Золушка

      «Это было о-жи-да-е-мо, ха-ха-ха».              — Я-я-я-сно, — тянет Бомгю невозмутимо, словно это случалось столько раз, что удивления не вызывает, но истина в другом: Ёнджун до ужаса предсказуем в таком состоянии, исключая истерию. — Расскажи мне, что ты чувствуешь. Мне всегда было интересно, что дают разные наркотики. ЛСД уже попробовал, вкатило, но с Хюнином принимать больше не хочется.              Пальцы Бомгю ловко и научено скользят по экрану, переставляя фигурки, собирают комбинации и подрывают всё игровое поле бонусами. Его глаза привыкли настолько, что больше не хватает зрелищности, спецэффектов. Но уровень он проваливает, не уложившись в ходы, поэтому недовольно цокает, перезапуская его.              Смирение с жизнью и очередной эпизод смены настроения позволяют ему не отвлекаться на ласку от вмазанного тела, просто принимая и наслаждаясь.              «Это ведь то, чего ты хотел, Бомгю-я, чёрт тебя дери! Паскуда ёбаная. Только сильно не радуйся, долго твоё счастье не продержится! Ха-ха-ха-ха!»              — Кае-е-е-ф. — Ёнджун тычется лбом куда-то в ребро Бомгю, усмехаясь. — Тепло… Очень тепло и так хорошо. М-не, блять, про-сто хо-ро-шо. И мне… Хочется касаться. Тро-огать. Это т-так классно…              Ёнджун обмякшим телом укладывается обратно спиной на кровать. Улыбается мечтательно; пик эйфории проходится по нему мучительно, потому что рядом лежащий Бомгю похож на магнит. Это забавляет, но тот трезв. Чист, словно стёклышко. Он спокойно занимается делами, собирая витражные камешки на экране, пока Ёнджуна постепенно развозит всё больше.              Но активная фаза вскоре закончится, и Ёнджуна отпустит до состояния умиротворённой эйфории. Пассивное, податливое существо, над которым он сам всегда смеётся, действия которого осуждает и порицает.              — А с Хюнином… М-м… Хюнин… Не ходи к нему.              — Трогать хочется, говоришь. И к Хюнину не ходить, — усмехается Бомгю, затем раздражённо фыркает от очередного проигрыша, закатывая глаза. — Мне под ЛСД казалось, что в этом мире всё смешное, забавное и цветастое. Поразительно, как хватило сил трахаться столько времени и раз. Хотя… Хроническая бессонница всё равно сильнее. Я без таблеток могу четверо суток без сна и усталости прожить. Потом только начинаю с ума сходить и галлюцинации ловить.              Он завершает уровень с победной ухмылкой, стуча коленками слабо от радости, пялится в экран, быстро клацая по разным кнопкам, и начинает новый уровень.              — ЛСД… Хуета… Гера пизже в стократ. — Ёнджун покусывает нижнюю губу, пальцами поглаживает себя вдоль тонкой дорожки по низу живота, забравшись ладонью под ткань топа. — Я могу… Могу тебя проводить до него, м-м? Показать, каково это.              Ёнджун посмеивается в унисон своим словам, запрокидывая голову назад и волосы небрежно взлохмачивая о сбитый в облака наполнитель подушки. Внимание в следующий момент переключается на ликующего Бомгю с телефоном в руках. И Ёнджуну хочется, чтобы он вырубил его к чёртовой матери, забрался обратно на него, и…              Кладезь вмазанных фантазий.              — «Не ходи к Хюнину», — вновь повторяет Бомгю, растягивая губы в улыбке шире. — Ревнуешь, что ли? Или переживаешь так?              Ёнджун слушает Бомгю, потупляя взгляд в потолок. Усмехается.              — Почему ревную?.. Мне просто будет грустно. Немного грустно, — хмыкает Ёнджун, — тебе ведь Хюнин-и не нравится.              — Мне он не просто «не нравится». Я искренне презираю его всей своей душой, просто ты забавно звучал. — Бомгю кусает губу, вновь теряясь в размышлениях и прогнозах следующих ходов, елозит спиной по постели, пытаясь найти удобное положение. Затёкшие в напряжённом положении ноги он складывает на Ёнджуна под боком, согнув их в коленях.              Он прекрасно видит поглаживания и голодный любопытный взгляд Ёнджуна на себе боковым зрением. Губы расползаются в едва заметной ухмылке.              — И оставь геру себе. Мне хватает моих колёсиков. Сны похлеще вашей дури, а зависимость не развивается. — Он продолжает ворочаться и клонит голову к плечу страдальчески, в очередной раз проигрывая. — Сука…              Ёнджун беззвучно хихикает себе под нос, содрогаясь в конвульсиях на кровати пару секунд, и выдыхает с облегчением.              — Сны… Да, сны… — повторяет Ёнджун бесцельно, кистью всё же забираясь под свой топ и наглаживая чуть более активно и невесомо одновременно. До мурашек по телу от желания.              Ноги Бомгю укладываются на собственные, вырывая прерывистый вздох, и свободная ладонь тут же захватывает в свою власть бедро Бомгю, оглаживает его с внутренней стороны, слегка сминая кожу. А сам Бомгю явно занят только своей игрой без каких-либо предрассудков и мыслей о Ёнджуне в целом. Поэтому он вновь косой взгляд в его сторону пускает и сминает бедро активнее.              Бомгю игнорировать столь прямые, однозначные прикосновения всё тяжелее с каждой секундой. Дыхание учащается, но он старательно его выравнивает, сглатывая слишком шумные вздохи. Пальцы вновь начинают мелко подрагивать, а бёдра непроизвольно разводятся шире, позволяя чужой наглой руке скользить свободнее.              Рука Ёнджуна сжимает столь чувствительные места так приятно, что Бомгю хочется положить болт на игру — на ту, что в телефоне, и на разворачивающуюся под боком. Но и сдаваться слишком легко не хочется; ему нужно посмотреть, как долго Ёнджун сможет терпеть, ненавязчиво и вежливо намекая. Язык упирается в уголок губ кончиком, поглаживая, ускользая меж зубов, чтобы пройтись по нижней губе полноценно и исчезнуть во рту. Отсвет экрана и полумрак идеально скрывают бегущие на его лице субтитры: «Давай, Ёнджун-хён, постарайся получше».              — Слушай… Может, ты попробуешь пройти? У меня не получается уже раз десятый, — непринуждённо болтает Бомгю, оборачиваясь на Ёнджуна с беззаботной улыбкой.              Его ладонь скользит выше по ткани шорт Бомгю, останавливаясь всего в паре сантиметров от паха, и Ёнджун глаза закрывает самозабвенно, губы коротко облизывает всё так же вмазано, путаясь в собственном языке, выдыхает прерывисто. Его тело вновь елозит на матрасе со скрипом пружин, пытается найти более удобное положение для удовлетворения распространяющегося по всему телу желания и наслаждения. Губы сами распахиваются, всё же выпуская шумные выдохи один за другим. Вожделение всегда берёт верх, превращая его в свою собственную податливую суку, соглашающуюся на любую грязь, потому что ей понравится, её устроит что угодно; а наркотически отравленная голова рождает новые фантазии, вываливая целым полотном список действий, ласк, измываний.              Над собой. Над другими.              Нелепая, невинная речь сбоку застаёт Ёнджуна врасплох даже сквозь опиоидное опьянение.              — М… Пройти?.. — Он медленно поворачивает голову к Бомгю, стараясь успеть за отплывающей картинкой перед глазами. — Давай…              Бомгю радостно передаёт мобильный, приподнимаясь, чтобы опереться на локоть, и очень ехидно, довольно наблюдает за растерянностью и усиленными стараниями разглядеть хотя бы контур экрана. Чужой взгляд заметно плывёт, сожранный радужкой, что оставила лишь крохотную бусину от зрачка.              — Вот, смотри. Если соединяешь четыре в линию, то получится штучка, которая убирает целый ряд. А если ты соберёшь пять фигурок, то будет самолётик. А если соберёшь в уголок пять, то будет бомбочка, — лепечет Бомгю почти на ухо, тыкая пальцами в экран, пока сам прижимается ближе, укладывая опорную руку на плечо Ёнджуну. — А если собрать пять в линию, то будет шарик, который все одинаковые фигурки убирает. А можно его соединить с каким-нибудь бонусом, и все одинаковые фигурки заменятся на эти бонусы.              По лицу расползается до ужаса довольная усмешка, когда он, решив добить окончательно, закидывает ногу на бёдра Ёнджуна, притираясь ещё ближе.              Ёнджун сосредоточенно сводит брови вместе, всматриваясь в экран расплывчатым взором. Перед ним всё смешивается воедино — в одну палитру цветов. Что набалтывает Бомгю воспринимается с трудом, и слышится только тембр, улавливаются лишь ноты и шелест губ. Концентрации тела, органов чувств хватает именно на это, ведь героин отключил всё остальное, как и способность соображать. А когда Бомгю жмётся ещё ближе, закидывая ногу, прерывистый выдох из грудной клетки выбивается слишком резко.              — М-м… Зо-лу… Зо-лу-шка. — Ёнджун скользит взглядом по экрану, сглатывая гулко. Во рту копится слюна в обилии, тело рядом хочется сожрать. Оно жмётся, доставляя удовольствие одними лишь не самыми пристойными касаниями. Возможно? Ёнджуну сложно соображать, поэтому он просто тупит в цветастый экран, размыкая вспухшие веки и облизывая губы.              Пальцы тычут в рандомные места, где-то попадая, а где-то нет, и большую часть составляет именно последнее. И в один момент одна ладонь от телефона всё же отрывается сама по себе, магнитом ложась на чужое колено, что скользнуло поверх тела.              — Игра… С-слож-ная…              — Правда? Жаль… — В притворном сожалении Бомгю дует губы и забирает телефон из дрожащей руки, откладывая его в сторону. — Тогда потом поиграю. Поможешь ведь мне потом, м?              Ёнджун смотрит из-под полуприкрытых век на экран, пока в один момент, моргнув, не перестаёт замечать его перед собой. Лишь цветастый мазок проносится перед взором. Продолжая болтать, Бомгю медленно, издевательски медленно заползает сверху на распластанное тело, усаживается на бёдра, притираясь недвусмысленно, оперевшись на вытянутые руки по бокам от головы Ёнджуна. Глаза видят его блажь и эйфорию, что передаются Бомгю воздушно-капельным путём, и он распахивает губы в тихом выдохе, притираясь пахом ближе к чужому.              — А ты когда-нибудь вообще играл в «три в ряд»? Мне очень нравится, отлично занимает мозги. — Болтовня Бомгю бессмысленно валится со рта аудио-мусором, непринуждённо отвлекая и путая чужой ум, подёрнутый синтетической дымкой. — А ещё я люблю симуляторы гонок. Ненавижу, правда, когда сложность повышается… Начинает раздражать.              Бомгю замирает, поглядывая поверх растянувшегося на безмятежном лице оскала мерцающим в полумраке взглядом. Так нравится наблюдать за похотливой агонией, которую Ёнджун так тактично, уважительно пытается подавлять.              — А ты какие игры любишь?              Бомгю заполняет всё опиоидное пространство, разбавляя собой и только повышая дозу, отчего крышу сносит сильнее, а способность мыслить притупляется. Ёнджун наблюдает за ним, поднимая взгляд, будто бы взмолившийся небу, просящий дать ему то, чего он хочет, — молчаливо. Язык безвольно толкается в щёку, скользит по губам поочерёдно, пока позвоночник прогибается, приподнимая таз навстречу опустившемуся на него телу. Кончики пальцев дрожаще, аккуратно касаются чужих коленок, проезжаясь вверх, чтобы приложиться ладонями к бёдрам и пролезть под ткань задравшихся шорт Бомгю.              — Я… Да я… — Ёнджун склоняет голову вбок, отводя взгляд и теряясь в вопросе окончательно, пока дыхание тяжелеет под весом вожделенного давления. — М-м… Чт-что ты там… Игры? Иг-игры это з-занимательно.              — М-м-м, занимательно… — Голос Бомгю старательно сохраняет будничный тон, но рваные и короткие вдохи выдают с потрохами. Пальцы его сжимают простынь, а позвоночник гнётся от желания получить больше — почувствовать. Бёдра мажут плавно с шелестом ткани, что натирает болезненно-приятно твердеющую плоть своей грубостью. Каждый шов ощущается детально, без барьера в виде белья, и это сводит поток его мыслей глубже на дно — к густому скоплению черни, грязи и похоти. Ёнджун слегка голову запрокидывает и размыкает губы в блаженном выдохе, сводит брови вместе, вновь глаза закатывая и сжимая бёдра Бомгю пальцами.              Ладонь Бомгю мечется вниз, скользя под задранный край тряпья на Ёнджуне, оглаживает живот вверх к груди, останавливаясь на середине. Взгляд застывает на его лице. Потерянный в блаженстве падший ангел, столь красиво гнущийся, молча вымаливающий что-то.              «Чего же ты хочешь, Ёнджун-и?»              — М-м, д-да-а. Да… Ага… — в полубреду лепечет Ёнджун. Чужая ладонь на торсе вызывает у него дрожь непроизвольную, сильную, отчего плечи передёргивает в приятной ломке.              Воля и терпение Бомгю иссякают слишком быстро. Он роняет себя ниже, оперевшись на локоть, продолжает шариться кистью по втянутому животу Ёнджуна. Бомгю требуется всего несколько секунд бесполезных раздумий, чтобы склониться и прижаться губами к чужим влажным, облизывая, кусая, умоляя приоткрыть их. Ёнджун издаёт тихое сладострастное мычание, закатывая глаза от удовольствия и проталкиваясь языком в чужой податливый ротик. Ладони без промедления цепляются за хрупкую талию, ныряют под футболку с некоторой небрежной жадностью, гладят каждый сантиметр изучающе.              Слишком изголодавшееся, тлеющее желание. Трезвое и опьянённое. На уме одно и то же.              — З-золу-ш-ка. — Ёнджун мажет прерывисто по губам, кажущимся такими сахарно-сладкими, млея от удовольствия, и уже откровенно бредит в спутанном сознании, прижимая Бомгю ближе к себе и вынуждая выгнуться сильнее.              Растворить в себе. Поглотить. Вобрать. Отодрать.              Кисть перетекает ниже, оглаживая поясницу и спускаясь к низу живота меж прижатых тел, чтобы тыльной стороной ладони потереться о явно твердеющий член Бомгю под аккомпанемент собственного сдержанного стона в поцелуй и влажных характерных хлюпов из смеси вязкой слюны, что текла по подбородку Ёнджуна в неприлично грязном обилии.              Бомгю приглушённо, едва слышно хнычет на высоких тональностях, замедляясь, прижимаясь членом с нажимом к чужой кисти. Он медленно разрывает поцелуй, сохраняя касание губ, теряясь в прошедшей по телу волне удовольствия и ряби под закрытыми веками. Делит с Ёнджуном дыхание и движет бёдрами плавно в попытке прочувствовать каждый изгиб костяшек, ладони, что так хорошо проскальзывает и проезжается по нужному месту. Жадность порождает внутри ещё больше грязи, больше собственного тлеющего желания. Такого медленного, но всепоглощающего.              — У меня ничего нет. — Шёпот Бомгю опаляет покрытые сахарной плёнкой лепестки перед тем, как он вновь к ним припадает, самозабвенно и поверхностно царапая низ чужого живота. Ему не нужно размыкать глаз: он общается исключительно на языке тела с другим под ним.              Бомгю липнет вплотную, толкается пахом навстречу, глухо и бархатисто постанывает, сползая опорной рукой ниже, чтобы вцепиться пальцами в угловатое плечо Ёнджуна.              Хочется пиздец. Это другое, это не Хюнин, это…              Это в сто раз пизже и без ЛСД.              Ёнджун растекается в блаженной улыбке, когда Бомгю притирается медленно, выдыхает горячо и замирает, явно начиная терять контроль. Лёгкая, едва ощутимая дрожь в его теле Ёнджуном улавливается в мгновение: чуткость к другому сейчас хищная, обострённая.              Как вожделение.              — М-м… Н-ничего… — Губы покалывает онемением от поцелуя и приливающей к ним крови. Они припухли и едва способны пропускать сквозь себя льющуюся речь. Хочется только вновь пососаться или пососать. Одно из двух. — Я справлюсь и… без.              Бомгю вновь толкается в тыльную сторону ладони Ёнджуна, и на сей раз тот наконец меняет её положение, касаясь чужой плоти пальцами сквозь тонкую, уже успевшую склизко взмокнуть ткань шорт. Жёсткие фаланги поглаживают контур члена, касаются набухшей головки через ткань, поглаживая, притираясь плотнее и надавливая, пока вторая рука крепче жмёт к себе, перехватывает пробитое дрожью тельце за талию.              — М-м-м, З-з-ол-у-ш-ка, — Ёнджун кончик языка меж губ проталкивает и развязно лижет губы напротив, — пустишь меня?..              Вместо красноречивых слов с губ Бомгю льётся мелодия стона на высоких тонах и шумное согласное мычание, перебиваемое частыми вздохами. Голова клонится вниз от расслабления, что плавит мышцы, лишает его способности двигаться, позволяя лишь поддаваться, принимать, отвечать на ласку. Рука Ёнджуна сжимает и прижимает к телу так, что, кажется, тот не отпустит, пока не выжмет из Бомгю всё.              Ёнджун плавно проскальзывает под резинку шорт, ловит в кольцо пальцев влажный член, проходится по всей его длине их кончиками. Бомгю тычется губами в шею, целует, лижет мокро, беспорядочно, позволяя холодной руке своевольничать. Подушечки оглаживают каждую выступающую венку, пока большой палец накрывает головку, массируя мазками круговых движений почти автоматизировано, игнорируя тремор в суставах кисти.              — А ты… Пустишь? — На дрожащем выдохе слышится улыбка Бомгю, размазанная по влажной, облизанной им же коже. Ладошка нагло, не дожидаясь ответа, протискивается меж их тел, укладывается на член всей площадью, притираясь основанием кисти к налитой головке.              Ёнджун под мокрыми поцелуями в шею голову назад откидывает в вожделенной агонии, размыкая губы в немом, самозабвенном стоне и закате глаз. К опиоидному безумию добавляется сексуальность — грязь, неряшливость, внезапность. Они едва позволяют соображать, но «Золушку» так хочется трогать, вынуждать издавать звуки не самые пристойные, прижиматься к телу. Каждое касание рассекает кожу лезвием, забираясь под неё ворохом мурашек, — это так, мать его, приятно, что меж собственных ног лишь влага и напряжение.              Жал-ки-й.              Чужая рука на члене вынуждает замычать обескураженно, вмазано, потому что на большее не хватает сил: удовольствие накрывает и душит удавкой на истерзанной шее. Таз сам подаётся вверх, желая получить больше, одномоментно вынуждая Бомгю подскочить на нём в недвусмысленной порнушной «анимации», от которой перед замыленным взором только звёзды сыплются и растекаются от того же возбуждения.              — М… Зо-лушке. Идёт роль м-маленькой сучки… — выдыхает Ёнджун единственную слаженно построенную мысль в голове, обернувшую мозг изолентой из одноимённых надписей.              Грязно. Но ему всегда нравилась грязь. Всегда нравилась грязь.              Бомгю постанывает в шею Ёнджуну, толкаясь навстречу руке, едва ли не хнычет, дыша глубоко через нос, сомкнув плотно губы. ЛСД выветривается, поэтому на прежние подвиги выть во всю глотку, как придорожная потаскуха, смелости уже не хватает. Хватает только на действия: проворачивать кисть настолько, насколько это позволяет пространство, растирать головку пальцами, смазывать горошины смазки, оттягивая крайнюю плоть и размазывая влагу по всей длине.              «Что значит "роль" маленькой сучки…»              Может быть, Бомгю хочется доказать Ёнджуну обратное; может быть, хриплый смех, закончившийся низким мычанием, выдаёт его. Может быть, он потом объяснит на пальцах и простым языком, как обстоят дела на самом деле.              — Зря… ты так, м-м-м… Это не роль. — Руки подводят его, ослабевая от смещённой на собственное удовольствие концентрации. Он вытягивает ладонь из чужих штанов, упираясь ею в матрас, пачкая простынь, и заваливается всем весом на Ёнджуна. Спина гнётся, позволяя чужой руке двигаться свободнее. — Это… Это, ах… Призва-а-а-а-ние.              На губах расползается пьяная улыбка. Руки скользят выше, переминая, приглаживая складки на постели, забираются под подушку — под голову Ёнджуна, — и Бомгю распластывается расслабленно, довольно выдыхая.              Ёнджун издаёт лишь сдавленный хрип в ответ на слова Бомгю, сжимая его член в ладони и большим пальцем продолжая поглаживать грубовато, размазывая предэякулят по чувствительной, набухшей слизистой. Вторая кисть спускается по талии ниже, цепляя резинку шорт и стягивая с выставленных в вынужденном положении ягодиц до самых колен. Ткань домашнего вла-а-ажного тряпья от этого едва не трещит по швам, съезжая по разведённым бёдрам Бомгю вниз и передавливая кожу.              — Призва-а-а-ние… — передразнивает вмазано Ёнджун, теряясь в собственных фантазиях и жадно оглаживая кожу ягодиц ладонью, прежде чем шлёпнуть звонко в унисон ускоренному движению кисти на течном члене Бомгю.              Всё это так грязно, так неприкрыто; запачканная картинка вместо идеальной образцовой романтизации. Старые, растянутые, застиранные шмотки, просевший скрипящий матрас, пыль в воздухе, битые ампулы на столе и шприц в колпачке, брошенный рядом на постель вместе со жгутом. И Бомгю, прижимающийся к худощавому, отравленному героином телу, с которым они сочетаются узорами из синяков, укусов, царапин и засосов.              Мгновением после шлепка их симфонию извращённой и искажённой копии любовного акта режет крик Бомгю. Пальцы сжимаются непроизвольно под головой Ёнджуна, впиваясь ногтями в ладонь. Бомгю гнётся, теряется в направлениях — толкнуться в туго обёрнутую руку или податься назад, безмолвно выпрашивая ещё удар. Пальцы Ёнджуна мнут ягодицу, удерживая тельце на месте, несмотря на слабость в мышцах и судорожные подрагивания. На бледной коже, ранее истерзанной, испачканной Хюнином явно останутся новые следы. Поверх старых. Но Ёнджун об этом не думает. В его глазах пустота, в которой тлеет похотливый дёготь, — единственное, что способно её заполнить до блядского блеска.       Слабость.       Он удовлетворённо хрипит в полустоне до удушливого трения в голосовых связках, слыша крик Бомгю в ответ на отвешенный по ягодице шлепок. Тот не ожидал явно — это только дальше подстёгивает повторить.       Ещё. Ещё. И ещё… Просто хочется. Но выдержит ли его это тельце? Выдержит ли оно его извращённый ум и…       Ладонь сжимает изнывающий член, гладит пальцами, спускается к яйцам вдоль основания, сминая их судорожно и всё так же жадно, но нежнее в разы. Ёнджун обмазывает их естественной смазкой, прежде чем кисть всё же небрежно к губам поднести и кончики среднего и указательного пальцев меж собственных губ протолкнуть демонстративно. Они по языку прокатываются, пока Ёнджун слизывает смазку Бомгю с них сладостно, смакуя солоноватый привкус, пребывая в прострации.       Карамель.       Бомгю жмётся грудью к чужой, разводя бёдра шире, несмотря на до боли давящую ткань, перетягивающую кровоток. Медленное покалывание, расползающееся ниже, заставляет ноги трястись, едва ли удерживая тело в пластично гнутом, неудобном, но таком блядском положении.              — Сучка… С-сучка поделится ле-ден-цом? — Ёнджун изгибает уголок губ в улыбке, прикусывая нижнюю и сжимая член Бомгю у самого основания.              — А хуйцом? — Предсмертный хриплый клич — шутка, на которую Бомгю хватает после разжижения мозга.              Озвученная юмореска только больше задорит Ёнджуна, заводит; член трётся, упирается куда-то в низ живота навалившегося сверху Бомгю. В наказание вновь шлепок. Оставляет ещё один, и ещё один, позволяя Бомгю лишь оцепенело сделать вдох-выдох, а затем вновь заткнуть новым. Пальцы широко расставляются, обеспечивая широкую площадь удара о влажную от испарины кожу.              