Механизм резистенции

      Наверное, стоило остановить это ещё в самом начале. Как только тонкие корни, по структуре подобные хлопковым ниткам, начинали завиток за завитком зарождаться в сердце. Прорастали глубже, обвивая клапаны, цеплялись за артерии и впивались в вены, провоцируя внутреннее кровотечение. И эта тонкая нитка всегда находила своё продолжение, невесомо крепясь и к другому, точно такому же живому сердцу. Может только, повидавшему немного больше, с другим опытом и темпом работы. Где-то с рваными ранами, где-то с недостающими деталями. Красивый вышитый узор на двух потрепанных сердцах, не правда ли?       И хочется спросить… А что будет, если нитку оборвать? Бесцеремонно потянуть за болтающийся «мостик», разрывая стежки. Что тогда?       Эмма прежде не задавалась таким странным, абстрактным вопросом — и видимо зря. Потому что иначе она остановила бы это ещё в самом начале.       В тот день она уснула, наверное, под утро. Всё на том же диване в гостиной, не снимая уличной одежды, не принимая душ. Сотни голосовых сообщений… не дошло ни одно. В каких-то паника, в каких-то слезы, в каких-то мольбы. Реджина была непреклонна в своём молчании, заставляя затихнуть мир вокруг. Заставляя кричать Эмму Свон. Порой буквально, а иногда и не совсем… Выдохшееся тело просто не могло изводить себя дальше, и только поэтому она смогла заснуть хотя бы на пару часов.       Эмма знала, что ей нужно встать и решить с этим, приехать к Реджине, поговорить, вместе что-то придумать. Найти выход. Знала, но как только собиралась сделать хоть что-то, тело просто замирало без движения. Мысли тормозили, планы обрывались. Страх был сильнее, и руки стягивались воображаемой веревкой настолько сильно, что протирались до костей. А рот, похоже, зверски зашили всё той же нитью…       Так продолжалось, похоже, пару дней? А может неделю. Эмма никогда бы не дала точного ответа. Звонки с работы не прекращались, и каждый раз она надеялась увидеть на экране совсем другое имя. И каждый раз проигрывала в этой ужасной игре. А потом телефон сел, и она не могла его зарядить. Нет, вообще-то могла, это было легко, но… Эмма просто не двигалась. Лежала камнем, поджав колени, и обнимала медведя, пропитанного солью от неиссякаемых слез. Холод перестал ощущаться, чувство голода теперь незаметно, а другие физические потребности не имели значения. Эмма просто лежала на этом чертовом диване так, будто это единственный вариант.       Она ненавидела всех вокруг за то, что это произошло, ненавидела весь мир за то, что допустил это, ненавидела Киллиана, ненавидела Кэтрин, ненавидела чувства, жизнь, существование, правду. Но больше всего на свете Эмма Свон ненавидела себя… Каждым клочком измученного тела, каждой клеточкой души и теми остатками сердца. Она ненавидела себя. Потому что не могла встать с дивана. И потому что перестала ходить на работу. За то, что не могла зарядить свой долбанный телефон и попробовать позвонить ещё раз. Ещё хотя бы один раз. Да что там позвонить! По-человечески приехать и поговорить. И за то, что была слабой, и за то, что позволила Киллиану сделать это, говорить ей такие вещи. И, Господи, как же Свон ненавидела себя за то, что из-за этой трусости Реджине и её жизни теперь грозит опасность.       Она не хотела больше бояться и не могла остановиться.       Ненависть, как известно, сильное чувство. Иногда сильнее, чем вознесшаяся ему в противовес любовь. И одно, и другое толкает на такие безумные вещи, что никакие оправдания кроме этих двух противоречий не помогли бы. Кого-то заставляет лишиться жизни, кого-то просто говорить. Было бы лучше умереть, или сказать?       Эмма не смогла тогда сказать. Так много бессмысленных раз хотела и пыталась. И не смогла. А теперь… Мерзкое слово, что время от времени всплывало в её как никогда раньше воспаленном мозгу, заставляло кишки скручиваться, перевязываясь вокруг желудка. Десятки раз. А теперь поздно.       И кто знает, сколько ещё бы длилась эта агония в бесконечной ненависти и сожалениях о сделанном, замолчанном и несдержанном, если бы не один звонок. Вряд ли на севший телефон, хотя в тот момент обезумевшей Эмме показалось именно так. Нет, это был дверной звонок.       