Золушка

      «Плен» оказывается очень богатым и живописным домиком в частном секторе. Бомгю долгие секунды сомневается, туда ли они приехали, но Чиён кряхтит: «О, паркуйся». Двигатель затухает, и девушка вылетает из салона к воротам.              — Жди тут, — устало полушёпотом говорит Бомгю Ёнджуну, отщёлкивая ремень, и тянется, чтобы своровать мимолётный поцелуй с его губ, прежде чем выйти вслед за подругой.              Ночная морозь липнет к голым рукам и шее, пробуждая мурашки. Вокруг тишина похлеще кладбищенской, за забором слышен лишь шорох листвы. Чиён вводит циферки на замке, с его писком отворяя увесистую дверь и пропуская Бомгю вперёд.              Окультуренные клумбы, дорогие деревья и цветочные рассады, вымощенная камнем площадка и подсветка вдоль дорожки. В окнах горит свет, приглушённый шторами, но звук голосов и грохота слышен даже сквозь наглухо закрытые двери. Стоит им ступить на крыльцо, как дверь распахивается, являя им очень злого, красного от возмущения мужчину в возрасте, за спиной которого женщина и две девочки поворачивают головы прямо на них.              — Вы кто такие? Спонсоры этой дряни? — рычит, видимо, отец, выходя к ним через порог. — Имена ваши?!              «Не успели».              Думать нужно быстро, а выглядеть максимально непринуждённо и неподозрительно. Бомгю тянет вежливую улыбку и перекрывает плечом Чиён.              — Добрый вечер! Извините за беспокойство, мы живём чуть ниже по улице. Не совсем понимаем, о чём вы. Наша младшая сестра сказала, что видела ваших девочек пару часов назад, когда проходила мимо. Позвонила нам, сказала, что переживает, что что-то случилось. Мы приехали проверить, всё ли хорошо у вас. Они знакомы с ней, учатся в параллельных классах, — говорит он спокойно, проявляя неподдельное беспокойство. — Мы приехали так быстро, как смогли. Она говорила, что девочки остались одни.              — Это всё очень здорово, но ворота вы как открыли? Пароль знаете… Думаете, я совсем тупой?! — Мужчина заводится ещё сильнее. Глаза краснеют лопнувшими сосудами, а вены на руках проступают от силы, с которой тот сжимает несчастную дверную ручку.              — Мы хотели позвонить в звонок, но дверь, видимо, была плохо закрыта, поэтому не заблокировалась. Мы решили войти. Извините, что вот так ворвались. Раз вы дома, тогда мы оставим вас! Ещё раз прошу прощения. — Бомгю вежливо кланяется, заглядывая прямо в глаза мужчине, держит зрительный контакт и продолжает скромно, сдержанно улыбаться. — Всего доброго.              Подруга повторяет поклон, натягивая дружелюбное выражение, прощается своим рабочим бархатным, нежным голосом и спускается вслед за Бомгю по ступеням.              — Поздравляю вас, вы ещё и перед соседями нас опозорили! Теперь весь район будет знать, что моя дочь — наркоманка! — слышится за спиной бас, постепенно угасающий за прикрытой дверью.              Руки трясутся, а на лице парализованная маска, и выглядят они оба одинаково бледно, когда садятся в салон обратно.              — Съёбывай нахуй отсюда. В пизду, блять, такую помощь… — хрипит Чиён, уставившись пустым взглядом на капот.              Бомгю согласно мычит, не менее шокировано пялясь в приборную панель, заводит двигатель и отъезжает от дома с таким рывком, что сам припечатывается к сиденью. Ёнджун пребывает в растерянности, смотря на бегущих обратно буквально через мгновение Бомгю и Чиён, что залетают в салон и захлопывают двери автомобиля. Он не успевает понять что-либо — лишь наблюдает за развернувшейся вокруг паникой с приоткрытым ртом. Слова застревают в глотке и без того вмазанного тела. Загрузка данных терпит сбои, поэтому Ёнджун просто молчит, упираясь взглядом в панель перед собой. Мрак, сгущающийся за пределами машины, нарастает, по трассе постепенно вспыхивают фонари, освещая дорогу в город. И только через пару минут гробовой тишины Ёнджун подаёт голос:              — Я так понимаю, вы… вы… быстро справились, да?.. — Он туповато посматривает на Бомгю, а затем на Чиён, трясущуюся от нервоза сзади. Ответа не следует, и замаринованный в метамфетамине мозг выдаёт новые вопросы: — Всё прошло лучше, ч-чем вы ожидали, да? Да ведь? — Он видит напряжение Бомгю за рулём, но адекватно его состояние и реакцию оценить не может. Как и свои собственные. Отвлекает только касание ладони Чиён к плечу, вынуждающее обернуться и выслушать объяснение вкратце. И Ёнджун не может сказать точно, понял ли он хоть что-то.              Но… вроде бы да.              Пришли. Осознали. Убежали, сверкая пятками и дисками тачки. История на этом обрывается настоящим временем.              — У-у-умни-ички, — заключает Ёнджун, наконец откидываясь на спинку сиденья, и сводит брови с видом потерянным. Обкуренная линия поддержки в салоне и следующая за ней очередная тишина. Ему хочется сейчас поболтать побольше. Ему или метамфетамину в крови — не столь важно. Но что-то ему подсказывает, что не мешает бы заткнуться.              — С такими ораторскими способностями я должен был сейчас быть совсем в другом месте. Жаль, что всрался по жизни, — хрипит Бомгю, нервно посмеиваясь, вдавливает газ в пол на каждом прямом участке дороги, чтобы побыстрее вылететь на трассу и промчаться мимо поста. И умоляет высшие силы, чтобы на них не подали в розыск как на потенциальных дилеров, которыми они не являются. Но все трое при необходимости сдачи мочи провалят проверку с треском.              Двое сидят на психоактивных веществах, а у Бомгю антидепрессант проявится положительным, но ложным результатом.              — Ладно… Ладно, зато нам не пришлось везти вмазанную малолетку и искать, куда её пристроить. Считайте это… — резко замолкает он, видя раскрашенную рабочую машину патруля в зеркале. Но она сворачивает на следующей же развилке и исчезает в темноте. — Считайте… это прогулкой… ночной.              — В пизду такие прогулки. У меня очко сжато настолько, что ворсинка не пролезет. После такого только обкуриться. Чтобы вы знали, а вы не знаете, — она поднимает указательный палец, придвигаясь к ним вплотную, — та девка, что дочка их, сама купила эту поеботу и сама уломала вторую попробовать вместе. Зная подобных богатых паскуд, они бы всё на неё и на нас скинули. И мы мало того, что дилерами выступали бы, так ещё и совратителями малолетних…              Чиён роняет голову на плечо Ёнджуна, обречённо вздыхая, судорожно что-то печатает в телефоне и блокирует экран, приподнимая взгляд на дорогу.              — Бомгю... Если бы не ты, мы бы уже светили задом перед дядями в форме.              Бомгю невесело смеётся, морщась в ужасе на доли секунд. Пальцы постукивают по рулю нервно, подрагивая от спровоцированного тремора. Бомгю вновь бросает взгляд на Ёнджуна, находя своё умиротворение в чужом.              — Зато у нас всех свободный вечер, который мы можем спустить на релакс после внезапного пиздеца. Не знаю, как вы, — обращается он к Чиён и Ёнджуну, слегка склоняя голову и следя за дорогой, — а я бы с радостью накурился, лишь бы не думать о возможной статье за растление и сбыт.              Ёнджун тихо самозабвенно посмеивается под нос, слушая чужие диалоги. В слышимых звуках проблеск истерии, но он довольно быстро успокаивается вновь. Линия перепадов его настроения от спокойного до умалишённого постоянно скачет, не позволяя продохнуть.              Он улавливает чёткое «накуриться» и искоса посматривает на Бомгю.              — Накуриться… Накуриться хочешь? — лепечет недоверчиво, клоня голову к плечу и смотря на юношу вопросительно. — Поехали… Поехали домой, у меня есть тра-а-авка. Я поделюсь.              Ёнджун заигрывающе усмехается, довольный тем, что в диалоге проступила одна из его любимых тем. Любое упоминание и намёк на желание принять что-нибудь его разрывает на части от поднимающегося тремора и дрожи за грудной клеткой. Трясёт изнутри, словно магнитом утягивая в пучину желания принять что-то, что избавит от жизненных и абстинентных мучений. Пусть это и будет курение ебучей марихуаны, зато в приятной компании. Где они втроём покуривают, Бомгю умиротворённо и расслабленно, развязно сидит на его колене и делает тяжку за тяжкой, улыбаясь во все зубы. Довольный.              — Я тоже поделюсь, мальчики. В итоге должна тебе я, Бом-и. — Вторая на слове «травка» активизируется так же рьяно, и теперь у Бомгю под ухом оба едва ли не пускают слюни, посмеиваясь примерно так же, как общаются между собой нейросети — лишь друг другу понятными неизвестными звуками. — Мешать не буду, обещаю.              — Домой… Хочу домой, поехали?..              Чиён вновь заливается смехом, очень заметно приободряясь, тут же забывая о мелькнувшей прямо перед глазами угрозе их благополучию и свободе. Бомгю только улыбается, мысленно расползаясь на составные от радости, ведь смог присоединить к Ёнджуну ещё кого-то, кто в нём видит человека, личность, а не безвольную падшую тушу.              — Как вас легко соблазнить. Я лишь слово сказал. — Бомгю замечает разноцветную полицейскую вышку, сбрасывает скорость заранее, проплетается мимо мужчин с очень серьёзными лицами и пистолетами на поясах, втапливая полные обороты, как только пост остаётся позади. — Так вот… Вдруг я пошутил?              Даже если он не пошутил. Даже если он вполне целенаправленно припарковывается поближе к дому, чтобы добежать быстрее, чтобы открыть дверь ключом, пока двое за спиной о чём-то своём без конца лепечут, задыхаясь от смеха, держатся за руки, пытаясь удержать Ёнджуна на месте. Они вваливаются в квартиру с грохотом под истерический смех теперь Бомгю, что спустя секунды во всё горло орёт от вида двух тел, распластавшихся под стенкой.              Обувь отлетает в угол, а он несётся на кухню и сгребает всё, что ему особенно сильно нравится, чтобы перенести в свою комнату. Самое главное, что он знает о траве, — это то, какой вкусной становится еда, когда ты накуриваешься. А еду, несмотря на тошноту и отвращение, он любит, даже если ненавидит. Тельце уставшее падает на кровать лицом вниз, дожидаясь друзей, дышит учащённо от какого-то слишком яркого душевного подъёма, счастья и предвкушения.              — Ёнджу-у-у-н! Вы долго там?! — тянет он, приглушённый подушкой, и оборачивается на пустой проём.              Ёнджун тащится к серванту в гостиной на ватных ногах, посмеиваясь себе под нос и дрожащими руками копаясь там в поисках залежи травки, оставшейся у него с потех как минимум двухлетней давности. Это были полноценные бланты, которые он крутил с Каином на пару от скуки в клубе, покуривая. Покуривал только Ёнджун — Каин особо не имеет настолько прямого контакта с наркотиками по сей день. Не курил, не вдыхал, не глотал, не кололся. Руководству клуба требовался такой человек, и Гихи им стал.              — А вот и мы-ы-ы! — восклицает Ёнджун, заваливаясь в комнату с зип-пакетиками самокруток и тараня дверь до пограничного треска петель. Вторжение. С пограничным треском петель чужой двери.              Метафора.              