Эффект ярче.              — М… С-сука…              Бомгю хнычет надрывисто, кричит, сжимается на Ёнджуне, но продолжает подставляться, выпрашивая ещё. Слишком больно и слишком хорошо до крупной дрожи, до частых, как будто бы истеричных, вздохов. Он на дрожащих, негнущихся руках поднимается, слезая временно с Ёнджуна, чтобы истерзанной задницей приземлиться на матрас и сбросить куда-то шорты. Всё делается медленно, рвано, измождённо; Бомгю забирается обратно сверху так, словно на последнем издыхании.              Но он льнёт снова, прогибается демонстративно, опуская грудь и приподнимая зад, находит чужие губы и припадает жадно, толкаясь языком меж них. Ослабленные, неподконтрольные ладони скользят по груди Ёнджуна вниз, пробираясь под смятую тряпку вновь вверх. Ногти царапают в отместку рёбра, пальцы впиваются в тонкую талию, находя в ней опору. Ладони Ёнджуна тут же скользят уже по его талии, оглаживая до рёбер и ниже, огибая ягодицы и сминая. Вязкая горячая смазка тягучей карамелью капает с члена Бомгю на оголившийся низ живота Ёнджуна, пачкая блядскую дорожку. Он течёт так обильно, что Ёнджуна от одного осязания этой тёплой влаги переёбывает до дрожи в коленях.              — Хочу… ещё, — слышится в поцелуй низко, хрипло, жалобно, сквозь стон. — Больше.                    — Дай мне… отсосать… — Смазанный, сбивчивый шёпот в поцелуй, в бархатные губы, сквозь придыхание удушливое. — Хочу… Х-хочу тебя. Хочу тебя, Зо-лу-ш-ка…              Кончики пальцев пробегаются по ягодицам невесомо, едва касаясь, спускаются по бёдрам, а затем вновь возвращаются обратно.              Взмах правой руки и звонкий влажный шлепок по ранее не тронутой ягодице. Дыхание Ёнджуна прерывается от этого сучьего ублажения в ожидании реакции. Вторая ладонь съезжает на поясницу, надавливая, заставляя выгибаться сильнее для следующего шлепка.              — Бл-блять… — шипит Ёнджун сквозь зубы, будучи изнеможённым от скачков Бомгю на нём. От его ёрзаний, терзаний, попыток уйти и получить больше одновременно.              Бомгю дышит истерически, едва ли не скуля плачем, ёрзает, вздрагивает от каждого прикосновения к воспалённым ударами ягодицам, царапает поясницу Ёнджуна. Кричит, пряча лицо в изгибе его шеи, ноет, шипит, но всё равно гнётся послушно.              «Дай мне отсосать. Хочу, хочу тебя, хочу тебя, Золушка».              Сознание Бомгю распадается от этих слов, произнесённых с таким желанием, мольбой, жаждой, но его положение — подчинение, даже если ублажают его.              «Я справлюсь и без».              Бомгю плавит эта жажда. Голод завладеть его телом, поглотить, испробовать; присвоить стоны и плач себе, своим заслугам. За-во-дит. То самое искреннее желание доставить удовольствие и получить его от самого факта, что кому-то хорошо из-за него. С ним.              Он сползает тряпочкой на постель, смахивая в сторону шприц из-под спины, дышит тяжело, глубоко, с высокими всхлипами. Откидывается на простыни, разводит ноги призывно, послушно, вслепую дотягиваясь до пода, который пихнул куда-то под подушки. Глубокая судорожная затяжка и дрожащий выдох клубом пара. Глицериновая смесь с голодухи по никотину долбит в голову кратковременной эйфорией поверх остаточной от наркотика и полностью его поглотившим удовольствием от секса с…              С Ёнджун-хёном. С дико-одомашненным вдруг и одомашненно-диким.              — Меня надол… надолго не хватит… — заикается он, сглатывая гулко, задыхаясь, изгибаясь от нужды в прикосновениях.              Ёнджун блаженно выдыхает, когда Бомгю поддаётся, послушно перекатывается с его тела на простыни, распластываясь рядом с ним. Голову ведёт кругом лишь сильнее. На героиновую дымку накладываются кружева пара, сквозь которые вид юноши влечёт лишь сильнее. До дрожи, из мелкой переходящей в более ощутимую.              Ёнджун следует за ним, нелепо перемежаясь на простынях и едва не заваливаясь, тащится к укромному месту меж разведённых ножек и ладонями накрывает колени, спускаясь по внутренней стороне бёдер, плавно скользит к талии — выше. Ёнджун опьянённо заглядывается на измученное личико Бомгю, чмокая головку его члена звонко, прежде чем вязко и широко пройтись по ней языком, вобрать её в рот с тихим скулёжом удовлетворения. Солоноватый привкус на языке заставляет тело передёрнуться — желаемое получено.              И Ёнджун посасывает обильно истекающую головку в сопровождении характерных пошловатых хлюпов, закатывая глаза. Губы размыкаются, проезжаются по головке, собирая смазку, словно сладкий, оттаявший слой с леденца, а затем вновь вбирают, но уже глубже. Ёнджун заглатывает плоть почти до середины, кончиком языка игриво оттягивая крайнюю и проходясь вдоль пульсирующих венок ниже, позволяет толкнуться глубже, до самого корня. Глубже — в глотку.              Бёдра Бомгю сводятся непроизвольно, сжимая меж собой так активно двигающуюся макушку. Он выгибается, стонет измождённо, мечется по постели и хватает ртом воздух жадно, рывками. Ладонь сжимает под неосознанно, пытаясь выплеснуть куда-то нарастающее напряжение и желание. Взгляд опускается на живот, втянутый в спазме, перепачканный смазкой, что блестит ярче, чем камушек в пупке. Чужие губы, покрытые сахарной плёнкой, так красиво растягиваются вокруг члена, почти сливаясь алым цветом.              Ноги привычно приятно-подкожно тлеют в предвкушении разрядки, дрожат мелко, гнутся в коленках, подтягиваются рефлекторно к груди и разводятся вновь шире. Агония от столь мучительных, отрадных ласк, узкой глотки и давящегося Ёнджуна выжигает его разум.              — Ёнджун… Ён… Ёнджун, пожалуйста. — Бомгю в бреду; Бомгю цепляется за оргазм, дышит надрывно, скулит, впиваясь пальцами в собственные ляжки. Хнычет, всхлипывает, продолжает звать Ёнджуна. — Ёнджун, Ёнджун… Подожди…              Снова вежливость, идеально вписывающаяся в их грязный беспорядочный тандем. Бомгю вплетает ладонь в волосы Ёнджуна, тянет от себя, считая мгновения до того, как обкончается самой настоящей сукой — заслуженно присвоенный Ёнджуном титул.              Ёнджун пропускает член глубоко в глотку, закатывая глаза от удовольствия и ощущения горячей твёрдой плоти на языке, что влагу источает вязкую, тёплую, солоноватую и терпкую. Он рефлекторно сглатывает раз за разом, проталкивая головку глубже и опускаясь едва ли не до самого основания, ловя дополнительный кайф до дрожи в собственных коленях от производимых действий. И, конечно же, блядского осязания.              Но Бомгю зовёт протяжно, хныча под ним и извиваясь. Имя звучит на выдохе, на высоких тонах, ускоренно, сбивчиво средь вдохов. Чужие пальцы в волосах дрожат, оттягивая, и Ёнджун на зов отвлекается, с хлюпом обилия смеси слюны и смазки на губах отстраняясь. Из-под полуприкрытых век и завесу ресниц он смотрит на Бомгю вмазано; отсос — дополнительная доза опиоидного, как и сам Бомгю. Будто бы.              Язык ещё раз ведёт вдоль всей длины от основания к головке, звонко и мокро чмокая её. Ещё раз, словно леденец.              Этот финальный штрих в виде поцелуя поверх густого слоя слюны и смазки становится очень размашистой точкой, будто бы поставленной перьевой ручкой, что оставила хвост из капель на пол листа. Агрессивно, экспрессивно и ярко.              Так же ярко, как кончает Бомгю, замирая всем телом на мгновение в сладком спазме, сдавившим глотку. Губы распахнуты в немом стоне, ладонь в волосах безвольно отпускает пряди, зависая над макушкой, и только бёдра пробирает крупной болезненной дрожью. Через секунду тельце Бомгю расплывается по постели под хныканье и шумные вздохи.              Бомгю роняет руки на залитый собственной спермой живот, выпрямляя ноги расслабленно, прикрывает глаза и опадает на подушки, обессиленно склонив голову набок.                    Ёнджун наблюдает перед собой картину оргазменной агонии — кайфа, сломившего такое очаровательное тельце, что содрогается крупно, сладостно, ровно как и постанывает, хнычет, пока сперма окропляет втянутый спастически низ живота, пачкает украшение. Чужое шумное прерывистое дыхание опьяняет и растворяет на мелкую дисперсию собственное тело, отчего Ёнджуна едва не заваливает куда-то в сторону к чертям в дезориентации.              Он отползает в сторону, перемежается на ладонях и сминает ими простыни небрежно, едва не выдирая из заправленных пазов. Тащится грудной клеткой по скрипящему матрасу к своей подушке, чтобы завалиться перепачканной мордашкой в наволочку. Конечности дрожат; член ноет в штанах, влажно пачкая смазкой бёдра, об которые он трётся головкой ввиду положения тела. Руки слишком ослабли от вида чужого оргазма, как и все мышцы, суставы — Ёнджун обмякает так, будто обкончался сам.              По телу всё то же тепло. Оно шелестит под кожей приятными судорожными сокращениями, вынуждает подёргиваться периодами с тихим мычанием поперёк шумного, сбитого, но всё ещё тяжёлого дыхания.              И лишь раздражающее слух шипение затяжки привлекает внимание Ёнджуна, заставляя слегка повернуть голову в сторону и уловить взглядом расплывчатый силуэт Бомгю.              У Бомгю уходят минуты на то, чтобы откиснуть и отойти, возвращая себе способность двигаться. Рядом тело распластывается расслабленно, несмотря на всё ещё мучительное возбуждение. Но оно так близко, будто бы в первый раз по-настоящему, а не за синтетическим самовозведённым барьером, что всегда холодом морозит других. Взгляд замылен, а движения даются с трудом. Бомгю хватает выбившийся кусок простыни, обтирает им живот и поднимается на кровати.              — Моя очередь. — Он ползёт поближе к Ёнджуну на четвереньках и тянет за плечо, заставляя лечь на спину. — Моя-я-я-я…              Губы режут его затраханное лицо поверх испарины и румянца, потерявшегося в темноте, когда он усаживается сверху, прогибается по-сучьи и вмазывается неаккуратно губами в чужие, слизывая солоноватую смазку, слюни, улыбку героиновую. Лижет вдоль нижней челюсти, кусает шею, спускается ниже, пока ладони скользят поверх ткани к штанам, цепляя резинку, чтобы потянуть вниз. Ёнджун с тихим мычанием и бессилием перекатывается на спину почти безвольно. Руки согнуты в локтях, а кисти виснут ветвями над грудью с двух сторон, смыкаясь меж собой бесцельно. Ёнджун теряется в пространстве и наркотической прострации, разбавленной вожделением, мучительно саднящим между ног.              У Бомгю на языке копится сахар в предвкушении, заполняет рот так, что можно подавиться ненароком. Штаны улетают на пол, а он сам устраивается меж разведённых ног, жадной псиной припадая поцелуями к бледной израненной коже — ангельской россыпи по губам, подбородку и шее. Ёнджун поддаётся каждому касанию; тело само льнёт ближе к чужому, прогибаясь в позвоночнике и прижимаясь волной.              — М-м. Золушка… — в полубреду шепчет Ёнджун, пропуская Бомгю меж ног, и тянет к нему дрожащие кисти, вплетается в шелковисто-влажные волосы, сминая их с дрожью от перенапряжения в мелких мышцах пальцев. Вмазанная улыбка растекается на губах, а кончик языка обводит арку верхней с придыханием.              В волосах ладони плетутся мягко, слабо, но Бомгю всё равно ведётся на них — зацеловывает, облизывает каждый сантиметр кожи, упиваясь просто её ощущением на языке. Влага, слизанная языком Бомгю широко, покрывает тонким слоем гладкий лобок, мерцая проблесками в тёплом свете лампы. В полумраке собранная губами солоноватая сетка из капелек едва заметно поблёскивает, измазав подбородок и щёки, которыми Бомгю трётся, будто под дурью просто водит лицом в грязи их общего времяпрепровождения. Он подпирает себя локтем, свободной рукой мягко касается паха, поглаживая, смешивает слюну и предэякулят, с нажимом притирается ладонью к яйцам, разглаживая складочки. Большой и указательный пальцы кольцом замыкаются вокруг основания, приподнимая член с живота и направляя головку в рот.              