь. Ослабевшее тело переворачивается на спину, выгибаясь в лопатках от копящихся внутри болезненных ощущений и предплечья откидывая в стороны поверх одеяла.              Ёнджун хмурит брови в попытке выровнять сбитые дыхательные ритмы, склоняя голову к плечу, притираясь щекой безвольно, будто в мольбе сбросить с себя накатывающую предагональную смоль. Каждая мышца в теле напрягается, пока кожа поблёскивает обилием копящейся на её поверхности солоноватой влаги. Пограничный полубред. Поверхностные вздохи.              — С-сейчас. С-сможешь п-помо-чь?              Закатная радужка меж век проскальзывает, цепляясь за Бомгю искоса, и Ёнджун на таких же трясущихся руках приподнимается, локтями подпирая себя на пружинах матраса. Шатко, ослабело. Суставы в плечах тут же потряхивает тремором, но Ёнджун пытается повернуться, чтобы со стола взять аптечку.              — Конечно смогу, — Бомгю тяжело вздыхает и откладывает мобильный, сползая с кровати, пока Ёнджун достаёт принадлежности. Свет вспыхивает после щелчка выключателя. — Давай, рассказывай, как делать. Сам себе только руку исколешь.              Бомгю толкает мягко ладонью в плечо, заставляя Ёнджуна лечь на кровать, и садится сверху на его бёдра, чтобы зафиксировать его тело статично хотя бы частично. Усаживается удобнее, ощущая крупную дрожь и спазмирующиеся мышцы. Жаль, бесконечно жаль сейчас смотреть на чужие мучения.              Ёнджун откидывается на подушку и кивает медленно в лёгком полубреду. Он руку левую в сторону отводит, свешивая её с кровати.              — Т-там… В аптечке шприцы, жгут, в-вата, — Ёнджун проговаривает с трудом каждое слово, гулко сглатывая, — н-набери одну… Н-нет, две ампулы в ш-шприц. Да… Две ампулы.              Он обессиленно прикрывает глаза и отводит голову в сторону снова, притираясь щекой к подушке. Стоит заговорить о дозировке и, кажется, симптомы только ухудшились. Или ему кажется? Сознание путается в ощущениях в теле. Ни одно из них приятным не представляется. Только Бомгю, усевшийся сверху, остаётся частицей трезвости и реальности, ощущением безопасности среди неминуемого пиздеца.              — Д-далее жгут… Все по б-базе. Спирт т-тоже должен быть т-там… Коли вену. В-вену. Вену… — После каждого слова следует поверхностный выдох.              У самого Бомгю тремор усиливается, лишняя руки прежней силы, и приходится напрягаться, чтобы подчинить их себе. Жгут завязывается со второго раз, вата несколько раз падает на грудь Ёнджуна, ампулы дважды режут ему пальцы, но вот шприц наполняется целебным ядом, вырастая в столбик из тёмного сока. Перед глазами трясётся всё — и Ёнджун, и игла.              Один глубокий вдох, три мазка ватой. и игла плавно входит под кожу, пока Бомгю сдерживает рвотные позывы и борется с рябью перед глазами от так невовремя нагнавшего обморочного состояния. Стандартная случайная реакция на любой стресс последние два года его жизни, которая проявляет себя в самые неподходящие моменты. Одно из двух — либо обморок, либо приступ истерики.              Поршень назад — Бомгю видит красные ниточки в жидкости размыто, опираясь на интуицию. Похоже на них, похоже, что он всё делает правильно. Правильно прорезает иглой тонкую кожу, правильно медленно вводит героин, правильно снимает жгут и сгибает чужой локоть, удерживая ослабшую руку, пока сам неправильно дышит часто, склонив голову, глотая, переживая тошноту, пытаясь поймать ускользающее сознание.              «Дыши, дыши, блять, давай, сейчас точно не время. Сука… Ну почему… Почему?! Нужно задрать ноги, да, лечь… Нужно лечь…»              Ёнджун прикрывает глаза и сжимает губы вместе, когда игла проникает под кожу ощутимо. Янтарь по вене растекается едва ощутимо, обещая скорейшее окончание наступавшего со спины ада, и дыхательные движения грудной клетки замедляются. Легкое ощущение растекающегося под кожей тепла принуждает дрогнуть уже в лучшем ключе, чем прежде.              Облегченный вы-дох.              