Бланты летят на письменный стол, пока Ёнджун заваливается на кровать поодаль от Бомгю. Комната снова в полумрачном и приятном глазу свете. Веки влажные от переизбытка эмоций и пляшущего в расширенных зрачках адреналина. Дыхание прерывисто вздымает грудь, шумно циркулируя воздух меж распахнутых губ.              — Прошу… Это моя ручная работа, — усмехается он, поворачивая голову к Бомгю и опьянённо подмигивая, к сожалению, двумя глазами сразу. Иначе не умеет. Не получается. А в таком состоянии задача непосильная.              Бомгю прыскает смешком, закатывая глаза, оборачивается на вошедшую Чиён и приподнимается на руках, наблюдая за тем, как та подкладывает к ёнджуновской коллекции свои собственные несколько самокруток. Садится на стульчик, подогнув колено к груди, копошится в своей сумочке и вытягивает из неё крупную металлическую зажигалку с гравировкой.              Колёсико прокручивается со звонким хрустом, выпуская из сопла длинную линию пламени, шипящую искрами; девушка поджигает кончик бланта и медленно затягивается. Густой клуб дыма с её тонких губ стекает к потолку, пока она, закинув голову, прикрывает глаза и заметно расслабляется, скинув руку с зажигалкой.              Бомгю тянется к ней, резво забирает себе второй крохотный свёрток, ворочается по постели, чтобы усесться на Ёнджуна и протянуть огниво ему в немой просьбе помочь закурить. Склоняется над ним, оперевшись на руки по сторонам от его головы, зажимает зубами самокрутку и с улыбкой смотрит благодарно вниз, пальцами пережимая блант. Ёнджун чиркает зажигалкой, когда Бомгю так соблазнительно и развязно усаживается сверху, склоняясь, чтобы прикурить блант с искристой улыбкой на губах. Свободная ладонь тянется к его бедру, придерживает и поглаживает.              Сладость, аромат трав и землянистый привкус оседают на языке, обжигая лёгкие и глотку, заполняя ткани таким сладостным ядом. Первая затяжка — исключительно психологическое удовольствие, какое бывает от обычных сигарет, когда делаешь первый вдох. Сам дым расщепляется на крошки кайфа, расползается по телу, подмешивается в кровь, прокладывая путь для всего остального — никотина и того прочего. В лицо — тающий дым, испаряющийся в воздухе в считанные секунды. Бомгю склоняется ниже, отведя руку со скруткой куда-то в сторону, касается губ чувствительных, и Ёнджун увлекает их в поцелуй тут же, сминая собственными рвано, с перерывами. Он отрывается моментами, толкается меж губ распахнутых.              — Дайте я вас сфоткаю. Так красиво сидите. — Чиён без колебаний хватает телефон Бомгю, открывая камеру и придерживая меж пальцев косяк, со вспышкой делает несколько снимков, пока две слипшиеся фигурки позируют: обнимаются, целуются и улыбаются друг другу в лицо по-дебильному, едва ли не заваливаясь друг на друга. — Такие… прелестные.              Девушка умильно щебечет, улыбаясь во все зубы, смотрит на Бомгю и Ёнджуна, заливаясь смехом с откинутой головой. Кисть Ёнджуна с широко разведёнными пальцами плавно плывёт вверх вдоль контуров изящных под край футболки и сминает нежную кожу под изгибом рёбер. Ёнджун отбрасывает зажигалку на простыни и ловит чужое запястье, скользит по нему вверх, перенимая блант и отлипая от губ сладких, чтобы затянуться под смех Чиён и звуки затворов камеры в унисон вспышки, что вынуждает морщиться каждый раз.               Дым травяной прокатывается по языку и трахее в лёгкие, и Ёнджун отклоняет голову вбок, закатывая глаза и дыхание задерживая на пару секунд. Горячий смертоносный кайф по грудной клетке стелется изнутри до лёгкой дрожи. Сердце громыхает, как и прежде, пропуская удары до коротко-эпизодического потемнения картинки перед глазами. Но он припадает губами к бланту вновь, затягиваясь и смазанный взор фокусируя на блестящих глазках напротив.              На смех пробивало ещё в машине, а сейчас Бомгю хихикает безостановочно, трясётся беззвучно и смеётся редким звонким писком. Закидывает голову назад, перекидывается бессмысленными фразами с Чиён, что едва ли со стула не падает от смеха. Гладит Ёнджуна бездумно, елозит ладонями под одеждой, пробираясь под два слоя из футболки и толстовки, задирает их выше, оголяя живот. Склоняется, целует мокро, лижет тонкую дорожку волос, оттягивает пояс пальцами — всё с целью подразнить, перед тем как он подползёт выше и отберёт косяк. Ладонь упирается в середину грудины, задрав до неё одежду; Бомгю сквозь дым довольно наблюдает за столь утончённым, эксклюзивным, таким красивым зрелищем с улыбкой от уха до уха и глазами счастливыми донельзя.              — Фотографируй. Ты просто посмотри на моего лисё-ё-ё-нка. — Он кивает на Ёнджуна, двигая кисть выше так, что оголяется и грудь. Толстовка и футболка комкаются под шеей. — Ты такой красивый, хён. Правда-правда.              Девушка неуклюже плетётся на коленях к Бомгю, выбирая ракурс, где в кадр очень хорошо попадают они оба. Она тянется к Бомгю и разворачивает его к себе за подбородок, заставляя запрокинуть голову за плечо и смотреть сверху вниз невероятно блядским, довольным взглядом с едкой ухмылкой на алых губах, пока за ним Ёнджун, оголённый наглой ручкой, распластывается на постели под Бомгю.              — В-а-у, — ноет подруга, тыча обкуренному Бомгю экранчик телефона, где он запечатлел что-то красивое, но явно проигрывающее реальности. — Сфоткай нас вместе, чтобы у меня с ним была память!              Девушка впихивает мобильный Бомгю, поправляет до приличного вида одежду Ёнджуна и обнимает за шею крепко, прижавшись щекой к его, зажмурившись радостно. Кадр, ещё два, где она целует его в щёку.              — А теперь совместное селфи! Ёнджун, тяни его. — Чиён вытягивает руку перед собой, раскидав волосы по подушке, пока Бомгю безвольно тянут, заставляя упасть на грудь и впечататься губами. Затвор щёлкает вновь. — Эй! Лица покажите! Нам нужна общая фотография!              Вокруг приятная суета и звонкий смех, эхом в голове проигрывающийся. Ёнджун лыбится и посмеивается, не всегда понимая, о чём болтают эти двое. Бомгю, сидя сверху, нежно касается, наглаживает, мнёт кожу пальчиками шаловливыми, касается губами и обдаёт кожу живота горячим дыханием, вынуждая втянуть его рефлекторно. Ёнджун сдержанно хрипит в усмешке и нижнюю губу прикусывает; Бомгю быстро развязался за последнее время. Его влажные, хлюпающие поцелуи вдоль дорожки вниз тому доказательство. Издевательство.              — Ты мой… красивый, — слетает с губ едва слышно в ответ.              Ёнджун возвращает косяк ему в нахальную ручку, смеётся почти истерически от накладывающихся друг на друга звуков затвора. Таких знакомых. И позволяет себе вновь расслабиться на постели, пока к нему не припадает уже Чиён, затем Бомгю. Снова. Очередная съёмка с явно тысячей фото в чьём-то телефоне.              Взгляд фокусируется на экранчике мобильного, где их лица в пьяно-взбешённых лыбах расплываются. Он почти слепит Ёнджуна, но вид тот выдерживает, хоть и на результатах фото только слепой не увидит его жёсткой подколки и накурки. Как минимум чернеющую бездну его глаз и карию радужку, что выцвела в серый, сложно не заметить.              Ёнджун приобнимает Бомгю на себе крепче, забирает чужой телефон из рук и откладывает его куда-то в сторону на постели, заканчивая бесконечный поток фотографий, но не переставая дебильно улыбаться.              — Ты слишком рано закончил фотосет, — беззвучно смеётся Бомгю, клонится лбом к чужому плечу и всхлипывает, пытается отдышаться, утирая слёзы смеха. Улыбается в губы Ёнджуна, пальцами гладит шею прилипчиво, целует жадно и прижимается близко, словно пытается слиться телами.              Хочется получить от такого тёплого, переполненного счастьем — пусть и искусственным — момента всё. Хочется довести губы до онемения, задохнуться в поцелуе, гладить друг друга, пока ладони не начнут гореть и ныть от перенапряжения.              Бомгю спускается ниже к шее, кусаясь игриво, оставляет невесомые отпечатки губ, ведёт носом по коже, улавливая тонкую смесь ароматов, задевает кончиком мочку уха.              — Давай по второму косячку, м?.. Я ещё недостаточно похож на… чрезмерно радостный труп. — Он прячет, припечатывает улыбку к коже Ёнджуна. Чиён, занятая чем-то в мобильном и болтающая голосовыми сообщениями, отходит на второй план. Его интересует лишь Ёнджун.              Ёнджун и их нахождение рядом так долго и много, как получится.              — А потом целоваться. Мне мало, хочу ещё.              Ёнджун смыкает веки, упиваясь поцелуями Бомгю, целующего его вновь и вновь с желанием, которого, казалось, он ранее не видел в нём никогда. Податливый, изворотливый язычок умело проталкивается меж его собственных губ, зазывая на что-то чуть более неприличное и игристое, чем простое невинное слияние. И это так забавляет обдолбанного Ёнджуна. Невероятно забавляет.              Парочка укусов оседает на коже шеи — под нижней челюстью и кадыком. Обкуренный Бомгю такой голодный в глазах Ёнджуна, и здесь будто бы «лис», требующий укрощения уже не он, а разбалованная «Золушка». Такая мокрая от своих же поцелуев, слюны, испарины. Льнёт, жмётся, пытаясь выжать что-то большее или влипнуть окончательно.              — М-м, правда-правда? — Ёнджун насмешливо изгибает уголок губ, посматривая на тельце, зарывшееся лицом куда-то в изгиб его шеи. — А мне вот кажется, что тебе будет достаточно, разве нет?              Ёнджун смягчает тон, всё так же гнусаво и бархатно проговаривая каждое слово, пока губами сбивчиво трётся о чужой висок. Бомгю пахнет крышесносно всегда, а сейчас особенно. Одни факторы беспощадно накладываются на другие, размазывая Ёнджуна с каждым новым проведённым вместе часом всё сильнее. И там вклинивается непонятное — от неизвестного страха до непонимания и желания уколоться.              Кончики пальцев свободной руки тянутся к нарочно запрятанному подбородку Бомгю, утягивают вверх, приподнимая. Ёнджун чмокает в уголок губ поперёк бульканью бесполезных и несвязных мыслей в голове. Голове, которая больше похожа на снежный стеклянный шар, где от цельного остались только осколки, иногда вынужденно сотрясающиеся и выдающие какой-то приятный чужому глазу результат.              Бомгю недовольно дует губы, смотрит на Ёнджуна сверху, продолжая тушкой лежать на нём.              — Ты жадничаешь, что ли? Или целоваться не хочешь? Ты что, меня не л… — Бомгю быстро затыкается, сам себя вводя в шок тем, что откуда-то зародилось в его голове и едва не соскользнуло с языка. Это был какой-то бездумный рефлекс. Те самые шутливые фразы, которые говоришь друзьям, когда от них никак не получается добиться желаемого. Только вот…              Несмешно что-то. Совсем. Он же не… Он не имеет права так говорить…              — Ты… Ты меня не… — Вмазанный, одурманенный мозг пытается подобрать слово на «л», судорожно перебирая сотни вариантов. — Ты меня не л… Э-э, не… Не…              «Где слово?! Где подходящее слово?!»              — Ты-ы-ы, а-а… — Бомгю сдаётся, роняет голову на грудь Ёнджуна, лицом утыкаясь в мягкую ткань толстовки. — Короче… Вредина ты, понятно?              