Бомгю всасывает её осторожно, нежно, втягивая щёки. Пальцы оттягивают крайнюю плоть, что позволяет кончиком языка обвести каждый изгиб и толкнуться в истекающую уретру, поглаживая, раздразнивая, чтобы вновь опуститься губами ниже и вобрать постепенно с каждым взмахом головы.              Ёнджун едва слышно постанывает на каждом новом прикосновении, сжимая волосы Бомгю пальцами у самых корней. Поясницу пробивает крупной дрожью до прогиба, пока бёдра съезжаются вместе бесстыдно, меж собой едва не сжимая Бомгю. Горячий влажный рот, изворотливый язык меж пухлых губ, плотно прилегающих кольцом к плоти, — в результате нет сил сделать вдох. Дыхательные движения аритмичные, короткие, прерывистые настолько, что глаза закатываются от удовольствия в унисон реальному самоудушению.              Хо-ро-шо.              От ощущения горячего тела между ног. От скольжения шелковистых влажных прядок по внутренним сторонам бёдер. Вверх-вниз. Движения языка по головке, старательно собирающего выступающую в обилии смазку.              Ёнджун течёт ему в рот, как последняя низшая тварь, выворачивающая свои желания наизнанку без интриг и оттягивания резины. Без смущения и стыда.              — З-зол-золуш… Золушка, — проговаривает Ёнджун полушёпотом на шумном выдохе, формируя потоками воздуха звуки в полноценные слова.              Заткнув себя членом, Бомгю мычит довольно в ответ, пробует опуститься ниже, но закашливается и выбирает другую тактику.              «Хочу… Хочу посмотреть с-в-о-и-м-и глазами на то, как тебе хорошо».              Он отстраняется, чувствуя, как опорная рука затекает и дрожит, но упрямо свободной обхватывает плоть, размазывая липкость по всей длине, и опускается ртом вновь, помогая себе ладонью. Сжимает, гладит, втягивает щёки, постанывая от наслаждения процессом, хлюпает, всасывает стекающую с губ слюну с шипением и припадает губами снова.              — Хён, — зовёт он хрипло, не переставая надрачивать, смотрит затраханно на Ёнджуна и тяжело дышит, распахнув раскрасневшиеся губы. В голове примитивные алгоритмы и ничего приличного. — Кончи на лицо. По-жа-а-а-а-луйста.              Бомгю дует губы, елозя по ним головкой, слизывает широко солоноватый, но столь сладкий сироп, упиваясь ощущением гладкой слизистой на собственной шершавой. Берёт в рот снова, следует за рукой ниже, двигая головой так старательно, что позавидовала бы любая шлюха.              Ёнджун хрипит сипло на каждом цикличном движении чужой головы вверх-вниз вдоль влажной скользкой плоти, перепачканной в вязком сиропе из смеси слюны и предэякулята. Бомгю сладостно смакует её с характерными хлюпами, широко лижет языком, толкает глубже до придыхания и вибрации от кашля в глотке.              До вспышек перед вмазанным взором Ёнджуна.              Липкая испарина по всему телу покрывает собой ворохи выступающих мурашек, когда свободная ладонь Бомгю обхватывает член где-то на уровне основания. Ёнджун не понимает точно, ему просто блядски хорошо от каждого нового касания; он просто переминает бёдрами, сжимая голову Бомгю меж них чуть сильнее прежнего, ладонью надавливая на влажный затылок и путаясь в волосах вновь и вновь.              Бомгю такой податливый, развязный, сам будто бы опьянённый — едва различимый.              «Это Золушка. Золушка. Золушка».              Ёнджун приподнимает плечи, сжимаясь на простынях и подрагивая. Ладошка дрочит мучительно, хлюпает обилием влаги, стекающей по длине к основанию от сомкнутых на уровне головки губ.              «Хён… Кончи на лицо. По-жа-а-а-а-луйста…»              Ёнджун глаза закатывает, откидываясь на подушки и замирая от дрожи в бёдрах. В ответ с его собственных истерзанных губ слетает лишь мычание. Он сводит брови, стиснув зубы, и сдержанно шипит на вдохе, чтобы издать едва слышный, почти животный полустон на выдохе. Влажно. Мокро. Горячо.              Дрожащая ладонь перекатывается от чужого затылка по шее к подбородку, приподнимая, оттягивая от члена со звонким звуком растянувшейся вязкой влаги, что переливается в полумраке комнаты, — тонкая серебристая нить, мостом проложенная от приоткрытых пухлых губ к искрящейся головке. Томный взгляд из-под полуприкрытых век, тяжело вздымающаяся грудь и взмокшие пряди на лице, щеках и шее Бомгю — последний вариант картины, который Ёнджун успевает запечатлеть, прежде чем не сдержать завязавшийся меж ног узел пульсации и вожделения. Тонкие мазки белёсой краски дополняют собой живописные черты чужого лица, измазывая, окропляя, доводя до идеала.              Прежде картина была не закончена.              Бомгю не понимает, как из его глотки вырывается такой высокий порнушный стон, когда обжигающие капли на и так разгорячённой коже густо стекают ниже. Он хочет посмотреть на себя сейчас. Так хочет, что тянется до брошенного телефона, судорожно тычет на камеру дрожащими пальцами и фоткает лицо, не видя даже рамок кадра. Перед глазами плывёт вся картинка.              Он скатывается грудью на простыни устало, прижимаясь щекой к паху Ёнджуна, прикрывает глаза и тяжело дышит, до ужаса довольный тем, что обоим было пиздец как хорошо. Больше всего он доволен собой.              Заставить кончить ту мелкую шлюху казалось наипростейшей задачей. Заставить кончить хёна ощущается как повод для зашкаливающей гордости.              Экс-клю-зив.              Ладонь бездумно поглаживает бёдра Ёнджуна с внутренней стороны, обводит лобок, размазывая слюну и смазку по коже, проходится подушечками пальцев по мошонке и тянется к лицу, собирая капли.              На губах расползается пьяная раздолбанная улыбка, прежде чем они распахиваются. Бомгю облизывает пальцы, ловя каждую каплю, собирает с кожи всё, что может, причмокивая.              — Помнишь, ты мне как-то обещал сохранить предложение, а-а… Что-то там про пососать кое-что получше… — едва ворочает он языком, размякнув окончательно. — М-м-м… Что ты имел в виду?              Ёнджун расслабляется, растекается на постели, позволяя послеоргазмной дрожи пробить тело. Кожа блестит влагой, скопившейся на животе субстанцией, и её же стекающими каплями вниз по бёдрам, по которым Бомгю так активно в развратном полубреду мажет губами, щеками, ладонями.              И новые касания под героином чуть ли не заводят его снова. Снова. Снова.              Ёнджун едва может сфокусировать взгляд на Бомгю, чей силуэт размазывается, разбиваясь на пиксели, зернистость и ещё тонну фильтров зрения прямо перед ним.              Кончики пальцев, прежде удерживающие затраханное лицо, с чужой щеки спускаются к шее, оглаживая. Кожа под ними горячая, липкая; бешеная пульсация артерий ощущается отчётливо. Ёнджун ничего не видит, не может — только чувствует, осязает на повышенном уровне.              Как же «Золушку» хочется трогать. Чувствовать её запах, как сейчас. Близко. Спокойно. Не заканчивать момент, утекающий из его рук, никогда. Ровно как и не выходить из фаз эйфории.              «Где тебя нет. Никого нет. Ничего нет. В этом мире. Ты в синтетическом. Или опиоидном».              Неважно. Вокруг лишь депрессия, дисперсия и кайф, где всё расщеплено на мелкие крупицы, и тебя нет. Ничего никого не ебёт. Не волнуют окружающие, ровно как и сам ты не волнуешь их. Исчезаешь в уголке комнаты, отключившись, дожидаешься последнего вдоха и сокращения сердечной мышцы. Хороший способ убежать от жизни, которая те-е-ебе-е не-е-е ну-у-ужна-а.              Снова и снова. Рано или поздно всё приведёт к смерти.              — Член, — без колебаний отвечает Ёнджун, смыкая тяжёлые веки, пока губы трогает едва заметная улыбка, — марихуана, Л-ЛСД, гера, метам-амфетамин…              — А-а-а… Целый ассорти… мент. Ха-ха-ха, — смеётся Бомгю пьяно, словно обдолбанный, продолжает гладить влажную кожу, скользит выше к коленке, притягивая ближе к себе, укладывает её на грудь. Пальцы перебираются на внешнюю сторону, проминая, кончиками оглаживая ягодицу. Всё вслепую, потому что веки тяжёлые, поднимать не хочется. Смотреть не хочется. В собственном зефирном мире приятнее. — Ну… ЛСД… Весёлое. На геру не сяду, тогда вместе и подохнем. А я планировал… — «попробовать вылезти и вытащить тебя» — я… э-э, вот марихуана звучит заманчиво. Я бы… Да-а-а, попробовал.              Он почти душит себя чужими коленками, не переставая их гладить, укатывается постепенно в дрёму, не обращая внимания на обмякший по ноге член и живот в сперме, на спутанные, так и не просохшие после душа волосы и лицо, остаточно липкое после оргазма его хёна.              Бомгю ворочает тело лениво, выпутывая себя из длинных худых ног, ползёт по телу Ёнджуна выше и заваливается ему на грудь, согнув колени по бокам от него, присев задницей на низ живота. Тычется лицом в шею, обнимает руками поверх плеч, протиснувшись ими под подушку, и сопит вымотанно. Наркотическая вуаль тонкими и острыми спицами оттягивает уголки губ Ёнджуна в улыбку шире прежней. Каждое скольжение чужих пальцев по коже вызывает сбои в нервных окончаниях, отчего конечности Ёнджуна подёргиваются под аккомпанемент его шуршащего смеха под нос. Так забавно, влажно и горячо. Они вдвоём в липкой жиже. Бомгю в смеси с героином даёт особый эффект — божественно-блядский. Ёнджун воспринимает секс как обыденность, несмотря на то что эта самая обыденность никогда не переставала доставлять ему удовольствие. Ровно как и взаимный отсос сейчас — лишь что-то привычное, осязаемое.              Но чувственно? Под тонной полотен героина в несколько слоёв тлеет мысль, которая заводит больше обычного.              «Золушка».               — Мари… Марихуана… — Ёнджун коротко облизывает губы, сминая их. — Хо-ро-о-шо.              Руки жадно ловят тельце на себе, усаживающееся сверху. Оглаживают талию — не тонкую, как у дешёвых дряней с работы, а оттого ещё более влекущую к себе. Ладони движутся выше, к лопаткам, надавливая и к себе заваливая.              — Это твоя комната. Наша. Спи здесь и живи здесь. Перетащи свою аптечку сюда. И пакетики храни в шкафчике. И полотенце возьмёшь моё второе, а то твоё на последнем издыхании, — шепчет Бомгю боязливо, едва слышно, боясь спугнуть.              Дыхание на коже шеи жаркое, вызывающее новую секрецию сахарных хрусталей испарины поверх. Оно плавно замедляется, переходя в более умиротворённый ритм, пока Бомгю болтает речи про комнату.              — Наша… Наша, — повторяет Ёнджун, устремляя взгляд в потолок сквозь густой туман чёрной зернистости и водянистого размытия. Ночи под наркотрипами иногда оборачивались для него тихим адом. Эйфория, кайф, небрежность и похуизм имеют свойство заканчиваться. Иногда раньше времени, иногда внепланово, накрывая с головой депрессивным эпизодом, словно окатывая струёй ледяной воды прямо в лицо.              Осознанием? Полубредовым осознанием чего-либо, о чём он думал бы, вероятнее всего, на трезвую голову, гудевшей от напора размышлений. Вот только наркотик имеет свойство «приукрашать» не только удовольствие, но и боль?              