Ёнджун расслабляется на простынях, окончательно откидываясь на подушку. Взмокшие волосы липнут к щекам и лбу извилистыми прядями в небрежном порядке. И без того истерзанные губы иссохлись, потрескались мелкими рассечениями от уголка к уголку.              Но сейчас ему уже так безбожно хо-ро-шо. И так поебать…              Настолько, что глаза закатываются от удовольствия, кажущегося в десятки раз более, мать его, осязаемым, чем когда-либо, после изламывающих на куски фарфоровое тело мучений «до».              Бомгю с него слезает, но он тот не чувствует — чувствует лишь только тягу коснуться снова. Но это, возможно, позже? Тело Бомгю медленно сползает, тряпочкой сваливаясь на постель. Ползёт, сминая простынь, к подоконнику задницей, закидывая на него ноги. Дыхание причиняет лишь боль, а тошнота душит.              — Я… Очень надеюсь, что… Вколол тебе, куда надо… — Слышится хрипло и тихо, словно бы он на смертном одре, заслужив наказание сразу после совершения греха.              Шум, шум в ушах, прострация и невероятно болезненная слабость, боль по всему телу и ощущение беспомощности. Остаётся только терпеть, ждать, пока кровь прильёт обратно к мозгу. Приглушённо, словно сквозь толщу воды, он слышит облегчённый вздох Ёнджуна и мысленно, насколько может, безмерно этому радуется.              Попал.              Проходят долгие минуты, прежде чем зрение вернётся к нему вместе с сознанием. Слабость в теле отходит, возвращая способность двигаться, дышать, глотать, думать. Чувствовать себя человеком, а не умирающей обездвиженной массой.              Бомгю приподнимается на локтях, оглядываясь на Ёнджуна, пытаясь понять, жив ли тот, хорошо ли ему теперь.              — Ёнджун? Живой?              — М-м… Зо-лу-ш-к-к-а… — Губы сечёт улыбка блаженная, пока едва слышный голос на более высокой тональности кажется маниакальным. — Я жи-в-о-й.              «Я живой».              Ёнджун вновь склоняет голову к плечу и трётся о него самозабвенно, облизывая пересохшие губы и дыша умиротворённо. Эйфория блещет по всему телу, прокатываясь мелкими ударами электрического тока с ног до головы и обратно раз за разом, принуждая слегка ёрзать на простынях, скатывая их пол себя. Кончик языка толкается меж губ в неясной жестикуляции, пока не оказывается зажатым меж зубов. Ёнджун тихо посмеивается в беззвучном формате и размыкает тяжёлые веки, чтобы уловить силуэт Бомгю рядом с собой. Ладони складываются на груди, бесцельно пальцами сминая ткань портянки-топа, оттягивая и отпуская. Карий свет радужки гаснет, оставляя за собой стухший болотный оттенок с матовым блеском.              Замылен взор. Замылено сознание.              Бомгю облегчённо вздыхает, падая спиной обратно на матрас. Конечности расползаются в тесноте расслабленно, пока он, прикрывает глаза, отходит от обморока. Больно и страшно каждый раз, когда это происходит. Бессилие мучает ещё несколько часов после, а наложившийся отходняк после ЛСД делает из него неживую массу.              — Супер, — Бомгю тихо хрипит, дотягиваясь до телефона, открывает заметки и открывает «дневник №О», пытаясь с замыленным взглядом напечатать дату, время и причину обморока стандартно. За последние полгода таких записей накопилось с десяток с приписками от очевидных до абсурдных причин. — Чем займёшься, яшмовый?              Он переползает головой на подушки, укладываясь вплотную к размякшему телу, откашливается привычно и вновь открывает свою любимую игру, занимая себя и свою скуку. Ёнджун приподнимается на месте, перекатываясь на бок, жмётся к Бомгю чуть ближе прежнего, вмазанно в его лицо вглядываясь, пока тот занят игрой.              — То-бо-й, — выдыхает он по слогам и усмехается, продолжая из-под опьянённо полуприкрытых век наблюдать за занятым Бомгю, пока желание касаться его нарастает. — Золуш-ка.              Пальцы сами тянутся к чужой щеке, неторопливо оглаживая тыльной стороной, а затем зарываются в волосы, заправляя их за ушко плавно, но все ещё с дрожью в самых кончиках.              Ёнджун лицом опадает на грудь Бомгю сбоку, притираясь к ней лбом, а затем кончиком носа, делая глубокий, шумный вдох и губы размыкая в наслаждении моментом.