Насупившись притворно и пытаясь утопить такую паскудную заминку, он тянется к губам Ёнджуна вновь, чтобы точно не спиздануть больше ничего лишнего.              Ёнджун наблюдает за колебаниями чуть выше всё с той же блаженно-довольной мордой, внимательно рассматривает каждое изменение, метание на личике накуренном. Бомгю путается в словах, потупляя взгляд в пустоту перед собой по секундам, снова и снова пытаясь повторить одно и то же, но не в силах структурировать мысли явно, отчего выглядит всё забавнее и забавнее с каждой новой попыткой.              «Теперь ты, должно, быть… понимаешь?»              Ёнджун не вламывается в смысл ошибки. Ему самому сейчас не особо до этого. Он витает в собственных облаках, параллельно липнет к реальности, в которую его только Бомгю и затаскивает. И ещё немного Чиён.              Всё.              В остальном метамфетамин в крови мешается с марихуаной, образуя смесь адскую и смертоносную. Рисков больше, чем приятного, но это всё ещё не героин. Смеси запретные в голове Ёнджуна были запечатаны в любом состоянии до тех пор, пока ему в один момент не стало критически посрать; пока он не стал пихать в себя всё, что попадётся под руку. Всё, что глазу покажется привлекательным, проглотить захочется. Испытать на себе.              Из груди льётся хлюпающий приступ смеха, отдающий только хрипом едва слышным и цикличным. Тело подёргивается в такт, пока Ёнджун крепче жмёт к себе Бомгю, уткнувшегося в его грудь, словно котёнок.              — Поня-я-ятно… Понятно, я по-о-онял, ки-и-иса, — протяжно проговаривает Ёнджун, не скрывая улыбки, пока ловит очередной поцелуй, чмокая коротко. — Первое, что мне пришло… Пришло на ум… Я думаю, мне бы когда-нибудь такого хотелось. Хоть когда-нибудь. Так хорошо подходишь, — шёпот в полголоса в чужие влажные губы звучит полубредом, скрипом ржавых шестерёнок на уровне истеричного, как после пережитого крика истошного, — мне.              Язык сам треплется, вываливая всё, что на извилинах вырисовывается, выписывается. Синтетически-конопляная сыворотка выворота наизнанку.              «Так хорошо подходишь мне».              «Так хорошо подходишь мне».              «Так хорошо подходишь мне. Так хорошо подходишь мне. Так хорошо подходишь мне. Так хорошо подходишь мне. Так хорошо подходишь мне. Так хорошо подходишь мне. Так хорошо подходишь мне. Так хорошо подходишь мне. Так хорошо подходишь мне. Так хорошо подходишь мне. Так хорошо подходишь мне. Так хорошо подходишь мне. Так хорошо подходишь мне. Так хорошо подходишь мне. Так хорошо подходишь мне. Так хорошо подходишь мне. Так хорошо подходишь мне. Так хорошо подходишь мне. Так хорошо подходишь мне. Так хорошо подходишь мне».              «Ты».              «Так».              «Хорошо».              «Подходишь».              «Мне».              — Ты тоже, — отчаянно шепчет Бомгю, сглатывая внезапно рвущийся всхлип, рвано выдыхает и тянет насильно беззаботную улыбку, пока внутри что-то со скрежетом перестраивается, меняет своё положение, что понять не может и ещё долго не сможет. Его психика отсоединилась от тела и от него самого, лишила его права себя слышать, понимать, осознавать. Уйдут дни, чтобы он понял, что это.              Что это? Что ползёт медленно вдоль позвонков, острыми лапами задевая паутины нейронов?              — Я тоже хочу, — успевает сказать Бомгю перед тем, как прилипнуть вновь с глубоким поцелуем, прижаться как-то излишне трогательно, терзая себя противоречиво плетью, чтобы душа оставалась по-прежнему немой, безжизненной; чтобы не подавала клич.              Чтобы это не сожрало его с потрохами.              — Мальчишки, а вы не знаете, комната мелкого закрыта? — Чиён через травянистую плёнку плывёт, но нервное покусывание губ в ярком экране мобильного бросается в глаза тут же. Бомгю приподнимается, сощурив глаза задумчиво.              — Не знаю… А что?              Чиён вновь мельком бросает на телефон взгляд, затем переводит его на дверь в комнату Бомгю.              — Мне надо… кое-что поискать там. Можно? — Она смотрит чересчур серьёзно для той, что выкурила два бланта, но Бомгю заторможенно кивает. — Спасибо. Я быстро.              Она шаткой поступью уплывает в дверной проём, оставляя их наедине в тишине. Перед глазами Бомгю чужие блестящие, чёрные, но такие манящие. Однако язык не поворачивается сказать хоть что-то, выдавить из себя звук.              Ёнджун веки смыкает, не до конца свои слова переваривая всё в той же голове; не до конца осознавая, что ляпнул что-то, что может вызвать к нему тонну вопросов. Возможно. А возможно, это воспримется как бред жалкого наркомана, скрытые желания которого даже если бы и были явью, то кого это волнует? Наркоман — это наркоман. Зависимый от неживого, неживым становящийся. Тот, чья жизнь поломана, потому что он сам её сломал, пустил ту самую трещину в точке невозврата. А дальше осколками посыпалось всё остальное.              И сколько бы Ёнджун не подбирал её ошмётки, ползая по острым битым стёклам, они лишь резали кожу, впивались в ладони, колени, ступни. Не позволяли не то что собрать из себя что-то — даже подняться.              И чужой ответ его поддевает где-то внутри — откликается тело. Физиология. Дрожью в позвонках и болью за грудиной на уровне сердца, что пропускает удары. Удар за ударом. Иррадиирущей болью в желудок. Ёнджун не успевает среагировать на чужие слова, что вновь доходят до сознания с трудом. Бомгю льнёт губами самозабвенно, целует особо аккуратно, ме-дле-нно. Задумчиво, потерянно. Ёнджун не знает как, но ему и так всё нравится. Этот момент ему нравится.              Чиён отвлекает их вопросом, на который Бомгю отвечает молчаливо, а Ёнджун успевает к тому моменту лишь понять его суть, туповато перебегая взглядом от одного к другому с улыбкой, интеллектом не более насыщенной. Кисть шаловливо заползает под чужую футболку на спине, прокатываясь вдоль поясницы, и ныряет под пояс штанов Бомгю, чтобы накрыть пальцами широко ягодицу через ткань нижнего белья, поглаживая, елозя кончиками фаланг по барьерной материи. Нижняя губа прикушена, взгляд внимательно с тенью восторга устремляется на расплывчатый силуэт над собой, что только что был отвлечён диалогом с другим человеком.              — М… Ещё блант, да?.. Ты говорил…              — М, передумал. — Бомгю кривит губы, что мгновением позже расползаются в улыбке. Он гнётся намеренно, выпрямляясь в упоре на руке, смотрит сверху долго, ловя каждую деталь образа перед собой. — Только помешает мне.              Бомгю усмехается задорно, в грудине собственной стягивая в узел уже раскатывающиеся ленты чего-то, до жути его пугающего. Что-то, пытающееся сквозь плоть и кости пробиться к своему прародителю, что лежит прямо под ним. Маскирует свой распад как личности на частицы, начинающиеся пересобираться в нечто новое против его воли.              — А что такое? Вдруг резко вредничать перестал? — Бомгю цепляет пальцами подол толстовки, стягивает её рывком без спроса, оставляя Ёнджуна в футболке. Проходится ладонями по груди, довольствуясь возможностью прикоснуться к телу хотя бы через ткань. — Или скурить меня хочешь? Свою Золушку?              И это «своё» опять срывается быстрее, чем он может подумать своим разжиженным мозгом. Замирает, пялясь на Ёнджуна, пытается сохранить прежнее довольное выражение лица, но взгляд расплывается пространно. Ёнджун выпутывается из толстовки, опадает на тёплые простыни в футболке и с блеском в глазах заглядывает в чужие, растягивая губы в улыбке. Бомгю гулко сглатывает, усмехаясь как-то горько, привстаёт с чужой рукой в штанах, дотягивается до новой самокрутки и передаёт зажигалку вновь.              — Пали. Если и болтать лишнего, то по полной. — Бомгю склоняется над Ёнджуном, как прежде, опираясь на руки, только теперь взгляд потупляя на чужие губы, утекает в водопад своих мыслей.              «Бомгю, что ты делаешь?» — вертится у него в голове.              — Скурить. Раскурить. Всё хочу. — Шелест льётся с губ слипающихся, едва шевелящихся. — Мне нравится, насколько тактильной становится Золушка.              Ручное управление Ёнджуна уже отлетает окончательно. Азарт во взгляде светится поверх безжизненной плёнки придурочно-развеселённого образа. Перед глазами вся живопись подтекает, искрится даже в полутьме комнаты, и он не может отдавать себе отчёт адекватный, бесконечно бегая в голове от одной мысли к другой. От решения к решению — не успевает. Мозг всё равно лотереей выдаёт полный рандом быстрее, чем Ёнджун успевает сообразить. Ровно так же, как и воспринять извне. Поэтому, наперекор себе, колёсико зажигалки большим пальцем прокручивает, выпуская градиентный огонёк, и вновь помогает Бомгю закурить. Самодовольно повторяет процедуру за ним, но без сторонней помощи, высвободив ладонь из штанов Бомгю на время.              Блант сжимается меж напряжённо выпрямленных пальцев, что жмутся к щеке, огибая мягкие рельефы, пока Ёнджун пышет травку с молчаливо устремлённым на Бомгю взглядом стеклянным. Скрутку из тисков губ не выпускает — лишь выдыхает через нос и уголки рта узорчатые паутинки, что растворяются в воздухе сладостными потоками. Веки слезятся и жгут от раздражения: стелющийся дым оседает, садня слизистые раскрасневшихся век, но Ёнджун это игнорирует. Только через минуту-полторы отрывается от конопляной сосалки, отбрасывая руку с ней в сторону.              — Что ты там хотел мне наболтать? — Ёнджун прикрывает глаза, блаженно выдыхая дым и возвращая свободную ладонь на бедро Бомгю. — Можешь нашептать на ушко, лис никому не расскажет.              — А лис сам себе сможет не рассказать? — Бомгю садится ровно, затягивается на нервах слишком часто, отчего в голову долбит быстрее и сильнее. Развозит настолько, что тело становится трудно удерживать мышцами — он сползает вялой тряпочкой на кровать рядом с Ёнджуном. Полутораспальная койка для двух взрослых мужских тел чересчур тесная, поэтому он прижимается вплотную, едва ли не скатываясь с края.              Дым вытекает к потолку, пока он туда же задумчиво пялится. Что бы он сейчас сказал Ёнджуну? В голове ни одной мысли, но в теле происходит адское месиво. Кости переламывает, рёбра давит до скулёжа, а внутренности изжигает медленно растекающийся яд того чувства, что его грозит убить. Он уже однажды полюбил, а его выставили за дверь и бросили. Отрезали, вырезали из своей жизни самые родные люди, явившие его на свет. Если они отказались от него, то есть ли смысл любить других? Есть ли смысл верить в любовь? Позволять ей зарождаться? Может, это не любовь вовсе? Может, он просто привязывается?              Но привязанность очень быстро перетекает во что-то большее. А он уже в шаге от того, чтобы помешаться.              «Ты так хорошо подходишь мне».              Стоило произнести эти пять простых слов — и его мир рухнул. Стены, что он возводил, шрамы, что он оставлял, гвозди, что он забивал в своё несчастное сердце, — всё развеялось в полночь снова. Наверное, Ёнджун был прав: у Золушки и правда что-то случается в полночь. Что-то, чего быть не должно.              