Ёнджун не сопротивлялся. Лишь молча усаживался в своей комнате на диван, забиваясь в угол, шептал, подрагивал, судорожно бегал по комнате взглядом. Неописуемый страх. Галлюцинации. Ночь. Пожалуй, это единственные — хоть и редкие — ночи, когда он ждал рассвета, не смыкая глаз. Уснуть не получалось: не позволяло употреблённое, лишая воли и способности погрузиться в сон. И только когда слёзы отчаяния на безразличном лице заменялись слезами жжения сетчатки от заявившегося в окна солнечного света, он наконец выдыхал.              Хюнин был чаще занят своими делами. Иногда его вовсе не бывало дома из-за работы в больнице в ночные смены или из-за на ходу придуманных причин, за что Ёнджун его не осуждает. Это ведь его дело?              Поэтому предложение, по крайней мере, «пока» остаться Ёнджуна поддевает даже в состоянии полного разлома от наркоты. Брови подёргиваются, а ладонь гладит чужое плечо, сжимая его крепко.              — Спасибо… Золушка.              «Спасибо за человечность? Спасибо за заботу? Спасибо за желание слиться в один организм? Спасибо за разрешение жить на равных правах с уважением и признанием? За что спасибо? Зачем ты меня благодаришь? За что? Разве я сделал что-то, за что меня стоит благодарить?»              Но Бомгю лишь тяжело вздыхает, прижимаясь ближе и обнимая крепче; жаждет впитывать, проживать каждую крупицу их времени вместе, зная, что в любой момент оно может закончиться. Ему нужен его запах, голос, тело. Нужен его вмазанный взгляд и трезвый, заплетающийся развязно язык и тихо лепечущий, руки, жадно сминающие его плоть от желания и обнимающие тёмными ночами. Ему нужно слышать ровное и аритмичное дыхание. Нужно слышать его сердцебиение.              Ему нужно видеть его рядом. Знать, что он не один.              Бомгю медленно вытаскивает руки из-под подушки, поднимается и сползает на пол, тихо прохрипев лишь «надо вытереться». Он тянется к своей рабочей сумке и с шелестом вытаскивает пачку влажных салфеток.              Колено упирается в матрас, когда второе перекидывается через обмякшее тело. Бомгю вытирает Ёнджуна бережно, осторожно, проходится тканью от пупка до мошонки, стирая всю липкость, после чего встаёт вновь, обтираясь сам.              — Ты не будешь спать, да? Я тогда тоже не буду. Не хочу, чтобы тебе было скучно. Я когда… когда не пью таблетки, всегда мучаюсь от бессонницы. Могу двое или трое суток не спать, пока окончательно не вымотается тело.              Бомгю натягивает чистое бельё, выуживает из кучи Ёнджуну тоже, затем помогает надеть его. Залазит опять под бок, швырнув шприцы на стол не глядя, липнет к Ёнджуну, закинув на тельце ногу и руку, наконец умиротворённо прижимается щекой к рвано вздымающейся груди.              Грудную клетку болезненно пронизывает спазмом, щемит тяжестью и болью, иррадируя куда-то в подреберья. Ёнджун сглатывает ком в глотке, слушая Бомгю с непроизвольным замиранием дыхания. Тело цепенеет. Чужие слова транслируются по извилинам многократно, попадая в кровь и распадаясь, пока Бомгю на фоне шуршит шмотьём, протирает прохладной материей разгорячённую кожу, натягивает что-то на него самого.              Прострация и замешательство.              Бомгю заваливается на своё прежнее место и вновь жмётся ближе. И Ёнджун тянется в ответ, широким мазком ладони вниз по спине проезжаясь и приобнимая податливое тело.              — Таблетки… Таб-таблетки… — монотонно вторят губы без способности к адекватному шевелению, — выпей. Золушка, волшебные… Волшебные таблетки стоит пить.              Речь запинается и заплетается вместе с неповоротливым языком, тоже прощающимся с умением говорить время от времени. Мысли теряются на половине, не выстраивая цепочку, а затем истощённый, выведенный из строя головной мозг, беспомощно хлюпая ликвором, вновь пытается восстановить звенья. Наперекор череде помех со всех сторон.              — Ночью у Золушки в п-полночь… Что-то случается.              Бомгю так и не выпивает таблетки, прижавшись к Ёнджуну и пролежав с ним до утра в тишине. Он старается фокусироваться на пустоте, на молчании собственном и чужом, избегая срыва по спирали вниз к самому дну, где нет кислорода, что выжег ил и тухлое озеро; где нет света, но есть оглушительный гомон его мыслей — всё тех же, что роются уже который год.              Старается фокусироваться на соприкосновении их тел, оголённых участков кожи, рассинхроне их вздохов и ударов сердца. На запахе Ёнджуна, его согревающем холоде, что источает измождённая, умирающая плоть.              «Фокус — Ёнджун. Ёнджун — тишина — покой. Покой — тишина — Ёнджун. Ёнджун — покой».              Утро плавно крадётся; до ослепительных лучей утра небо медленно загорается, как металл нагревается в печи. Сначала бледная и тусклая синева, потом прозрачное голубое зеркало, от которого отражается свет, размешивая на небесной палитре новые цвета: фиолетовый, розовый, оранжевый. И вот солнце показывает свой истинный облик — выжигающий белый. Настоящий цвет их звезды. Но конец восхода они пропускают, уснув в клубке, сплетясь конечностями, прижавшись грудью к груди. Тепло, тихо, спокойно и темно: Бомгю специально повесил простынь для Ёнджуна.              Ёнджуна же отрубает только с первыми лучами света, весьма навязчиво пробивающимися из-под простыни по полу солнечным сиянием. Тихое, сменившееся умиротворением дыхание Бомгю на уровне груди расслабляет его окончательно, позволяет высвободиться из героиновых оков блаженного бодрствования и утечь в сонливое болотце.              Сны Ёнджуна пусты и не несут в себе никакого смысла. После пробуждения он чаще всего просто не помнит о них: его мысли тут же занимает зависимость или её физиологические последствия. Иногда имеет место потерянность в интервалах сна, фазах, времени в целом. Спутанность сознания, перемен ночи и дня. Особенно зимой, когда тёмные ночи расползаются по циферблату, занимая большую часть суток и вытесняя день. И Ёнджуну бы это нравилось, если бы не троекратно увеличивающаяся площадь сияний, ослепляющих его, стоит шагнуть за порог.              Блядский свет. На небе, на земле. Его нет лишь под ней. Там, где только холод, тьма и пустота.              Покой. Заманчивые мысли. Желание безболезненно отключиться.              Но сон длится для него не особо долго: реальность грубо хватает за руку и дёргает на себя рывком до суставной боли во всём теле, вынуждая сделать надрывистый вдох ртом, будто бы его выудили из реки, прервав попытку утопления.              Всё то же тёплое тело Бомгю рядом и рассеявшийся мрак в комнате, что сменился дневной приглушённой дымкой. Приятный глазу свет, бегло изучаемый взглядом интерьер чужой комнаты и протухшие в голове воспоминания, отпечатанные теперь эхом горячих вздохов где-то на подкорке.              Впервые за долгие месяцы Бомгю может проспать до полудня, валяясь в постели. Он бы пролежал так до вечера, но желудок ноет страшно от двухдневного голода, а к восьми планируется поездка в приятной, наверное, компании. Поездка, где его зад может ждать что-то сомнительное. Руки рефлекторно обвиваются вокруг Ёнджуна сильнее. Он жмётся лицом в шею, дышит запахом тела, упивается теплом кожи. Он мог бы провести так вечность, если бы не нужда в поддержании жизнедеятельности и обязательство вернуть должок. Поэтому он перекатывается на спину с недовольным болезненным стоном, растирая глаза ладонью, рефлекторно присасывается к поду и садится сгорбленно на постели, осунувшись.              — Ты есть будешь? — сипло тянет Бомгю, оборачиваясь на Ёнджуна и пытаясь уловить черты лица перед собой замазанным взглядом. Всё лицо отекло, а тело ощущается ватным, сжиженным. — Я покупал несколько дней назад что-то съедобное. Может, тебе чего-то захочется.              Отлипать не хочется. Бомгю опять ползёт к своему хёну, перекидывает ногу через него на пол и садится, словно на стульчик, смотря на него сверху, продолжая запихивать в себя глицериновые облачка. Его ладони ловят Бомгю, пока тот пересаживается сверху. Кисти оплетают бёдра, сминают пальцами кожу в изучающей манере снизу вверх — к ягодицам, будто Ёнджун трогает, чувствует, видит впервые. Ощущение Бомгю на нём гвоздит к кровати и одновременно проминает окаменевшее тело. Приятно, тепло. Ему нравится. И некоторая беззаботность, отсутствие каких-либо колебаний и сдержанности в чужих действиях тоже. Ёнджун тихо хрипит в ответ на вопрос о еде, отрицательно головой качнув едва заметно. Его желудок функционирует извращённо: перестаёт подавать сигналы голода, но всё ещё сохраняет способность выталкивать свои соки с желчью. Пожалуй, это всё, на что он способен.                    — Нам тачку подгонят к шести. Чиён хотела подойти к нам, но я сказал, что мы сами её заберём. Нехуй шарахаться по району одной. Потом поедем. Она уже на месте скажет, что да как.              — Хорошо. Сколько… сейчас времени? — сонно гнусавит Ёнджун и тянет ладонь к лицу, потирая переносицу в попытке вытянуть себя из пусто-грёзистой жижи окончательно. Соображать тяжело.              — Четыре, — выдыхается вместе с сизым клубком, растворяясь в тишине. Он вновь растирает лицо ладонями, зачёсывая назад растрёпанное гнездо на голове, ноет обречённо и сползает с Ёнджуна, похрустывая всеми своими суставами. — Тогда я пойду поем. Посидишь со мной или лежать будешь?              Он бросает взгляд на Ёнджуна из-под прикрытых опухших век, смотрит тупо и пусто с одним очевидным желанием в отражении — спать, спать и ещё раз спать. Долго, беспробудно и сладко. Бомгю почёсывает живот под футболкой, шатается потерянно по комнате, мечется между сумками в раздумьях надеть штаны или щеголять задом в белье.              Чужая футболка длинная, вчерашние шорты измараны уже засохшей липкой смазкой. Свои штаны где-то далеко запиханы в гору вещей на полу.              «В белье, значит».              Ёнджун перекатывается на бок кровати и отворачивается к стене, стоит Бомгю слезть с него на пол. Взгляд из-под едва приподнимающихся век устремляется в стену у другого края кровати перед собой. Слабость в теле присутствует, переплетаясь с саднящей подавленностью где-то внутри. Неясная, весомая, сковывающая.              — Я… останусь, — «пока останусь», — иди ешь.              Из шкафчика выуживаются мятые коробочки с завидными надписями: «Сейзар», «Золофт». Его святая пара, позволяющая быть похожим на нормального человека. Две залетают в рот мгновенно и проглатываются насухую; уже после заливаются протухшей в бутылке водой.              Согнутая в локте рука Ёнджуна подгибается и пропихивается под подушку, пока колени подтягиваются к груди, сворачивая тело в фигурку полудохлого эмбриона. Запоздалая абортивная процедурка; полуживая душа, уже видеть свет не желающая, будучи изъёбанной с рождения. Бомгю шебуршит чем-то на фоне за спиной — Ёнджун по различимым звукам предполагает, что тот трескает свои волшебные таблетки. Пойти с ним хочется, но не то чтобы его присутствие обвенчается каким-то толком. Сидеть и гвоздить Бомгю взглядом? Молчать, как обычно, потому что желания говорить нет? Даже если это «Золушка», он бы рта не открывал лишний раз, разрываясь между желанием быть рядом, страхом навязаться и стремлением замкнуться, остаться безучастным, потому что в корне для него всё это — бессмысленно.              — Я подойду чуть позже. Если ты не поешь к тому моменту.              «Хера с два я буду есть один, придурочный. Сам приду, значит, раз ты опять куксишься».              Бомгю бросает взгляд на свернувшееся тело в последний раз и выходит из комнаты, оставляя дверь открытой, потому что всё равно собирается вернуться.              