Над ухом лишь тихое шипение трав, тлеющих в тонкой обёртке, а также очень громкий взгляд, направленный на него. Но он всё ещё не знает, что сказать. Всё ещё не знает, нужно ли. Не знает, к чему это может привести. Он и так с трудом добился того, чтобы его просто к себе подпустили. И это было утром, когда Ёнджун был трезв. А сейчас в нём кристаллы и травы, и он явно не следит за тем, что говорит.              Бомгю не следит за тем, что слушает.              — Будь ты трезв, сказал бы мне всё то, что сейчас? Когда-нибудь хотя бы? — тянет Бомгю хрипло и неуверенно, полушёпотом, затыкая себе рот блантом.              Ёнджун в ответ взгляд отводит. Улыбка с губ съезжает куда-то в оттенок уныния, а самочувствие становится прозрачным, неясным. От внутреннего беспокойства до внешнего удовольствия. Ёнджун в себе теряется. Взывает мысленно к равновесию, но удержать его не может. Оно раз за разом из рук ускользает. Блок. Слова роняются безвольно сейчас, когда в трезвом состоянии он бы не вымолвил ни одного, хотя хотел бы. А изломанное, недоверчивое здравомыслие только добавит осторожность в слова и действия.              Ты никого не трогаешь — тихо сидишь — тебя не тронут — не больно ни им, ни тебе.              По последнему пункту без установок в проигрыше оставался именно Ёнджун по счастливой для людей случайности. Всегда находился повод оставить. И не было у него обиды — он просто не понимал мир, вероятно. Всё тот же мир, что выталкивал его, как инородное тело. Раз за разом, не давая продохнуть. А его сфера деятельности закрывала потребности многих, давала ему мнимое ощущение нужности и ценности, наваливая сверху кайфа вдобавок.              И такому, как он, грех отказываться. В таких местах привязываться глупо. Слепой обмен, да и только.              — Озвучил бы. Однажды, Золушка.              Сказать. И озвучить. Это ведь разные вещи?              Или одинаковые?              Пространный ответ. Непонятный для Бомгю, сложный для восприятия. Он уверен, что точно всё поймёт, но позже. Его мозг работает слишком медленно, когда это касается эмоций, чувств своих и других. Сердце окостенело — пробивать эту прогнившую корку будет больно, трудно и долго.              Но это всё ещё не отказ и не отрицание. Надежда, из ниоткуда взявшаяся и непрошеная, тлеет болезненно, но он слишком слаб перед собой и…              Близнецом?..              «Где он? Почему… молчит?»              Осознание прошибает холодом. Он очень давно его не слышал. Слишком давно. И истерика последняя была давно. Он пробил рубежи — это пугает. Обычно после короткой, но прогрессивной ремиссии его ждёт жуткий неподконтрольный рецидив.              Бомгю оборачивается на Ёнджуна, рассматривает профиль молча, наблюдает, любуется сквозь густую дымку. В голову даёт нехило, но недвижимый груз боли всё ещё в нём илом оседает. Он затягивается, задерживает травянистое облако в лёгких и выдыхает едва заметные струйки.              — Ёнджун… — Бомгю приподнимает себя на локте, приближается к чужому лицу, ощущая, как всё тело сковывает боль и рвёт внутренности на куски, запуская процесс перерождения. — Я… Я…              Губы словно немеют на пару с языком. Он не может выдавить из себя звуки и слова, не зная, как выразить то, что комкается в голове бесформенным сгустком.              — Я буду… Ты… Я не хочу, чтобы… Я… — Он замолкает, застыв взглядом на чужом, мечась меж двух тёмных бездн. Он рассыпается, расслаивается, растворяется в выкуренной скрутке, так отчаянно желая уцепиться за край ниточки, что Ёнджун ему, кажется, протянул. Он хочет передать свою, что-то донести, но ничего не получается.              «Ты можешь не торопиться. Я не хочу тебя заставлять; не хочу, чтобы ты убегал от меня или мучил, наоборот, боясь, что сбегу я. Ёнджун, я подожду, если тебе это нужно».              Глаза замыливаются непрошенным хрусталём. Бомгю подрывается на месте, пряча лицо, давит себя, глушит, пытаясь изжить эти непрошенные слёзы и необъяснимые страдания, что в него пастями внезапно вцепляются.              «Слишком рано, слишком рано. Он не поймёт, он не примет. Он не поверит мне».              Кисть дрожащая с косяком наспех утирает слёзы. Он старается дышать ровно, как всегда унимал истерики, если успевал их поймать на начале.              — Просто… Просто… Я скажу… Озвучу… Когда-нибудь. Смогу, я просто… — Возможность говорить отнимают у него окончательно. Оставляют тупо пялиться ошеломлённо куда-то в пол, бросив ни с чём рядом с тем, в ком он почему-то начал нуждаться сильнее прежнего.              Ёнджун поворачивается к Бомгю, щекой проминая мягкую подушку. Взгляд томно-притупленный скользит по чужому лицу в попытке идентифицировать эмоции, на нём отмороженные. Почти тщетно, а вывод лишь в том, что Бомгю явно не светится радостью и счастьем, не тешит себя улыбками глуповатыми, как ранее. Он заикается, теряясь в мыслях, подобно Ёнджуну. И тут известно только ему, наркотик виноват или он сам.              Ёнджун только мечется в попытке прочитать его, но получается туговато.              Прострация. Спутанность. Невесомость. Тахикардия, отдающая в виски оглушающе. И боль за грудиной — подобающей, неизвестной этиологии.              — Просто расслабься. — Ёнджун тянется кончиками пальцев к чужой щеке, вынужденно растягивая в полуулыбке собственные губы. Пьяно. Хуёво. Но состраивает что-то на своём потухшем ебале сейчас. Он поддерживать умеет и привык это делать, но совсем за другими способами поддержки к нему приходят. Он не привык разговаривать. Он нелюдим. И людей не любит.              Или, вернее, тех, кто сейчас людьми считается. 95% населения, где остальные 5% либо в психбольнице, либо в наркодиспансере, либо на подоконнике. Там выбор стоит уже за ними. Вариантов много. Разных.              «Ад пуст! Все бесы здесь».              «А ангелы съебать пытались», — в своём стиле всегда продолжает Ёнджун, слыша знаменитую цитату Шекспира за стойкой у бара. Очередной гость, что жаловался на тяжёлую жизнь, заливаясь литрами высокоградусного, сообщил, что распродал все свои вещички. Оставил последние деньги в качестве чаевых и ушёл со словами «мы определённо увидимся скоро, друг». Ушёл и больше никогда не возвращался, хотя прежде прослывал постояльцем.              — Просто скажешь… Или озвучишь, когда потребуется. — Ёнджун делает затяжку с шипением бланта и прикрывает глаза, расслабляясь. — Да… Наверное, я несу сейчас… хуету. Но мне хорошо сейчас.              Бомгю оборачивается с коротким облегчённым вздохом, затягиваясь глубоко, запрокидывает голову, выпуская дым, и вошкается в сторону Ёнджуна. Ютится возле него, пытаясь если не словами, то хотя бы телом что-то сказать.              Озвучить.              Перекладывает блант в свободную руку, лицом к Ёнджуну укладывается вплотную, оставляя жалкие миллиметры между ними, и целует настолько нежно и мягко, насколько может в таком состоянии. Прижимается губами долго, упиваясь просто самим фактом и ощущением соприкосновения. Обнимает трясущейся с косяком рукой чужую талию и оставляет мелкие поцелуи на губах, челюсти, кончике носа, второй рукой пробираясь между щекой Ёнджуна и подушкой, чтобы просто коснуться его.              — Мне тоже хорошо. Именно поэтому я взял столько «больничных» дней, — усмехается Бомгю, не разрывая столь хрупкого контакта, с каждым словом притираясь губами к чужим. — На все дни, что у тебя выходные.              Меж век полуприкрытых расползается белая пелена чистейшего кайфа, пока губы с чужими соприкасаются в поцелуе плавном, почти невесомом. Каждое соприкосновение, даже не в самом удобном положении, вызывает волну мурашек поверх таких же мелких, но синтетических. Бомгю целует каждый миллиметр детально, принуждая замереть на месте в состоянии полного невменоза и вмаза.              Чужой шёпот на губах щекочет чувствительную кожицу, истерзанную и припухшую за день значительно. И Ёнджун на слышимое улыбается, заламывая брови в блаженной удовлетворённости текущим моментом.              Настолько ему блядски хорошо.              Он затягивает Бомгю в поцелуй вновь, смакует привкус землисто-сладкий, который языком слизывает с особым желанием с его губ от уголка к уголку — зацеловывает, прежде чем столкнуться с кончиком чужого языка и сплестись. Снова и снова. Циклично. С характерным влажным хлюпом в унисон. Влажным от обилия желания. Свободная ладонь на затылок Бомгю укладывается, поглаживает волосы у корней, накручивает пряди на пальцы, играя.              — На все дни?.. У нас много времени…              Бомгю улыбается обкуренно, но под травянистой пеленой теплятся лучи искренности. Момент отложится гравюрой на стенках черепа, ныне столь варварски разбитый третьей фигуркой, дрожащей тенью проскользнувшей в комнату. Бомгю на неё оборачивается и быстро замечает вздрагивающие плечи и всхлипывания. Чиён что-то сует в сумку, присев на колени перед ней, и склоняет голову к полу, рвано вздыхая.              — Чиён?.. Чиён, что случилось? — Бомгю приподнимается с третьего раза, тушит блант о стол и шатко подползает к девушке. Она рукой отмахивается, утирая слёзы, встаёт с места и разбито улыбается.              — Камал своровал часть товара, которую я отдала сегодня. Заказчик недосчитал упаковок кокаина. Врач, списавший их, спросил Камала, на что тот ответил, что ничего не брал и отдал полную партию мне. И мне пригрозили раскатать меня в канаве, если не найду эти упаковки, — говорит она ровно, безжизненно, пусто, всхлипывает и снова глотает воздух истерично.              — И ты не нашла, верно?..              Девушка молча кивает, роняя взгляд на пол. Бомгю сквозь травку пробивает холодом до боли, до спазма тупого в позвонках и черепе. Разочарование. Пустошь перед глазами плывёт страшно.              — Бомгю… Прости, — едва выдавливает из себя слова Чиён, шепчет отчаянно, утирая дрожащими руками крупные слёзы. — Я не… Я не знаю, что теперь мне делать. Я не знаю, что делать… Хюнин…              — Мы разберёмся. Всё будет хорошо. — Бомгю обхватывает ладонями её лицо, улыбается ломано, пальцами утирает хрусталь с нежной кожи. — Что они могут сделать?              — Я не знаю… Я не знаю… Я не знаю, что делать… Если я скажу, что это Хюнин, то они раскатают его до полуживого состояния, а потом выкинут его тушку подыхать. Если скажу, что я, то меня раскатают до полуживого состояния, изнасилуют, наверное, а потом выкинут мою тушку подыхать. — Всхлипы учащаются. Девушка утыкается лбом в плечо Бомгю, срываясь на рыдания. — Я н-не зна-ю, что д-дел-ать, Бом-гю… Мне… Дали в-время до… До зав-завтрашнего ве-вечера…              Бомгю хватает лишь на поглаживания по спине. Взгляд упирается в пустоту, а в голове плотный вакуум. Ничего.              Развеянная вниманием Бомгю концентрация на чём-либо в момент снова приобретает форму, стоит суете на пороге комнаты вдруг заявить о себе. Шарканье шагов и девичьи всхлипы, от которых стены кажутся хрусталём, отражающим каждый пропитанный слезами судорожный выдох. Бомгю пропадает из поля зрения видимости менее одного сантиметра, уползая к содрогающейся знакомой фигуре в дверном проёме. Ёнджун невдуплённо хмурит брови, пытаясь вслушаться в прерывистый разговор, фокусируется на двух слившихся в зрительных помехах силуэтах и оказывается в силах выудить только душераздирающее:              «Камал своровал…»              Кисти рук охватывает судорожное напряжение до выступающих вен и пястных костей, пока пальцы вгрызаются в простыни от эффекта эмоциональной встряски и без того расшатанной психики за счёт намешанной наркотической микстурки по венам. Образ Хюнина крутится в голове: миловидное личико, выбеленные в блестящий снежный волосики, ангельская улыбка и безжизненно-очаровательные глазки. И вот он реализуется — возникает прямо перед ним, над изножьем кровати, тянет к нему свои руки с привычным слуху «хён». Вокруг аура небесно-синяя, такая мягкая, нежная, манящая.              «Я н-не зна-ю, что д-дел-ать, Бом-гю…»              Плач. Истерика, грозящая удавить комом в горле.              Хюнин перед ним расплывается в улыбке издевательской, и даже мрак не скрывает её чёртов похуизм. Губы размыкаются. Смех. Смех. С-м-е-х.              Это.              Это. Смех. Он.              Смеётся?              Руки ватные. «Что я? Я… Я…»              — Я… Я у-б-ь-ю-т-е-б-я.              Истошный крик накладывается поверх чужих приглушённых рыданий.              Ёнджун успевает лишь сморгнуть накопившуюся ненависть, теряя контроль над собой окончательно. Всё перед ним смешивается, путается. Остаётся только боль в мышцах рук от судорог и отвращение к образу перед собой. Пальцы безвольно хватают со стола первое, что попалось под руку, запускают «это» прямо в Хюнина без колебаний.              В комнате всё затихает под шелест осыпавшейся на пол облицовки по драным обоям у самого плинтуса. Раскрошившиеся запчасти от ноутбука разлетаются в стороны: панель улетает под кровать, пока дисплей на крышке беспечно проезжается по паркету едва ли не к ногам своего хозяина.              Тишина, разрезанная чужим отчаянным воем, взывающим к небесам, словно просьба пощадить, глушит. Бомгю крупно вздрагивает, вцепляясь пальцами в хрупкие плечи подруги, и оборачивается с распахнутыми широко глазами на источник шума.              Вид разлетевшихся деталей ножом вонзается в грудину — неясно, боль ли это от утери ценной вещи или боль от осознания, что разрушена она породнившимися руками, что этого делать не хотели и о чём сильно пожалеют потом. Он не знает, что делать с Чиён; не знает, что делать с Ёнджуном; не знает, что ему самому думать. Он бы хотел сказать, что Чиён должна выложить заказчику правду, что они пойдут, как свидетели. Но кто им поверит, что они не подставляют Хюнина? Кто им поверит?              Чужое ангельское личико явно куда доверительнее и стелить будет очень правдиво.              Скажи, что потеряла, — не поверят тоже.              — Ён-Ёнджун?..              Испуганный голос девушки заставляет подняться на слабых ногах, теперь волоча их к Ёнджуну. Бомгю садится напротив, хватает его лицо, поворачивая к себе, и глазами бегает по нему беспокойно.              — Ёнджун, малыш, всё нормально, эй… Всё хорошо, всё хорошо. — Он сам дышит рвано, глотая истерику, тянет к себе ближе Ёнджуна, впивается пальцами в тело, пытаясь переместить внимание на себя настолько, насколько это возможно. — Всё нормально, разрулим.              Тело содрогается, каменея тонически, замирает в одной позе с нечитаемыми, намешанными на лице эмоциями гнева, страха, боли, разочарования и желания пойти и разобрать на детали ебальник мелкого ублюдка. Ёнджун не соображает — в ушах шумит пульс, а галлюцинация тает вместе с треском разлетевшегося ноутбука после встречи со стеной, о которой ныне напоминает только несчастная вмятина и едва видимые клубки пыли. И взгляд звериный средь широко распахнутых век не может от неё оторваться, будто бы пытаясь просверлить поглубже.              Бомгю появляется рядом, возвращая в реальность одним касанием. Его взволнованный лик в глазах двоится, расфокусированный взор впивается в невидимую стену между ними. В пустоту. Ёнджун лбом стукается о его плечо, кистями, пробитыми судорогой, обхватывает талию, мнёт край футболки. Ближе тянет, улавливая знакомый аромат, и вдыхает его по-животному жадно.              Пугающе.              — Агрх… З-золушка. — Он сглатывает конвульсивно, гасит припадок на фоне эмоционального взрыва, вцепляясь пальцами в тело Бомгю. — Золушка. З-зол… Золушка. Я его… я… я…              Ёнджун елозит на кровати, будто бы в попытке сесть удобнее, пока ладони скользят по чужой спине через ткань, вжимая тельце в себя крепко. Спазмы всё ещё сковывают мышцы на почве перенесённого стресса в наркотическом трипе и удерживают с невероятной, неконтролируемой силой.              Непредвиденной.              Чиён ошарашено хватает воздух ртом, оказываясь на кровати тоже, смотрит зарёванными глазами на Ёнджуна — незнакомца, что разозлился сильнее, чем сейчас страшно и больно ей. Обнимает его со спины за талию тонкими ручками, прижимаясь к лопаткам щекой, заходится новыми сдавленными всхлипами и мочит слезами измятую, пропахшую сладким дымом футболку.              Бомгю одной рукой обнимает Ёнджуна за шею, а вторую кладёт Чиён на макушку, поглаживая шелковистые длинные прядки.              — Всё будет хорошо. Разберёмся. Протрезвеем и разберёмся, но завтра. Время же есть? Есть, — лепечет Бомгю, сдерживаясь и сохраняя лицо, потому что если он впадёт в истерику сам, их развезёт троекратно. Кто-то должен оставаться в сознании. — Так и знал, что эта паскуда та ещё… Паскуда.              В голове суматошно и беспорядочно, словно огромный майнер обрабатывает сотни вариантов решений, сотни путей и исходов, и ни один не клеится в один целый образ. Всё упирается в жертвы — их или чужие.              — Ёнджун, я рядом. Мы рядом, — шепчет он ему на ухо, целуя в висок, пока мысленно среди хаоса в голове просчитывает, сколько и как долго придётся откладывать на новый ноутбук. Деньги есть, одна проблема решена.              Та, что покрупнее, исчисляется уже не в бумажном, а в «натуральном» эквиваленте.              Дыхание постепенно усмиряется; марихуана в крови всё ещё смешана с кристаллическим метом, но его концентрация за счёт неё и течения времени всё же начинает значительно снижаться, позволяя телу прийти к катарсису. Или душе.              Всему. Во всяком случае, Ёнджун ощущает облегчение и «очищение», обмякая на чужом плече, пока ладони сползают медленно вдоль торса Бомгю. Способность соображать вернётся, возможно, только к утру, сейчас же его мозг не может функционировать полноценно. Не позволяют ни условия, ни принятое, ни случившееся.              Веки слипаются.              — Ря-ядом… Ря-д-дом… М-м… — Губы Ёнджуна шевелятся с трудом, бездумно транслируя услышанное повторно на уровне каких-то инстинктов. Последние силы исчерпаны. Что-то на подобие сна всё же накрывает мозг вуалью, сознание затягивая чёрной бездной сновидений и вероятного дискомфорта среди них. По крайней мере, на опыте Ёнджуна все попытки уснуть в наркотическом опьянении были не с лучшим исходом.              Обычно. Он не любит просыпаться после них. Хотя и к обычным пробуждениям особо положительных чувств не испытывает.              И с большей долей вероятности, завтра он пожалеет, что проснулся.              — Нам всем нужно поспать, верно? Давайте укладываться, нужно отдохнуть, завтра будет трудный день, — каким-то истерически ободрительным голосом бормочет Бомгю, отстраняясь от Ёнджуна и оставляя его с Чиён слипшимися.              Он судорожно кидает несколько зиплоков, упавших на кровать, куда-то в кучку на столе, укладывает подушки на места и хлопает по плечу девушки мягко, указывая на стену.              — Ложись туда, чтобы мы тебя не спихнули.              Бомгю дожидается, когда та уползёт к стене, упирается осторожно ладонью в грудь Ёнджуну и заваливает его в середину, устраиваясь под боком у него с краю. Разворачивает лицом к себе, ногу закидывает и лица невесомо пальцами касается, улавливая тень усталости, отрешения и потерянности.              — Я рядом. — Шёпот ласково опаляет губы напротив, которые Бомгю своими накрывает успокаивающе, хрупко, просто. — Разберёмся. Тебе нужно отдохнуть.              — Угу-м… — заторможенно, неразборчиво мычит Ёнджун в ответ, позволяет поцеловать себя кротко, расслабляясь в объятиях Бомгю и сплетая их ноги посредством пропихивания собственного колена меж чужих. Напряжение в мышцах болезненно отходит с покалыванием где-то под кожей, и грудную клетку наконец подминает облегчённый выдох.              Полусонное и размазанное состояние расползается полутьмой. Открытые участки кожи под задравшейся футболкой покрываются мурашками от комнатной прохлады или повышения собственной температуры тела. Но нежные ладони Бомгю оказываются достаточно тёплыми, чтобы прогреть до секундного озноба.              Ёнджун склоняется к чужой груди, утыкаясь холодным носом куда-то под ворот футболки Бомгю. Умиротворение одолевает. Сгущается тьма. Сон до утра?              «Камал, Камал… Почему? Почему ты это делаешь? Почему ты вынуждаешь делать тебе больно? Почему вынуждаешь тебя отправлять на верную, если не смерть, то точно ”полу„… Почему?»              Вопрос стоит ребром, но Бомгю смотрит на одно из его лиц — Чиён, которую он будет защищать, не раздумывая. Она та, кто нашла ему кров; та, кто нашла помощь ему; та, кто уже столько времени выписывает ему рецепты на таблетки без вопросов, справки для больничных и прочего. Она стала тем, кто так же, как и он, приняла Ёнджуна как человека, а не биомассу безликую. Выбор был очевиден — для Бомгю она приоритет. Он как минимум ей обязан жизнью.              Обязан возможностью встретить свою…              Сон поглощает плавно, как тёплый океан, но на дне всё равно гуща кошмаров, куда подмешивается яд разных сортов, и он забивается в нос и лёгкие, отравляя. Но Бомгю тепло. Сквозь призму сновидений он чувствует Ёнджуна. Он рядом.              Утро же дробит череп с первым своим лучом так внезапно, что Бомгю ноет в голос от боли, щурясь, хотя свет приглушает повешенная простынь. Но сквозь голову, кажется, протягивают арматуру, да ещё и так медленно, что искры из глаз сыпятся. Он медленно отлипает от Ёнджуна, предельно замедленно двигаясь. Всё тело залито свинцом, и каждый взмах ресницами ощущается каторгой неподъёмной. Во рту помойка, лицо вновь до ужаса отёкшее, а нейронные связи сбоят. Он помнит всё, но очень замылено и замазано, словно белым шумом.              Тем не менее он отчётливо помнит: у них есть время до вечера, чтобы решить одну очень крупную проблемку.              На экране чьего-то телефона светится 12:21.              