Невероятно лень и готовить, и поглощать, но в ином случае он просто подохнет от боли и вытекающих последствий в виде обострения очередных своих болячек. Если бы так можно было, он бы просто пил какой-нибудь питательный бульон с нужным соотношением калорий, белков, жиров и углеводов или пасту, как у космонавтов. Что угодно, лишь бы не неизбежная необходимость что-то готовить, потом жевать и глотать.              Мёрзлый тостовый хлеб из холодильника разогревается на сковороде до корочки, сверху щедро размазывается масло, на которое толстоватыми и кривоватыми кружочками укладывается колбаса. Всё на пошарпанную сколотую тарелку.              Бомгю открывает дверь кухни плечом, неуклюже захлопывая её потом им же, плетётся в тишине обратно в свою комнату и со стуком ставит еду на письменный стол. Усаживается на хлипкий деревянный стул, оперевшись на спину и подогнув колено к груди. Пальцы касаются сенсорного кружка на панели ноутбука, запуская его после нескольких дней мертвенного лежания под утолщающимся слоем пыли. Экранчик в мгновение вспыхивает цветастыми обоями, на которых иконки рассыпаются по углам.              Всё молча и непринуждённо, словно так надо, словно ничего в этом необычного нет. Хотя в этом и правда нет ничего такого. Всего лишь другая локация.              — Давно смотрел фильмы? — Бомгю оборачивается на поникшее тельце, упирается взглядом в тощую спину.              — Давно. Я не любитель… — Едва слышный ответ. — Не на чём было. И я не люблю… такие короткие истории. С Хюнином какое-то время смотрели сериалы. И, как по мне, незаконченные, недосмотренные сериалы лучше. Ты всегда знаешь, что можешь к ним вернуться, досмотреть, как появится возможность. Пересмотреть сначала. А фильм, — он слабо пожимает плечами, пока взгляд бесцельно гуляет по стене напротив, — это фильм, он закончен, даже если имеет несколько частей. Где, к тому же, последующие на порядок хуже предыдущих.              Ёнджун переворачивается на спину и выдыхает едва слышно. Аромат еды заполняет комнату, скручивает брюшную полость тошнотворно, и он вновь отворачивает голову в противоположную от Бомгю сторону, морщась.              — Тебе приятного, — на выдохе проговаривает Ёнджун в заключение неожиданного для себя высказывания.              Иногда он задумывается о том, что думает и анализирует слишком многое. На слишком многое имеет свой взгляд, отличный от всех остальных. Даже если кому-то не нравятся фильмы, они могли бы сказать, что они им просто «не нравятся». У Ёнджуна же мысли уходят слишком глубоко, разветвляясь на долгие часы размышлений, которые он не озвучивает. Не говорит. Не дискутирует. Это то самое, что, вероятно, даёт свои плоды для ненависти к жизни и отрешённости? Обречённости. И так касаемо всего — от мелочей до важных вещей, больших чувств, решений.              «Не думать. Не думать. Не думать». В случае с Ёнджуном это был действительно больной, вредный процесс.              Озвучивать что-либо из библиотеки своего мировоззрения новому соседу тоже не особо хотелось. Ёнджун видит тягу со стороны; видит, как ладони тёплые пытаются обнять его с какой-то своей собственной целью, но признавать этого до конца не желает.              Зачем?              Теперь он запутался окончательно. В себе, в «Золушке», в синтетических золотистых нитях, что впиваются в кожу до выступающих алых капель. Но ему хорошо, Бомгю хорошо. Сейчас. А завтра он и вовсе может перестать существовать. Или, возможно, через час? Два?              «Очень приятного».              — Спасибо, — тихо отвечает Бомгю, отворачиваясь вновь к экрану, пялится бездумно в одну точку и молча захлопывает крышку. Раздражение, обида, злость, недовольство. Дестабилизация. Нужно закинуться колёсами побыстрее, иначе снова начнётся разнос, который Ёнджуну в отходняке точно не сдался.              «Наверное, как и я сам. Наверное, я зря пытаюсь сделать что-то большее, сделать что-то, что может изменить нашу ветку событий».              Бомгю запихивается едой, ставшей тошнотворнее. В воздухе виснет эта вонь отчуждения к нему. Прямым и непрямым текстом ему пытаются донести то, что он так усердно игнорирует. Может, нужно поговорить? Что-то сказать? Может, молчание это отчуждение и порождает? Или, может, у Бомгю просто очередной переход настроения? И нужно просто потерпеть?              Вся его жизнь усложняется одним и тем же — переменами. Во всём. Он был заточен, как Алиса в пограничье, только то было сказкой, а Ёнджун на бумажке вечно мечется из одного в другое.              Пограничье. Пограничное расстройство личности.              Гра-ни-ца.              Как та, которую ему не позволяют перейти — лишь создают иллюзию. Говорят, что хотят побыть рядом, но пытаются сбежать, оттолкнуть, изолироваться; притвориться, что это рядом — просто местонахождение. Но если оно так нужно было…              «Зачем полез со мной в ванну? Зачем пришёл ко мне спать? Зачем согласился со мной жить? Зачем даёшь себя колоть? Тебе, получается, нужна была просто обслуга? Обслуга, что могла бы присматривать за тобой, помогать тебе, словно вас объединяет лишь подпись в контракте? Или ты решил стать обслугой мне? Решил, что за все мои попытки доказать тебе что-то, ты просто обслуга? Ты правда всё ещё считаешь, что я тобой пользуюсь?»              Бомгю хватает на четыре укуса, прежде чем его начинает тошнить.              «Может, я пользуюсь… Я же и полез только лишь потому, что одинок… Но разве?.. Разве… Разве желание быть рядом… Это эгоистично? Какая бы подоплёка у него не была, разве это плохо? Разве не так поступают незнакомцы в фильмах, объединённые общим горем, что потом становятся друзьями, семьёй, возлюбленными? Почему общее одиночество не может быть причиной сближения? Разве же это уже пользование? Разве можно назвать это услугой за услугу, если я искренне хочу сделать что-то для тебя, помочь, защитить, хотя бы облегчить страдания? Почему я ничего не понимаю?»              Утонув в своём сознании, с виду, наверное, он выглядит странно: серая тушка, застывшая в неудобной позе перед едой, вылупившаяся в пустоту своим безжизненным взглядом. Безжизненным, обиженным и до ужаса рассерженным — на себя, на всех и всё.              Было бы здорово, если бы всё сдохло к ху-ям.              Ёнджун снова медленно разворачивается к Бомгю, слыша хлопок крышки ноутбука, закрытого поперёк его словам. Благодарность звучит тускло и безжизненно, как и сам Бомгю, замерший на прежнем месте в состоянии явного напряжения. За грудиной вновь щемит болезненно целая смесь, спектр эмоций, что после выхода из наркотического царства кажутся ещё более яркими и удушающими, потому что само тело становится всё уязвимее. Как и голова.              «За своими словами и действиями стоит следить. Ты потом ничего не изменишь, понимаешь ты это или нет?»              Ёнджун медленно приподнимается на кровати, морщась от пульсирующей боли в висках. Кончики пальцев ног упираются в уходящий из-под них ледяной пол, трезвят сильнее прежнего. Взгляд фокусируется на неподвижной фигуре напротив с трудом, лишь спустя пару секунд достигая приемлемого результата.              Так сложно выходить за рамки своей враждебности спустя столько лет нелюдимости и опустошения. Сейчас, возможно, единственное существо на планете, способное понять и отнестись к нему иначе, ускользает. Различить эмоции на чужом лице сложно, но чего-то позитивного и «живого» Ёнджун уловить не смог. Сейчас. Укол вины мучителен, словно лава, обтекающая по плечам и шее, застывающая камнем и удушающая с концами. Сейчас.              Ошибся. Или не знал, как правильно? Или… Или…              Ёнджун поднимается на ноги, чтобы обойти со спины и обвить дрожащими руками чужие плечи сзади, пройтись ладонями вдоль ключиц. Весь костный каркас трясётся, пребывая не в лучшем состоянии абстиненции, пока Ёнджун лбом упирается в чужую лохматую макушку, склонившись вперёд. Идиотская привычка, оставшаяся ещё с глубокого детства, когда брань и обиды сыпались мусорными вёдрами с помоями поверх. Где один проступок мог перечеркнуть всё, и в его жизни перечеркнул не единожды.              «Всё же хорошо? Все же не настолько плохо, чтобы ты оттолкнула меня, ма-ма? Не сейчас…»              — Это… Это не то, чего я хотел, Бомгю.              — Я знаю. — Бомгю тянется к рукам на теле, кончиками пальцев проходится по предплечью к кистям, поглаживая невесомо. Дрожь абстинентная явно ощущается. Он расслабляет спину, откидываясь назад, гладит тонкую кожу, стянутую прохладой, прикрывает глаза и пытается дышать ровнее, отгоняя истерический приступ. — Я знаю.              Хочется побить давний рекорд в трое суток без истерик. Идут как раз четвёртые. Если получится — это будет маленькая победа.              — Тебе плохо, — шепчет Бомгю, сползает затылком к худощавому плечу Ёнджуна, закидывая голову к потолку. Обвалившаяся местами штукатурка рисуется в забавные силуэты. Вон прямо над столом — член, а чуть правее что-то похожее на эмодзи кучки говна. Возле двери какой-то дельфин, а над карнизом что-то вроде человечка на четвереньках. — Нужна доза?              Бомгю склоняет лицо к Ёнджуну, опуская взгляд на свисающие чёрные прядки, контрастирующие с бледной кожей на висках и щеках. Тонкий ситец покрыт испариной, блестит болезненно. И тремор пробивает деревянные мышцы. Кончик носа касается холодной мочки чужого уха, поглаживает коротким кивком головы и утыкается за хрящик, вдыхая остаточный аромат шампуня.              — Меня, — Ёнджун делает небольшую паузу, прежде чем продолжить, — часто трясёт. Всё в порядке… Я приму мет чуть позже. Да… Так будет лучше.              Ёнджун медленно кивает самому себе, подтверждая ранее сказанное. Чужое касание расслабляет и в унисон дрожи добавляет ворохи мурашек по бледной коже. Взгляд бегает по письменному столу бесцельно, особо не цепляясь за какие-либо объекты на нём. В нём, как и прежде, пустота. Но Бомгю рядом занимает собой значительную часть её пространства, облегчая жизнеспособность в целом.              Определённо это так.              Дыхание Бомгю под ухом как признак кого-то живого, тёплого рядом расслабляет и успокаивает, частично унимая даже тремор в конечностях.              — Во сколько мы… начнём собираться? — Гнусавый полухрип из глотки гулко скатывается по губам, которыми Ёнджун прижимается к чужому плечу, беззвучно чмокая сквозь ткань тонкой футболки.              Его всего всё ещё хочется зацеловать. Безумно. По-идиотски. Умалишённо-наркотически. И сам Бомгю после истерического срыва Ёнджуна с цепей на скоростях бы позапихивал своё шмотье в сумки, сматывая на все четыре, только бы не оставаться.              Настолько тянет. Не к телу — тел ему достаточно в жизни. Тянет просто потому, что, возможно, что-то знакомое. Что-то подходящее. Хрупкое, способное на что-то, не относящееся к гниению мира и его тошнотворно блядскому запаху, консистенции.              Первый раз лис сам идёт на контакт? Сам целует, словно извиняется. Пытается объясниться. Пытается заговорить.              Сам.              «Как же устоять? Разве можно отталкивать кого-то вроде него? Кто это делал? Зачем?»              Бомгю оставляет лёгкий отпечаток поцелуя на нижней челюсти Ёнджуна, затем отстраняется, чтобы подняться.              — До шести полтора часа. Можно потихоньку начинать. Мне нужно гнездо привести в порядок и шмотки отрыть не сильно мятые, — вяло бормочет Бомгю практически себе под нос, разворачиваясь лицом к Ёнджуну, чтобы зацепить подол майки и потянуть на себя, впечататься губами в чужие. Целует, ладонью надавливая на затылок, упивается этой интимностью, хрупкостью момента. — Нас могут остановить на посте. Надо будет что-то сделать с твоими красивыми глазками.              