Ночь для Ёнджуна проходит так же беспокойно, как и подобает ночам, где вещества, физиологический упадок сил и сон сливаются воедино по каким-то внешним причинам. Чаще всего внешним. Крепкий сон, при котором он оказывается в полной отключке, одолевает его только под утро, когда маячок градиента горизонта за окном постепенно от чёрно-синей палитры переходит к чистой синеве. И пробуждение встречает раздавленностью, ноющей головой и какой-то блядски стрёмной расслабленностью в области желудка. Кажется, что нижний пищеводный сфинктер и вовсе отказывается исполнять свои функции, норовя всё содержимое вывалить наружу при первой же возможности.              — Ёнджун. — Бомгю липнет к Ёнджуну, зарывается носом в шею, руками лезет под футболку к тёплому телу и гладит. — Ёнджун, надо вставать. Время поджимает…              Жмётся к нему, по коже под футболкой ладонями прохладными мажет нежно, но Ёнджуна хватает лишь на бестолковое раскрытие век на жалкое мгновение, где глаза снова закатываются в попытке уйти в сон.              — М-м… Я… Да… Сей-час… — гнусавит Ёнджун осевшими голосовыми связками и недовольно носом посапывает, хрипя едва слышно. — Поджимает… М-м… Что поджи… Куда?              — Чиён. Нам нужно придумать… как выкрутиться. — Сонливость одолевает, цепляя обратно в дрёму, связывает тело крепкими путами, бороться с которыми очень тяжело. — Помочь… ей…              Бомгю подползает выше, прижимаясь губами к чужим смазано, сухо, горячо после сна. Жмётся лбом, притирается кончиком носа и обнимает крепче.              — Времени до вечера… — Его глаза закатываются обратно на рефлексе, когда организм снова отключается, и ему стоит титанических усилий снова их разлепить, приподняться на локте и оставить отпечаток губ на виске Ёнджуна, переваливаясь через него, чтобы разбудить Чиён. — Надо вставать, детка. Просыпайся.              Он гладит осторожно по волосам, пытаясь разбудить подругу мягко. Та ворочается, макушку поднимает и оглядывается на Бомгю.              — Сейчас… Сейчас встану… — тихо, булькая хрипами, шепчет она, роняет голову обратно на подушку и обречённо стонет. — Я так надеялась, что мне просто приснился кошмар… Или что это был бэд-трип…              Бомгю поднимает себя, садясь на край постели, смотрит пусто в пол и усиленно пытается найти мотивацию ожить, доползти до таблеток, воды, раковины, чтобы умыться, но… Позволяет себе ещё немного потупить, прилечь спиной на бок Ёнджуна и прикрыть глаза. Ёнджун хмурит брови, пытаясь построить нейронные связи в голове и понять, что происходило, сколько дней прошло и вообще…              Где реальность?              Лёгкая дрожь в конечностях уже привычная особенность. Часть тела, строения личности. Как и первая возникшая мысль при пробуждении — доза. Чего угодно и как угодно.              Или нет? Первой мыслью был Бомгю, который будил его слабенько, едва удерживаясь от провала в сон. И Ёнджун изгнившим от веществ мозгом приходит к наиболее вероятному выводу: появилась какая-то проблема. Просто так он бы явно не стал его тягать. Да и себя, наверное, тоже. Поэтому через пару минут после нежных чмоков Бомгю, его просьб подняться и бессмысленного потупления в потолок уже со стороны Ёнджуна в попытке осознать реальность, он всё же приподнимается на постели, придерживая Бомгю одной ладонью на уровне бедра, чтобы тот не укатился на пол: на узкой кровати они оказались втроём.              «Чиён. Чиён…»              Знакомый голос девушки слегка развеивает воспоминания. Они обрывистые и эпизодические. Суть ясна — Чиён друг. Но всё, что Ёнджун помнит после их возвращения, — травка, смех, горячий язык Бомгю и… слёзы. Далее мрак.              Ни-че-го. Только саднящее чувство в груди. Боль. И ненависть? К кому?              Он медленно поворачивает голову вбок и смотрит на расслабленно лежащего Бомгю рядом, у края, пытающегося окончательно проснуться, что явно даётся с трудом.              — М… Что нужно… обсудить? — Он сглатывает гулко. В глотке пересохло, как и во рту.              — Камал… Кокаин… И подстава. Он… Он своровал кокаин… И подставил Чиён, — хрипит Бомгю безжизненно, слыша шорохи двух оживающих тел. Девушка поднимается вслед за Ёнджуном, тычась тому в спину лбом в борьбе со сном. — И нам надо подумать, что делать…              Бомгю стекает с кровати на пол, плюхаясь неуклюже задницей вниз, ползёт к шкафчику с таблетками и трещит пластиком, глотая маленькие кружочки насухую. Придерживаясь за стол, он поднимается и смотрит затупленно на пустое место.              «Ноутбук».              Оборачивается, замечает его обломки, морщится страдальчески от воспоминаний о второй проблеме и роняет голову, протяжно и тяжело вздыхая. Тоска.              Бомгю всё же доползает до ванной комнаты, обливает лицо холодной водой, справляет нужду, шатаясь и придерживаясь за стену. Тащится к холодильнику, куда ещё при переезде кинул несколько тканных масок для лица на случай критических отёков. В гостиной сталкивается с Чиён и возвращается в комнату уже облепленным мокрой тряпочкой.              — Много помнишь со вчера? — Бомгю садится на стул, поджимая ногу к груди, и смотрит на Ёнджуна сквозь тонкие щёлочки опухших век.              Ёнджун принимает информацию, припоминая что-то о только что услышанном. Идентификация внутреннего дискомфорта проходит успешно, но в голове всё ещё болезненно штормит, будто в черепную коробку валом напихали ваты так, что костные швы трещат. Кажется, он даже слышит крепитацию среди шума в ушах.              Взгляд замылено скользит по комнате, натыкается на обломки ноутбука Бомгю, и глаза расширяются мгновенно.              Что было? Что происходило?              «Много помнишь со вчера?» — вопрос, накладывающийся поверх мыслей.              Ёнджун сводит брови задумчиво, теряясь в себе, копаясь. Пытаясь выудить… Найти. Найти…              — Бомгю!.. — заторможенно реагирует Ёнджун с беспокойством в хриплом тоне голоса, когда их взгляды пересекаются. — Н-ноутбук… Твой ноутбук. Это сделал я?              Он снова осматривает детали, разлетевшиеся по полу, осознавая, что о починке здесь речи быть не может. Бомгю смотрит нечитаемо, не знает, что ответить, чтобы не выбить Ёнджуна из его и так очень хрупкого и шаткого равновесия. Больно почему-то, а почему — не знает. Больно, что нет правильных слов, что сейчас были бы кстати. Он может общаться лишь взглядом. Заглядывает в глаза, слабо тянет уголки губ в улыбке и косит взгляд на пластиковые ошмётки.              — Я не об этом, это пустяк. — Хотя на самом деле, смотря на обломки, становится дико печально. Из-за самого факта его прерванного существования. Конечно, обидно, что так получилось. Но есть две вещи, что эту обиду уравновешивают, — по его инициативе они все накурились; в Ёнджуне были смешаны два препарата, а потому его эмоциональный всплеск — вполне естественная реакция под такой ядовитой смесью. Бомгю знает, что Ёнджун этого не хотел. Что сейчас тому очень тяжело и плохо. — Чиён вернётся и расскажет полную картину. Я знаю только о том, что у них была договорённость. Каким образом они были связаны с ним, как долго они этим занимались, кто заказчик и прочее — я не знаю.              Бомгю затягивается подом, выпуская плотные белые струйки с пересохших губ. Голова раскалывается на части, спать хочется невероятно, а тело ослабло. Одни лишь руки в треморе скованы.              — А ноут я куплю новый, деньги есть. Ты только не переживай, ладно?              Ёнджун слабо кивает на слова про Чиён, потерянным взглядом смотря в пол. То, от чего он хотел оградить близких, всё же произошло, и Ёнджун искренне надеется, что физического вреда он не нанёс никому. Но сейчас больно. За ноутбук.              За чужую вещь.              — Я понял про… Чиён. Может быть, я… я постараюсь помочь. — Ёнджун медленно кивает, не в силах оторвать прилипчивый взгляд от разбитого дисплея ноутбука на полу. По образу и подобию состояния Ёнджуна. — Я сам куплю. Не нужно, — говорит он монотонно, но с долей нажима и власти, не присущей ранее, в голосе.              Внутри что-то рвётся из-за того, что атмосфера царит напряжённая, а эти двое и так в стрессе, ещё и Ёнджун добавил немало. Он представить себе не может, что за шоу устроил. Хочет знать? Хочет. Боль — искупление? Боль — доза. Доза — боль. А там и смерть — так это для него выглядит.              Устал. Он устал.              Облегчить что-либо никак не получается, какой путь не выбери.              Бомгю кусает губы, всё считывая, сопоставляя в голове. Встаёт со скрипом хлипких ножек, садится рядом с Ёнджуном на кровать и приобнимает его одной рукой, прокравшись под футболку. Сжимает, тянет к себе наперекор собственному тихому страху, разочарованию и сомнениям.              «Быть живым — значит выбирать между любовью и ненавистью, между рукопожатием и сжатыми кулаками».              — Всё хорошо. — Он смотрит с надеждой, переламывая себя внутри, жмётся носом к тощему плечу и целует через ткань, поглаживая ладонью тонкую кожу. — Не сбегай только.              Он пытается заглянуть в глаза Ёнджуна; убедить, что всё нормально. Успокоить.              — Мы похожи. Я точно такой же, как ты. Только другим шрифтом.              Ёнджун жмётся ближе, кольцуя рукой талию Бомгю и вдоль спины ладонью проходясь к лопаткам. Лёгкий поцелуй в лоб и тяжёлый вздох. Выдержать зрительный контакт с когтистым чувством вины за грудиной тяжело. И Ёнджун не выдерживает — отводит взор в сторону, тупит в стену, смаргивая возникшее в теле напряжение.              — Куда я… сбегу теперь? — рвано шепчет он едва слышно, пока пальцы сминают и скручивают в складки водоворота ткань футболки Бомгю на спине. Ёнджун вцепляется каменной хваткой, возвращая ему взгляд более уверенный и осознанный, от которого горят, словно при температуре, даже раскрасневшиеся и потемневшие до неестественно фиолетового на фоне бледной кожи кромки век. — Но я обещаю, что всё исправлю в ближайшее время. А пока…              Он сглатывает. Если не переключить внимание — гнетущее чувство сожрёт его изнутри.              — А пока… Где там Чиён? Если это… — Ёнджун смаргивает беспокойство, заламывает брови и прочищает горло, что уже хрипит и хлюпает вместо того чтобы выдавать голосовые чистоты. — Если это кокаин, стоит узнать больше… Такие вещи просто так не валяются на дороге. И не многие из местных грязных и чистых «вышек» вообще владеют ими или имеют к ним отношение. По крайней мере, насколько я знаю. Нам стоит… поторопиться.              — Сейчас придёт. Умыться пошла. — Он укладывает голову Ёнджуну на плечо, прикрывая глаза. — Ты так ничего и не поел за всё время.              Бомгю тепло. Близнец умолк, а одиночество соскальзывает пальцами с его сущности. Утекает, отчаянно рвётся ближе, но слабеет. Ёнджун позволяет ему сделать перерыв в этой бесконечной веренице страданий и боли.              И вот в комнату вплывает пошатывающееся тельце подруги. Волосы вокруг лица намокли от воды, капли на груди расползаются крохотными пятнышками. Она закрывает дверь на замок, молча склоняется к сумке и вытаскивает из неё позвякивающие изнутри упаковки. Пододвигает стул напротив двух своих друзей, садится, словно на расстреле, и выкладывает на колени краденое, поднимая беспокойный взгляд на Ёнджуна.              — Это то, что украл Хюнин. Кокаин из больницы, где он работает. Я и он посреднические звенья в цепочке между заведующим отделением и заказчиком. Я — посредник заказчика, Камал — поставщика. Врача, что списывает эти ампулы. По такой схеме мы работаем уже полтора года. Заказчик обращается к врачу, а мы потом товар транспортируем. Хюнину отцепляют часть, и мы делим её пополам. Заказчик — один из тех, кто держит кусок района, где все блядушники и клубешники. Мне его имя и даже лицо неизвестно, со мной общается только его правая рука, что как раз вчера мне и написала. Написал. Мы обычно встречались в клубе, в котором, как он мне сказал, нас могут прикрыть в случае чего. Мы обменивались в VIP-комнате, так что камер там нет. Мне нечем доказывать, что я не виновата…              Она опускает взгляд, нервно сглатывая и кусая губы. Пальцы бессознательно обводят углы белых коробочек. Ёнджун внимательно слушает Чиён, что выглядит подавленно, рассказывая о случившемся. Дрожащая ладонь тянется к упаковке и отодвигает пальцы девушки, чтобы возможно было прочитать название.              «Кокаина гидрохлорид…»              — И запарились же… — Он поджимает губы, хмуря брови задумчиво и ещё раз прокручивая в голове все услышанные подробности. — Кай сказал, что в клубе могут прикрыть. Я правильно… Правильно понимаю? — Ёнджун промаргивается, вновь поджимая губы и вздыхая, пытается скинуть с себя напряжение и прижимает Бомгю чуть ближе, как прежде. — Но у Кая с клубами вроде бы… связи не было. Он тусовался дома. Разве что… К-кто-то из его знакомых. — Речь запинается, губы подрагивают всё по той же причине, мешая говорить. Свободная кисть, что прежде тянулась к упаковке, ложится на собственное плечо, сжимаясь в пальцах. — Что это был за клуб, Чиён?              — М-м-м… Что-то типа… Там что-то библейское было. Там имена странные, а название… «Эден»? «Эдем»… А! — Она слегка оживляется, тихо воскликнув, приподнимает взгляд на Ёнджуна. — «Рай». «Heaven». Я просто запомнила, что везде всё в каких-то библейских словах, символах и картинках было. И имена у работников тоже с этим, видимо, связаны. Он когда-то заходил в клуб, всегда охранникам говорил, что к Авелю. Или к Каину. Каждый раз что-то одно называл.              Её колени беспокойно стукаются друг о друга, пока она перебирает пальцы, гладит подушечками упаковку, поддевает ногтями края картонки.              — Только он ни разу ни этого Авеля, ни Каина не показал. Я спросила однажды, знаком ли он вообще с ними или просто называет имена. Он сказал, что хорошо с ними знаком, но нет нужды меня им представлять. Мол, они и так в курсе.              Ёнджун тихо выдыхает, прикрывая глаза.              «Прикроют? Хюнин-и, ты действительно так считаешь?»              — Я тебя понял, Чиён. — Он медленно кивает, пропадая в своих мыслях и устремляя взгляд в пустоту паркета. — Я постараюсь разобраться с этой ситуацией в ближайшее время… Дайте пару часов, и я…              Ёнджун тормозит в словах, высвобождает Бомгю из объятий и приподнимается с кровати, пошатываясь. В голове помойка, как и в душе.              Устал. Он устал.              Снова.              Подстава? Предательство? Попытка прикрыться?              Милый юноша, что дал ему кров. Ангел. Почему он так поступает с другими? Со всеми? Зачем он пустил Ёнджуна к себе? Чтобы не было скучно?              Ёнджун об истине догадывается, однако верить не хочет. Люди вокруг — дерьмо то ещё, дерьмом созданные. Но Хюнин? Завёл домашнего питомца на самовыгуле, подобрав его на улице не ради помощи, а ради самоудовлетворения. И речь здесь, вероятно, не о сексе. Вернее, не только о нём. Когда у тебя в жизни всё хуёво, а ты находишь того, чьи кончики пальцев едва торчат из-под плинтуса, что ты почувствуешь? То, чего так не хватало Хюнину, только в более извращённом варианте. Изощрённом.              Он болен. Безумен. Под маской ангела скрывается реальный демон из древних сказаний в цветастом балахоне, который не моргнёт и глазом при возможности распять мученика.              Сердце бешено колотится, пропуская удары вновь. Физическое ощущение этого словно вибрация за грудиной, раздающаяся по всему телу, бьющая по голове. Кажется, сердце однажды просто?..              Разорвётся.              Ёнджун шагает прочь из комнаты, забегает в ванную, едва не снося двери с петель в очередной раз. Кажется, скоро они их лишатся вовсе. Да и поебать. Ему срочно нужно умыться и прийти в себя, иначе он просто не дойдёт до блядского клуба.              Бомгю смотрит вслед, затем перемещает взгляд на подругу, смотрит с сожалением, тянется к её рукам и нежно берёт в свои.              — Всё будет хорошо. Посиди тут, пока нас не будет. Закройся на всякий случай, если Кай придёт. Мы сходим и вернёмся. Будем держать тебя в курсе, хорошо? — На лице появляется слабая неуверенная улыбка, но Бомгю кивает сам себе и поднимается с постели, претерпевая звон в голове и ноющее тело. Нюхает шмотки на себе и морщится от исходящей вони пота, травы, духов и ещё невесть чего.              Футболка летит на пол к ноутбуку вместе со штанами. Он крутится по комнате, хватая чистую одежду, и совсем не замечает чужого пристального взгляда, пока его не хватают за руку и силой не разворачивают к себе лицом. У него уходит несколько секунд, чтобы понять.              — Не смотри, — тихо, отрешённо бормочет тень, закрывая свисающим в руке шмотьём шрамы. Чиён поднимает голову, и во взгляде читается разбитое сожаление, боль и немой вопрос: «Почему?» Но она тактично молчит — лишь касается невесомо и бегло кончиками пальцев бугристых полос, вздыхая рвано.              Бомгю недовольно ерошит засаленные волосы, с отвращением рассматривая посеревшее уставшее лицо с синяками под глазами. В глазах битые красные путины капилляров, а губы потрескались и подсохли полосками крови.              Когда-нибудь жизнь позволит ему наслаждаться собою. Когда-нибудь она подарит и… им… Счастье.              Ёнджун сплёвывает жгучую мятную жижу в раковину, небрежно бросая перепачканную зубную щётку в стаканчик, и умывает лицо ледяной водой. В отражении лицо безжизненное, помятое и измученное. Сосудистые рисунки под полупрозрачной бледной кожей и ярко выраженные на её фоне глаза. Через пару минут он уже выскальзывает из ванной в гостиную и наблюдает за мечущимся по своей комнате Бомгю, что переодевается в спешке. Ёнджун застывает, пытаясь задуматься, стоит ли позволять Бомгю идти с ним.              Видеть истину.              Истину.              — Бомгю?.. Ты со мной? — Он склоняет голову вбок, опираясь на дверной косяк у входа в комнату.              — С тобой, — уверенно отвечает тот, встречаясь взглядом с Ёнджуном. — Мне не хочется оставлять тебя одного. Чиён подождёт нас здесь.              Девушка кивает, свернувшись клубочком на стуле, поджав и обняв колени. Глаза пусто горят серостью, а тело мелко дрожит на нервах. Бомгю кладёт в карман джинсов ключи и мобильный, оставляя в руках под, и смотрит с ожиданием на Ёнджуна.              — Одевайся и пойдём.              Ёнджун медленно кивает, ещё несколько секунд задерживает взгляд на поблёскивающих от волнения глазах Бомгю, не решаясь ему перечить. Он, как и прежде, не особо парится над внешним видом, тем более сейчас: просто скидывает с себя тряпьё на пол и из своей излюбленной кучи тянет другое — то, что было в прошлый раз. Вязанный топ с длинным рукавом в чёрно-красную полоску и джинсы. Потрёпанность истрёпанности. Как одежды, так и владельца.              — Пойдём, — бросает он, открывает дверь и наскоро запрыгивает в кеды, едва не свалившись на пол.              Бомгю ловит Ёнджуна за локоть, не давая вмазаться в стену, натягивает обувь, смяв пятку, и захлопывает за ними дверь, закрывая на ключ. Берёт руку Ёнджуна, переплетая пальцы, следует за ним послушно и поглядывает, чтобы тот не упал, не справившись с шаткой походкой. Хотя сам Бомгю не лучше: голова квадратная и кружится безбожно.              На улице мелкая морось и пустошь, ни единой души. Под ногами асфальт пахнет тем самым петрикором, на небе густые чёрные тучи, укрывающие город в полумрак. Зато чужая бледная худощавая ладонь греет. Он цепляется за неё так, словно она — его единственный шанс на спасение.              — Спасибо, что помогаешь, — тихо бормочет Бомгю, выдавливая из себя слова сквозь неловкость. — И извини, что всё так на тебя навалилось.              — Всё в порядке, — коротко бросает Ёнджун, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони Бомгю. — Тебе не стоит… извиняться…              «Мне стоит».              Ёнджун безразлично хлюпает по мелким лужицам, шагая по направлению к клубу неторопливо. Бежать не имеет смысла: не получится из-за состояния и подбитого вестибулярного аппарата. Да и некуда спешить; как бы быстро они не добежали, нещадные пара минут не ускорят процесс решения. Определённо. Те, к кому нужно обратиться Ёнджуну, и так на месте.              Клуб с искрящейся обычно в ночи неоновой вывеской «Heaven» сейчас не заполнен посетителями. Там ошиваются только прежние, оставшиеся с прошедшей ночи клиенты, которых не выпроваживают из заведения по понятным причинам. Бабло. Накуренные, наколотые, убуханные. Они могут проводить тут сутки и больше. Как и работники — ярким примером этого является сам Ёнджун.              Он открывает дверь клуба, выпуская наружу гремящие грозовым штурмом музыкальные биты — смесь какой-то электронной кислоты с раздражающим вокальным вытьём в дуэте. Ладонь Бомгю в собственной сжимает крепче, боясь потерять в толпе ублюдков, и подводит его к двум вышибалам на входе, что смотрят вопросительно сначала на Бомгю, затем на него самого.              — Авель? А это?.. — спрашивает один из них, который побольше, с неприятно тошнотворной наружностью и нулевой степенью «хорошего первого впечатления» со стороны.              — Это со мной, очевидно, — устало выдыхает Ёнджун, проталкивая Бомгю дальше без колебаний, и, к счастью, к нему не пытаются привязаться с дополнительными вопросами — пропускают без нареканий.              Клуб, где кто-то валяется на диване в заблёванном костюме какого-нибудь дорогущего бренда, заполнен огромной толпой. Кто-то сосёт кому-то рядом с этим же тельцем. Кто-то ползёт по полу, громко крича что-то несвязное. И Ёнджун морщится от этих видов; он привык к ним, но Бомгю показывать место своей работы не хочется. Поэтому он ускоряет шаг средь сборища черни, где смрад стоит ядовитый и забивающий лёгкие чистым дерьмом — от перегара до блевоты в смеси со сладковатыми алкогольными коктейлями и табаком. Прямиком к комнате администрации.              «Авель».              Всё складывается для Бомгю в единый пазл с оглушительным звоном и треском. Он оглядывается по сторонам любопытно, думая лишь о том, как должно быть больно Ёнджуну от того, что здесь он нашёл своё убежище. Рефлекторно его ладонь сжимает чужую. Место вызывает отвращение лишь одним — тем, как Ёнджун этому чужероден. Ёнджуна здесь быть не должно.              — Кто бы мог подумать… Авель, Каин… Мелкая паскуда знала, куда тащиться, чтобы прикрыть свой зад, — говорит Бомгю, склонившись чуть ближе к уху Ёнджуна, когда они выходят из оглушающего звуками и запахами мрака. — Поразительно…              Он следует за Ёнджуном, продолжая внимательно разглядывать стены, пол, двери. Всё пропитано грязью и насилием над человеческими душами, которым нужна была помощь и защита. Лишение личности на прирождённые права на жизнь. Душегубство.              Казнь ради веселья.              — Я с тобой пойду. Можно?              — Ты в любом случае пойдёшь со мной, я тебя здесь не оставлю, — проговаривает Ёнджун уверенно, рефлекторно сжимая ладонь Бомгю в своей крепче, открывает дверь кабинета с надписью «Правители».              Небольшая комната так же окутана неоново-жёлтым светом диодов, но более ярким, чем в зале. Прямо перед входом письменный стол с дизайном, соответствующим тематике самого заведения, — узорчатые изгибы ножек, округлые углы столешницы и ступенчатая кромка. Стоит поднять взгляд выше по столу, и можно увидеть небрежно закинутые, облачённые в лакированные туфли ноги. Одна на другой.              И недовольное ебало, сидящее за этой напускной «красотой».              — М-м-м, Авель? Вау… — Дрянной на вид парень, выглядящий едва старше Ёнджуна, оживляется тут же и откидывается на спинку своего кресла со скрипом натуральной кожи. — Ты ещё и не один.              Чёрные волосы, коротко состриженные и уложенные. Уродский смокинг и бородка. Все черты внешности и личности, которые всегда отталкивали Ёнджуна. Поэтому конкретно с этим человеком он сталкиваться не любит.              — Да, Минсу, м… У меня дело. — Как только дверь за ними захлопывается, Ёнджун плавно выпускает ладонь Бомгю из своей, оставляя его за своей спиной и делая пару шагов к столу. — У тебя есть минута?              Лицо Минсу корёжится в гримасе самодовольной усмешки, и он поочерёдно скидывает ноги со стола, сунув руки в карманы.              — «Авраам», или ты забыл правила заведения? — Нижняя губа его выпячивается, пока он утопает в наигранной задумчивости, почёсывая чёрную короткую бородку. — Ну, слушаю тебя. Надеюсь, это не запрос, а предложение.              Ёнджуна передёргивает. Тремор не спадает ещё с прошлой ночи, а голову кружит от беспокойства, вины, страха и… надвигающейся ломки по такому привычному и желанному. Всё смешивается воедино, ударяя по телу железной арматурой. Боль. Страдание. Тяжесть.              — Запрос, Авраам, и… У нас будет что передать Адаму в том числе. Возможно, для него это важно, — продолжает Ёнджун; голос подрагивает, язык заплетается. — Вчера на нашей территории в одной из VIP-комнат происходил обмен товаром. Если конкретнее, медицинский кокаин. В ампулах.              Брови Минсу вздымаются от таких новостей.              — В самом деле? Я просмотрю записи с видеокамер и передам ему. Нужно проверить, кто заказчик и исполнитель. — Он кивает, будучи довольным полученными данными. — Но это не «запрос», милый. Ты хотел о чём-то попросить, верно?              — Верно. Попросить эти самые записи. — Ёнджун медленно кивает, нервно сжимая ладони в кулаки за своей спиной. — Пожалуйста, Авраам.              — Зачем же? Это внутренние электронные данные заведения. Из VIP-комнаты, Авель. Такое просто так из рук в руки не передаётся. Ты же знаешь, какие люди нас посещают. Что же будет, если они прознают о том, что их светские развлечения снимаются на камеру для дальнейшего использования? — посмеивается Минсу, покачиваясь в кресле. — Нет, милый, так не пойдёт.              Ёнджун поджимает губы. Взгляд упирается в чужой, что смотрит с издёвкой и блеском. Здесь бесполезно упрашивать и молить — это Минсу. Ему всегда и со всего нужна выгода. С горкой.              — Чего ты хочешь?              Обстановка быстро эскалирует в очень острое и напряжённое положение, где он и Ёнджун предельно уязвимы. Впереди сидит святость воплоти с таким гордым именем, но всё, что он порождает, — мрак, а сердце его — бездна, чьими глазами он сейчас на них смотрит. Бомгю не знал, что клуб был необычным; не знал, что кроется в столь тонкой грани светлого и тёмного — Библии и человеческой реальности. Всё как в жизни.              Думать нужно быстро и наперёд. Апеллировать нечем: ни ему, ни Ёнджуну нечего предложить в противовес такому глупому, но беспроигрышному аргументу. Никто не рискнёт идти на элиту, которая тебя закатает в целлофан, не двинув и пальцем.              Самое очевидное, сразу в голове всплывшее, — натура.              Думать нужно очень быстро. И подавать голос прицельно.              — Что же будет, если заказчик узнает, что после этой VIP-комнаты партия приехала неполной, и четыре пачки исчезли именно после встречи здесь? — тихо, но ровно проговаривает Бомгю, лишь взглядом мерцая из-за плеча Ёнджуна. Это единственное, чем он может крыть сейчас. — Что же будет, если владелец узнает, что здесь были потеряны четыре пачки кокаина, предназначавшиеся его крыше? Что же будет, если заказчик так и не получит доказательства вашей невиновности, а вы окажетесь главным виноватым в том, что не следите за тем, что происходит у вас под носом?              Сердце его бьётся так, что оглушает, а руки в карманах трясутся до жуткой боли. Но он держит лицо так, как может, переведя сознание в режим экстренной ситуации. Это одна единственная рискованная, шаткая попытка сыграть на удачу.              Ёнджун гулко сглатывает, кажется, с замиранием сердца, когда Бомгю подаёт голос.              «Молчи. Нет. Бомгю. Замолчи».              Рука рефлекторно хватает ладонь Бомгю, сжимая с явным намёком, и вновь тянет его за спину, пока Минсу выслушивает речь, расплываясь в ещё более широкой улыбке.              — Не знаю твоего имени, но попытка, блять, хорошая. Ответ в том, что все твои слова — сплошь и рядом провал, а тебе бы лучше помалкивать или скулить, как твой дружок, если не хочешь проблем в жизни. Больше, чем у тебя есть сейчас, — хохочет он коротко и взмахивает ладонями, подмигивая Бомгю. — Наивно думать, что владелец такого заведения не предусмотрел безопасность для самого себя, верно? Камеры, микрофоны. Они произвели передачу и вышли. Если нужно — Адам выйдет сухим из воды, и поверь мне, милашка, даже если бы кокаин утеряли здесь, результат был бы тем же.              Ёнджун прикрывает глаза, сдерживая возрастающую дрожь по тем же причинам. Но сейчас его больше будоражит внимание Авраама, направленное на Бомгю.              Это плохо. Опасно. Нельзя.              — Что я могу сделать для тебя, чтобы получить видеозаписи? — Он бросается вперёд, опирается ладонями на стол перед Минсу, смотря на него с надеждой в стеклянных от влаги глазах.              Слабость. У него есть слабость? Помимо собственной. Естественной. Есть? Живая слабость.              — Ну… — Авраам отклоняется вбок, заглядывая за спину Ёнджуна и покусывая нижнюю губу в предвкушении. — Мой намёк сейчас ты понял, но, Христа ради, я не дьявол. — Вновь противный для слуха скрежет смеха льётся, обмазывая стены кабинета грязью. — И ты должен быть мне благодарен. Думаю, по всем пунктам моего благодеяния, ты должен мне достаточно, чтобы я потребовал от тебя качественной отработки. А ведь для тебя это будет просто работой, верно? Тем, чем ты всегда занимался. Только придётся немного прогнуться, потому что выебанным быть я не любитель, но насчёт тебя, с твоей репутацией здесь, почему бы и…              — Я согласен, — прерывает его Ёнджун, не позволяя договорить. Пульс громыхает в висках, как сумасшедший, а голову ведёт кругом до такой степени, что в глазах начинает двоиться. Боль. — Отпусти его целым. Из клуба.              Минсу победно улыбается, не скрывая своего удовольствия от предвкушения.              — Мне не за чем его трогать, ты и так согласился. Можешь самостоятельно провести его и вернуться, если тебе действительно требуются записи.              Ёнджун не колеблется ни секунды, бросая короткое «жди», и оборачивается к Бомгю, чтобы без лишних слов взять его за руку и повести прочь из кабинета. Каждое слово, каждая минута, сжатая рука Бомгю Ёнджуном и окончательный вердикт — всё забивается гвоздём в грудину Бомгю с оглушительным, мерным металлическим звоном. И когда Ёнджун выволакивает его из кабинета и тащит по коридору, Бомгю только и может, что истерично шептать ему в спину: «Нет, Ёнджун, нет, пожалуйста, не надо! Не надо, я тебя умоляю!»              Слёзы начинают мелко сыпаться по щекам, исчезая в ядовитом свете, обжигающем сетчатку, битах и вони.              — Ёнджун, пожалуйста… — Он не поспевает, спотыкается, волочась тряпичной куклой, пока его ведут к бару, заводя за стойку. — Нет-нет-нет… Нет, пожалуйста…              Всхлипы перерезают ему глотку, а перед глазами всплывают лишь картинки того, что, наверное, будет происходить за дверью. Снова тело Ёнджуна — валюта, разменная монета. Его тошнит, выворачивает, дерёт озноб. Он не хочет помощи такой ценой. Он не сможет порадоваться, если они выйдут из воды сухими ценой обесчеловечивания Ёнджуна.              Он не товар. Не вещь. Он человек.              Ёнджун вздрагивает от каждого всхлипа за своей спиной, уводит как можно быстрее, думая лишь о том, чтобы спрятать. Подальше. Туда, где он сможет оставить Бомгю в безопасности под наблюдением, потому что Ёнджун не уверен, что тот не сорвётся обратно.              И единственный человек здесь, кому он может доверять, — это Каин.              Поэтому Ёнджун быстро заводит Бомгю за стойку, усаживая на стул под непонимающий взгляд Гихи. Ладони судорожно скользят по щекам Бомгю, ловя слёзы большими пальцами, пока губы нашёптывают: «Прости. Прости меня. Я вернусь. Прости. Пожалуйста, будь здесь».              — Каин, я прошу, присмотри за ним. Я… Я скоро вернусь. С меня всё что хочешь, просто пусть он будет з-здесь, в бе-зо-пас-нос-ти, — прерывисто бормочет Ёнджун, ускользает из-за стойки с грохотом горизонтальной двери, бросив на Бомгю нечитаемый взгляд.              Страшно. Не за себя. За Золушку. Ёнджун отдаляется, кажется, чувствуя взгляд, упирающийся в собственную спину.              Что… Что, если Бомгю уйдёт? Уйдёт после того, как просил не делать этого? Уйдёт. Закроется в комнате, больше не будет впускать. Разве это не тот исход, который был бы для него самым благоприятным?              Ёнджун сглатывает уже копящуюся в уголках губ слюну от перенапряжения и подступивших слёз. Стыдно и больно, хотя он старается ни на что не рассчитывать. Хотя он привык к такой жизни.              Стыдно и больно сейчас, затем он снова закинется парой доз, отлетая на несколько дней. А потом снова. И снова.              У него всегда есть запасной план. Выход есть всегда. В пустоту. На кладбище, где некогда он проводил много времени.              И если всё обернётся дерьмом, как обычно…              Ему больше нечего будет терять.