Он чмокает Ёнджуна напоследок, отходит в сторону к горе из расчёсок, плойки и баночек на тумбе. Ёнджун отшатывается от стула на пару шагов назад, позволяя Бомгю подняться, и подходит ближе, когда его тянут к себе снова, словно тряпичную куклу. Но, в отличие от неё, Ёнджун жмётся губами в ответ со своей инициативой, невесомо кончиками пальцев обводит контур чужой фигуры вдоль талии коротко, прежде чем поцелуй прерывается. Бомгю с грохотом роется, сгребая всё в охапку, ругается себе под нос, когда провода путаются под ногами, и выходит в гостиную, скидывая всё на бывший «ангельский алтарь». Лишь увидев своё отражение, Бомгю вдруг вспоминает об отсутствии штанов, тащится обратно к себе и ползёт на корточках меж сумок, выискивая шмотьё с нарастающим раздражением на самого себя.                    — Я не знаю, что можно придумать…              Ёнджун взгляд отводит в сторону, задумчиво хмуря брови и приобнимая себя за плечо одной рукой, пока Бомгю собирает все нужные вещи.              — Заедем в аптеку, я куплю Ирифрин, он применяется для курсового лечения чего-то там, не помню. Я лечился им, когда подростком был. Он зрачки расширяет. — Бомгю возвращается к Ёнджуну, замирая на месте прямо возле него в наклоне, когда тянется за расчёской.              — Ты такой суетливый… Так много предметов ухода, хотя ты и без них очень красивый. На мой взгляд, — Ёнджун склоняет голову вбок, присаживаясь на диван, — красивый.              Бомгю тупо пялится в изрезанный стол, подцепляя пальцами пластиковую рукоять, и медленно выпрямляется, тупит взгляд в пол, прикусив губу, растянувшуюся в смущённой улыбке. «Красивый».              «Красивый-красивый-красивый-красивый-красивый».              Слово отражается эхом. Кто-то впервые сказал ему, что он красивый. Просто так сказал. Просто сказал.              Сказал.              — Спасибо, — выдавливает из себя Бомгю, сглатывая, пряча лицо за чёлкой. Он отворачивается к зеркалу, прочёсывая пряди и разделяя их ровным пробором. — Волосы очень сухие, постоянно путаются и вьются. Это единственный способ выглядеть хотя бы опрятно. И чтобы они меня не раздражали. Но спасибо… Мне приятно.              Мышцы лица против воли спазмируются, являя на его моське ужасно довольное и радостное выражение. Руки путаются меж собой нервно, пока он распутывает провод утюжка и тычет его в розетку. Многократно наклоняется то там, то здесь, в последний момент осознавая, что маячит задом в одном белье, даже если они оба справедливо без штанов.              — Возможно, мы поедем надолго. Тебе стоит взять что-то на случай, если задержимся, а у тебя начнётся ломка. И, наверное, поесть. Вдруг тоже захочется… — Бомгю попрядно проходится плойкой, вытягивая волосы из соломенной копны в ровные шёлковые прядки.              Ёнджун откидывается на спинку дивана, склоняя голову вбок так, что его пряди спадают на лицо, мешая взору частично и путаясь волосками в ресницах, прилипая к коже щёк. Меж всем этим взгляд неустанно наблюдает за Бомгю перед зеркалом. От фигуры до внешности — всё кажется ангельским. И чем более естественен его образ, тем более тёплым он кажется Ёнджуну.              Когда Бомгю не парится. Когда просто встаёт с постели в том виде, в каком он есть. То самое очарование, что, возможно, даже самому Бомгю будет непонятно. Но для Ёнджуна этот образ какой-то более ценный, чем все остальные; Бомгю всегда выглядит привлекательно. Отличается только исходящая от него энергетика. По другим параметрам это всё тот же юноша, проливающий собой свет в этой пошарпанной квартирке, где гниль и плесень томятся не первый год, и часть из всего этого шевелится червями, имитируя жизнедеятельность, — Хюнином и Ёнджуном.              И последнему просто нравится смотреть на этот «свет», что его не слепит. Лишь успокаивает своим умиротворением, несмотря на сломленность внутри; Бомгю всё ещё лекарство для него — это осязается физически. Может быть, это очередная глупость и наивность, на которую снова ведётся разбитая фарфоровая кукла. Может быть, это то, что наконец раскрошит её в мелкую крошку, которую втопчут в землю без следов существования.              Но ему кажется, что Бомгю сам по себе знает, что это. Знает, каково это. Потому что единственным клеем, что был для починки его растерянных осколков, Ёнджун бы поделился. Правда, он нещадно вреден для «идеального покрытия» и образа куклы «Золушки». Сказывается на внешности, уродует, растекается по всему туловищу с характерным треском материала. Всё портит. Реконструирует.              — Хорошо… возьму. Возьмём. — Ёнджун медленно кивает, продолжая смотреть на Бомгю с интересом. Опиоидный шлейф туманит разум, взор лагает расфокусом и тряской, что не покидает тело.              Бомгю вытыкает утюжок из розетки, обматывает проводом, убирает на стол и встряхивает волосами, прочёсывая их пальцами напоследок. Долго смотрит на себя, пытаясь уловить, чего же такого Ёнджун увидел в нём домашнем, не накрашенном, без укладки, без приличной одежды. Сам себе он кажется обычным. Симпатичным, приятным, но не красивым. Красив сам Ёнджун со своими уникальными чертами. В Бомгю же ничего такого особенного нет.              Взгляд через отражение падает на Ёнджуна. Моделька. Повези ему в жизни, давно бы светил мордашкой на таблоидах в самом центре города.              — Пора одеваться. Мне сумку надо собрать, туда всё нужное кинешь. Только… Пару минуток… — Он шагает к расслабленному на диване тельцу, поддаваясь таким искренним, пересиливающим порывам и свободе собственных действий. Упирается коленом в сиденье между ног Ёнджуна, присаживается на его колено и тянется к губам, сминает их мягко, медленно, ловя момент и возможность, пока они есть; жмётся ближе, обнимает ладонями чужое лицо и плавится всем телом.              — Да, хорошо, — отвечает Ёнджун смазано, тормозя в реакции, потому что в своих мыслях затерялся. Но его вновь отрезвляет чужой образ перед глазами, мгновение сближения и касание горячих губ к своим. Он целует в ответ осторожно, посасывает их поочерёдно, вбирает в рот, языком оглаживая контура и с причмоком выпуская.              Ладони сами тянутся к чужим плечам, спускаются к груди, кольцуют талию, рывком ближе притягивая, чтобы почувствовать вплотную. Голова клонится вбок для возможности как можно сильнее углубить поцелуй; Ёнджун проталкивается языком, сплетаясь с чужим, шарится нежно по нёбу и ряду зубов.              И отстраняется нехотя. С влажной нитью, соединяющей их двоих, мерцающей искристо.              — Пойдём… — Взгляд из-под полусомкнутых ресниц полуприкрытым остаётся, опадая куда-то вниз — к чужим бёдрам.              Бомгю лишь тихо недовольно выдыхает, кусая губу, сползает с Ёнджуна и плетётся в комнату, стягивая на ходу футболку. Готовое шмотьё брошено на кровать: всё те же тёмные джинсы, висящие на нём балахоном, и футболка на несколько размеров больше, кутающая его тело. Он снова морщится, проходясь по порезам грубой джинсой, пыхтит, пытаясь вновь застегнуть ширинку внезапно задеревенелыми пальцами, и сопит задумчиво, скидывая в рюкзак паспорт с водительским, воду, таблетки и завалявшуюся на столе плитку шоколада, тоже покрывшуюся слоем пыли.              — Кидай. — Он двигает сумку по кровати ближе к Ёнджуну, отвлекаясь на телефон, вспыхнувший уведомлением.              «Выйди, Лини отдаст тебе ключи».              — Я вниз, ключи заберу от машины. — Бомгю выходит, перед этим касается мимолётно ладонью чужой спины и проезжается вдоль позвонков, обращая на себя внимание. Пролетает разбитые ступеньки и путается в ногах, подбегая к парню возле старенькой белой японки.              Ёнджун выпускает Бомгю из своих деревянных объятий, поднимаясь следом к своей куче шмотья в уголке комнаты. Натягивать очередные рандомные джинсы получается с трудом, но эти широкие, поэтому залезают на бёдра без проблем. Футболка и толстовка надеваются следом, и Ёнджун плетётся в ванную, чтобы немного умыть своё осунувшееся лицо-табло, приукрашенное вчерашним приёмом «увеселителя». Синяки под потускневшими глазами на бледной коже выглядят контрастно. Даже слишком.              Ледяная вода плещется на лицо, заставляя прерывисто вдохнуть. Губы распахиваются от рефлекторного шока. Следом идёт тюбик почти закончившейся зубной пасты, однако из неё ещё удаётся что-то выдавить на потрёпанную зубную щётку. На вкус дерьмо, но к дерьму он привык по жизни.              — Привет, — запыхавшись, выдыхает Бомгю и кивает, когда в ладонь падает связка ключа и пульта.              — Подберу завтра, когда на работу поеду. Часам к семи. — И машет на прощание, скрываясь за углом дома.              Бросив взгляд через плечо на удаляющуюся фигуру, Бомгю плетётся обратно, измотанный такой короткой пробежкой настолько, что перед глазами пляшут мушки. Хлопает входной дверью, скинув обувь, и медленно перебирает ногами в сторону гостиной. Бомгю возвращается с ключами от тачки как раз в момент, когда Ёнджун уже «торчит» на диване со своей трубочкой, занюхивая кристаллики метамфетамина с закатом глаз. Голова запрокидывается, а на лице вырисовывается непроизвольное удовольствие. Ещё не вдарило, но зависимости нравится и сам факт приёма. Она контролирует абсолютно всё: желания, действия, эмоции. Реакции.              — Забрал. Можем ехать.              — Да, пойдём. — Он медленно кивает, поднимаясь на ноги и отбрасывая в сторону волшебную палочку с ангельской пылью, рассеявшуюся в воздухе клубом белого дыма.              Сахарные облака. Сладкая вата.              Ёнджун подцепляет сумку, шагает в коридор и коротко чмокает Бомгю в висок, проходя мимо. Тот ловит носом шлейф мяты, духов и синтетики, хлопает ладонью по выключателям квартиры и выходит следом, звеня связкой ключей, пока закрывает входную дверь. На улице медленно сгущается мрак, обратно примешивая рассвету синий в небесную палитру и дисперсно расползаясь по безграничному полотну.              Бомгю цепляет мизинцем чужой, ведя за собой к авто, жмёт на кнопку, и та коротко моргает огоньками, со щелчком снимая блокировку. В салоне пахнет чем-то сладким, травянистым, вполне очевидным, что вызывает тихий смешок. Непривычный руль справа, низкий клиренс и задний ход шестой передачи на коробке передач — всё, с чем Бомгю никогда не сталкивался за свой мизерный стаж, что его бесконечно устрашает. Особенно паркинг под пятой, но сидящий слева Ёнджун вселяет надежду, что Бомгю будет думать усерднее и следить за своими руками. Ёнджун усаживается на место рядом с Бомгю, захлопывая дверь и пристёгиваясь. Лёгкий приток тепла держит его в зефирном покое, постепенно разнося по телу всё больше и больше адреналина. Он чувствует. По губам растекается едва заметная улыбка, такая же блаженная, присущая его состоянию адского невменоза. Машина заводится тихо, плавно, рычит вибрацией и трогается так, словно под колёсами не раздолбанный годами асфальт, а ровный трек. Бомгю выезжает из двора, заворачивает в следующий двумя кварталами дальше, съезжая к бордюру возле маленькой женской фигурки, что запрыгивает на заднее сиденье.              Взгляд Ёнджуна устремляется в окно, пока они проезжают переливающиеся разными цветами витрины магазинов, неоновые вывески баров и вейп-шопов. Они смешиваются в одно целое, рябят перед глазами, не успевающими фокусироваться с каждой секундой всё больше. Машина останавливается для него в какой-то случайный момент, и в салон садится кто-то ещё, привлекающий к себе внимание. В зеркале заднего вида виднеется девушка приятной наружности, и её тембр голоса, общение с Бомгю вызывают положительные эмоции — всё, что смог идентифицировать для себя Ёнджун. Чиён.              — Привет, киса. И второй кисе тоже привет. Не знала, что ты с компанией, — хрипло смеётся Чиён, заполняя тесное пространство своим грубоватым, но приятным голосом и таким знакомым сладким парфюмом.              — Это мой друг, Ёнджун. Ёнджун, это Чиён. — Бомгю вслепую указывает рукой с одного на другую и обратно, второй выруливая в город. — Ты так и не сказала, куда ехать после поста. И на кой хуй мы туда едем.              — Я тебе скину сообщением, не переживай. — Девушка затягивается подом вырвиглазного белого цвета с голографическим блеском, что слепит даже в полумраке. — А мы-ы-ы… Мы едем забирать малолетнюю дуру из плена её собственной подружки, с которой они накидались какой-то дрянью, пока родители в командировке, из-за чего теперь девки ссутся выйти из дома второй день, потому что им во время трипа померещилось, что вокруг их дома толпа спецназовцев, которых вызвал отец, увидев по каким-то скрытым камерам, что они что-то приняли. Подружка отошла, а эта тупая пизда схавала столько, что до сих пор не протрезвела. Родители должны приехать сегодня ночью, поэтому мы повезём её ко мне, она очнётся и отправится к себе домой. Всё под предлогом, что она на ночёвке.              Бомгю слушает и попутно вбивает адрес в навигатор, выражая на лице целый микс эмоций.              — У меня нет комментариев, — хрипит он, поглядывая через зеркало заднего вида на подругу. — Она машину не разнесёт от страха?              — Не должна. Я буду её держать в любом случае. И это не первый человек, которого я привожу в чувства после подобного. Тем более, у нас есть в помощниках твой друг-красавчик.              — Чиён, — тихо повторяет себе под нос Ёнджун, вновь устремляя взгляд в окно под галдёж в салоне автомобиля. Из-за сущей развязности услышанная история его смешит. И он в смехе беззвучном закатывается, сначала сутулясь и судорожно приобнимая себя за плечи так, что только ремень безопасности не позволяет сложиться пополам, а затем откидываясь на спинку сиденья с улыбкой.              «Есть в помощниках друг-красавчик».              Ёнджун лишь усмехается, виском прижимаясь к оконному стеклу и снова устремляя взгляд за его пределы.              — Да-а-а, я помогу-у.              Подъехав к аптеке и оставив мигать аварийные фары, Бомгю выскакивает из машины и выбегает уже через пару минут с белой коробочкой. Распаковывает её перед мусоркой, щёлкает крышкой и сливает часть средства на асфальт.              — Держи. — Он протягивает капли Ёнджуну, запрыгнув в салон, выруливает обратно на дорогу в направлении к выезду из города. Ёнджун принимает бутылёк с препаратами и невдуплённо всматривается в название на этикетке, сопоставляя что к чему и смаргивая несколько раз. Буковки издевательски плывут по сторонам, словно под запотевшим стеклом. Машина трогается дальше, и Ёнджун продолжает смазанным взглядом пялить в окошко, с точки на точку перебегая по мелькающим за ним улицам, фонарям, автомобилям, людишкам. Его вновь отвлекает лишь болтающая Чиён, которая припадает где-то сбоку, перетягивая внимание на себя и заглядывая в глаза.              — Ёнджун, ты, получается, третий сосед этих двух, да? Хюнин мне лишь пару раз про тебя говорил вскользь. Я представляла тебя совсем иначе… — Девушка склоняется к сиденью Ёнджуна, оперевшись на подлокотник, и заглядывает ему в лицо. — Не пойми меня неправильно. Ты выглядишь гораздо симпатичнее, приятнее и милее, чем тебя… описывают другие.              Бомгю приподнимает брови, мысленно сопоставляя одно с другим, закатывает недовольно глаза и вновь шумно затягивается паром.              — Эта мелкая сука думает хорошо лишь о себе. Ты ещё не слышала, как он разговаривает наедине с кем-то, кто вообще никого из его окружения не знает. Столько нового можно узнать о других.              — Это было очевидно. Мне просто интересно было, насколько образы не совпадут, — саркастично хихикает она, дотягиваясь рукой до макушки Ёнджуна, чтобы прочесать пряди и пригладить их осторожно. — Ничего, будем твоими друзьями, и получше, чем эта белобрысая дрянь. Да, Бомгю?              Тот тормозит на светофоре, откидывается на сиденье под болтовню и оборачивается на друзей. Смотрит, пока в груди что-то медленно тлеет.              — Конечно. — Он встречается взглядом с Ёнджуном, смотрит, выдерживая каждую секунду, пока не загорается зелёный.                    — Спасибо…              Ёнджун вновь отворачивается к окну, выдыхая прерывисто от синтетической дрожи. Расширенные зрачки на фоне бледного молочно-шоколадного выглядят безумно, заполняя собой радужку почти полностью и контрастируя с белым туманом вокруг, что оплетается алой паутиной сосудистых нитей.              — Ехать по пробкам часа два. Поешь, если захочется. Можем застрять там, пока будем ребёнка вытаскивать, — откашливается Бомгю, прочищая горло после долгого молчания, тянется вслепую рукой к лицу Ёнджуна, костяшками поглаживая щёку.              Ёнджун откидывается на спинку сиденья, расслабляясь окончательно, когда его щеки касается чужая ладонь нежно, щекочет своей невесомостью и осторожностью, поглаживая. Ёнджун тлеет, как сигарета, от этого прикосновения, льнёт к кисти, склоняя голову к плечу и притираясь ближе. Беззвучный поцелуй на костяшках пальцев, незаметная секундная улыбка. Этот жест со стороны самого Ёнджуна ценнее, чем грубые засосы, страстные поцелуи в губы и прочее. Простая, не каждому заметная деталь некой молчаливой преданности и доверия — именно такой для него в этом смысл. Поэтому с клиентами своими он так никогда не поступал и в знак протеста обильно слюнявил их грязные руки, изображая лишь подобие полной покорности, на деле марая их своей ненавистью.              Может быть, он и сдался. Может быть… Но только не это.              Чиён на заднем сидении, отвлечённая видом за окном и музыкой в наушниках, замечает столь нежное прикосновение краем глаза, скосив взгляд тут же. Губы растягиваются в мягкую улыбку. Она впервые видит, чтобы Бомгю был с кем-то рядом. Кого мог так касаться, с кем мог обмениваться взглядами с особыми молчаливыми посланиями. Она впервые видит, чтобы он выглядел таким живым.              «— Так ты не один живёшь? — Девушка стряхнула пепел с сигареты, затягиваясь с прищуром в сторону юноши. — Почему я никогда его не видела? Всех твоих укурышей по морде узнаю по району, а он?              — Он… — замялся Хюнин, неловко улыбнулся, кусая губы и отводя взгляд. — Ты знаешь… Хён, он… с ним тяжело общаться, да. Он очень… специфичный человек со своими тараканами. Не любит разговаривать с незнакомцами.              Хюнин передал три опечатанные пломбами коробки с ампулами, позвякивающими в тишине ночи слишком громко.              — Твои друзьяшки вчера припёрлись к моему подъезду, допрашивая, знаю ли я, где ты. Потом крыли хуями твоего соседа, насмехаясь над ним и называя шлюхой. — Лицо Чиён всегда было пугающим, когда она была серьёзна и недовольна. — Тебе правда нравится водиться с подобной швалью? И я сейчас не про твоего так называемого хёна.              — Я рад, что ты переживаешь, — с едкой защитной улыбкой отвечает Хюнин, кривя лицо. — Но если это правда? Что я могу поделать? Я его приютил, жалко стало. Пусть гниёт себе, раз выбрал. Мне-то что?»              Смотря на главного героя чужих проблем вживую, она чувствует, как сердце щемит. Зачерствевшее, лишённое способности чувствовать боль, и то разрывается. Неужели их святоподобный староста Хюнин Кай выбрал путь самой что ни на есть бессердечной, циничной паскуды? Поразительно, как те, кто сильнее всего кричат о своей святости, оказываются ублюдками, а те, кто носа не высовывают из самоненависти и самоистязания, оказываются такими понимающими и искренними.              Девушка возвращает наушники в кейс и снова двигается ближе к двум спереди, закидывая локти на спинки сидений.              — Ёнджун, кисонька, расскажи что-нибудь о себе. Где ты работаешь? Какую музыку любишь?              Чиён выбивает его из синтетических нитей, перетягивающих всё тело мягко так, что мозг едва соображает. Ёнджун буквально просто «присутствует» с ними в салоне, иногда возвращаясь к реальности, когда его окликают; тогда мозг начинает работать уже активнее, генерировать новые мысли.              — В клубе… Я б-бармен. — Ёнджун поворачивается к Чиён, только сейчас заприметив, что ладонь Бомгю давно на руле, а его «провал в длительное наслаждение моментом» был фантомным. — Хэви-металл, металкор, индастриал… И альтернативный рок, — говорит он чуть более оживлённо с усмешкой на губах.              Ёнджун отводит взгляд на трассу, а затем возвращает его к Бомгю, что ею очевидно увлечён, крутя баранку из стороны в сторону на поворотах. Привлекательный профиль: напряжённые скулы, поджатые губы, суженные внимательностью глазки и слегка заломанные брови. Иногда он слегка вздёргивается вверх, отрываясь от спинки сиденья, чтобы внимательнее взглянуть на дорогу. И Ёнджун действительно считывает каждое его движение с неясным для самого себя вниманием.              Метамфетамин?              — Почему-то я не удивлена, — заливается она звонким задорным хохотом, прижимаясь щекой к чужому худощавому плечу в порыве и сжимая ладошкой тонкую руку. — Классно, я тоже, кстати, бармен, только в кафе, но делаю алкогольные коктейли и иногда кофе. А ещё мне нравится попса и всякий гранж. Но моя извечная икона — Билли Айлиш. Я её обожаю… Бомгю вообще что-то странное слушает. Я в его плейлист боюсь залезать.              Она тянется к Бомгю, цепляет тонкими пальцами длинную пылинку в прядях и сбрасывает в пустоту небрежно, лохматит его волосы и довольно улыбается.              — Какие вы замечательные мальчики. С вами так хорошо, — наигранно восторженно вздыхает она, отвлекаясь на уведомление мобильного, и исчезает в переписке, откинувшись назад.              Бомгю улыбается, поджимая губы, изредка бросает взгляды на Ёнджуна и просматривается, проверяя оставшееся время в пути. На трассе машин втрое меньше, а до конечного пункта остаётся около получаса. Через пятнадцать минут он сдаётся, укладывает ладонь на колено Ёнджуна, урывая минуты, когда не нужно дёргать передачи. Гладит мягко, пальцами вырисовывает линии, параллельно отвечая на вопросы Чиён.              Ёнджун смотрит на Чиён в зеркале заднего вида, не переставая улыбаться. Улыбка вмазанная, но довольная. Сложившаяся вокруг обстановка комфортная, не суматошная. Скорее расслабляющая.              Безопасная.              — С тобой тоже очень хорошо… Очень, — под нос бормочет Ёнджун, смыкая свинцовые веки и беззвучно хихикая.              Ладонь чужую на колене собственном накрывает, поглаживая каждый пальчик, обводя выступы и контура. Мышцы лица из-под контроля выходят, губы тянутся в удовольствии, разрывающем изнутри. Вещества здесь замешаны явно, и только поэтому Ёнджун безвольно лыбится, как умалишённый придурок.              Просто так хорошо и так нежно.              Он слушает диалог лишь оборвано, вновь концентрируясь на ощущениях и визуальном восприятии информации, поступающей извне.              Комфортно. Просто так хорошо и так нежно. Особенно сейчас.