Первой мыслью было — «Реджина!», но осознание обратного дошло довольно быстро, как для её состояния. А если это не она, значит Свон не собиралась открывать дверь, и плевать кто там ещё мог заявиться. Однако настойчивый звук продолжался, заставляя боль в голове усиливаться, словно череп имел свойство сокращаться. Не выдержав ещё одной пытки, Эмма кое-как встала, чувствуя неприятное покалывание в затекших ногах, и заставила себя выйти в прихожую.       Не колеблясь, она рывком открыла дверь с одной единственной целью — прогнать раздражитель (и даже если это сам президент решил наведаться к ней в квартиру).       — Эмма… — всегда хриплый и твердый голос сейчас прозвучал так надломлено болезненно, каким, наверное, Свон никогда его не слышала.       Это был последний человек, которого она ожидала увидеть, учитывая, что никаких ожиданий у неё и не было. Честно говоря, Эмма не знала как бы отреагировала и в обычные дни, а сейчас и подавно.       — Я могу войти?       Вопрос звучал так тихо, что она едва ли расслышала его, но спокойно кивнула, не произнося ни слова. Почему-то его присутствие в её квартире не смутило и не напугало. Наверное, она всё ещё не до конца понимала, что сейчас происходит.       Мужчина закрыл за собой дверь, тут же поморщившись, похоже, от духоты, хотя явно попытался это скрыть. Оглядев Свон полностью, он неутешительно поджал губы, прежде чем сказать:       — Одевайся.       Эмма пару раз моргнула, ведь это единственное, на что было способно сейчас её лицо.       — Зачем?       — Тебе нужно на воздух.       Девушка отрицательно махнула головой, и уже сделала шаг в сторону своего привычного за последние дни пристанища, но её тут же схватили за локоть.       — Одевайся. Пойдем.       — Я не буду, пап! — она попыталась вырвать руку, но держали крепко.       Эмма не хотела задавать вопросов почему отец спустя столько лет молчания решил заявиться в её квартиру вот так, без приглашения. Не хотела спрашивать куда он её тащит. Эмоций не было, а мысли в голове настолько спутаны, что выудить из этой паутины хотя бы несколько адекватных — задача непосильная. Все так или иначе шептали одно единственное и уже такое родное имя, так что Свон больше не могла их слушать. Как и ничего, и никого другого.       — Эмма, пожалуйста, — голос отца прозвучал непривычно заботливо, хотя той всё ещё не было дела. — Тебе нужно выйти из дома.       — Зачем? — всхлипнула девушка, хотя глаза слишком высохли, чтобы там намечались слезы.       — Потому что я о тебе беспокоюсь.       Причинно-следственная связь работала плохо, но Эмма всё же попыталась найти свои объяснения. Не получилось.       — Киллиан… он, — Дэвид начал сам, похоже, догадываясь, что происходит с его дочерью. — Он рассказал нам что произошло.       Свон на секунду подала признаки живого существа, блеснув взглядом, но так же быстро вернулась обратно к подобию своего равнодушия. Ей не было по настоящему всё равно только на одного человека.       Отец стянул первую попавшуюся куртку с крючка и накинул на плечи девушке. Он был выше неё примерно на голову, и этот поникший взгляд сверху вниз Эмма больше не хотела терпеть. Ей не нужна была жалость.       — Ладно, — отмахнувшись, тихо произнесла она и укуталась в предоставленную куртку.       Её одежда, вероятно, уже пропахла пóтом, волосы грязно блестели у корней, а внешний вид в целом оставлял желать лучшего. Чего не скажешь о Дэвиде, который выглядел по сравнению с девушкой куда опрятнее. Седина у висков распространялась к макушке, а серые глаза казались уставшими, наверное, от возраста. Но Свон вряд ли заметила эти изменения с последней их встречи.       Выйдя на улицу, морозный воздух ударил в лицо, хотя ветер был совсем не сильный. Снег уже начал таять, но это ненадолго — по прогнозам зима будет холодной. За эти дни Эмма уже отвыкла от такой большой концентрации кислорода.       — Пошли, — Дэвид взял дочь под руку, ведя в неизвестном направлении, и больше не проронил ни слова. Ей оставалось только плестись сбоку.       Дойдя до ближайшего сквера, они остановились у будки с хот-догами и, не смотря на слабые протесты Эммы, отец все же заставил её поесть. Какие-то смутные воспоминания из детства проскользнули в её тяжелой голове, но она пропустила их дальше. Туда, куда отправляла все мысли, приходившие этими днями.       Дальняя лавочка, наиболее скрытая из виду, привлекла внимание Дэвида, и он потянул Эмму туда, снова игнорируя очередные попытки вернуться домой. Какое-то время они сидели в тишине, и дочь даже не глядела на своего отца. Который в свою очередь смотрел так, словно видел в ней всё того же ребенка, не обремененного тяжестью бытия. Что он там пытался разглядеть — известно одному лишь Богу.       — Что? — не выдержав этого пристального взгляда, спросила Эмма.       — Расскажи мне что случилось.       — Разве Киллиан этого уже не сделал? — произносить его имя вслух было настолько отвратительно, что ей сразу захотелось сплюнуть, дабы эти буквы не остались на языке.       — Он… был пьян, — Дэвид задумался, устремляя глаза в верхний угол. — Заявился к нам домой ночью, разбудил всех. Твоя мама пыталась его прогнать, но ему, кажется, очень хотелось высказаться. Я едва ли мог уловить какие-то детали о психологе, измене и… мести, похоже.       Эмма фыркнула, совершенно не удивленная таким состоянием бывшего мужа. Фильтр на речь сейчас не работал, так что ей, вообще-то, было плевать о чем бы узнал её отец. Их детско-родительские отношения построены настолько хлипким образом, что сейчас многое, видимо, не имело значения.       — Мама знает, что ты пришел ко мне? — Свон впервые сформулировала адекватный вопрос в своей голове.       Ответом на который служил тяжелый, долгий вздох. Эмме такой ответ не подходил, и Дэвид быстро распознал это упрямство.       — Она, скажем… нет, мама не знает, но после вчерашнего объявления Киллиана о том, что ты, кхм, цитирую: «лесбиянка-извращенка», она вряд ли была бы рада моему присутствию тут.       Отчаянный смешок вырвался из её горла, хотя весельем тут и не пахло. И как давно её жизнь превратилась в низкобюджетную, второсортную комедию?       — Тогда почему ты пришел? — Эмма знала как ведет себя её отец, когда дело касалось негодования матери. Явно не так, как сейчас, явившись на порог её квартиры.       — Ты не брала трубку несколько дней, а в участке тебя не видели ещё дольше, — он произнес это чуть взволновано. — И потому что подумал, что тебе нужен родитель.       Теперь дело одним смешком не ограничилось. Свон рассмеялась в ответ, мрачно качая головой. А что уже терять, собственно?       — Родитель мне нужен был в детстве. Отец мне нужен был в детстве. Не «мамин муж», а папа.       Старая обида перестала иметь вес, как и всё остальное, честно говоря. Иначе вряд ли Эмма позволила бы себе вообще выйти с ним куда-то. А слова ведь казались такими простыми и говорить было так легко. Вещи, которые она всегда хотела сказать ему, но не решалась, оказалось так легко произнести. Ведь терять ей действительно было нечего. Свон устала от иллюзий, притворства и замалчивания. И от их последствий. Так чертовски устала. За эти дни (если не за месяцы) вина достигла своего апогея, заполняя каждый пустой сосуд, имеющийся в её тесном мире.       Лицо Дэвида казалось непроницаемым, но Эмме действительно было всё равно какой эффект на него это окажет. Больше ничего не вызывало отклика в её душе, в существование которой пришлось поверить.       — А сейчас не нужен?       — Нет.       — А кто тогда тебе нужен?       И Свон снова замолчала, больно прикусив язык. На самом деле эта боль была настолько слабая, что и не ощущалась вовсе, хотя металлический вкус почти проявился на рецепторах. За эти дни она столько раз думала о настоящей боли. Привычка рано или поздно все равно возвращалась, и было бы так хорошо, если бы она ограничивалась простыми ранками на кожи вокруг ногтей или губ. Но эта вещь была куда глубже, увы. И старые шрамы на теле тоже были куда глубже.       Мысли об этом в какой-то из дней оказались настолько концентрированными, что разум не мог справиться с неконтролируемым желанием и просто отключился, отправляя Эмму в многочасовой сон. Жаль только, что, проснувшись, фоновые уговоры навредить себе не прекратились. Ей слишком нужно было это персональное наказание за своё искупление вины.       — Почему ты не пытался поговорить со мной раньше? Когда ещё все было… в порядке, — Свон захотела сменить тему, хотя знала ответ на свой вопрос.       — Давай вернемся к нашему разговору.       — Я не хочу к нему возвращаться.       — Потому что ты боишься? — гладко спросил Дэвид, и Эмму начинало тошнить от этого спокойствия.       — Потому что я не хочу с тобой говорить об этом.       — Но тебе бы стоило, — он придвинулся ближе, когда порыв ветра стал сильнее.       Эмма вздохнула, ощущая задатки раздражения, точно как в подростковом возрасте.       — Почему это мне бы стоило?       — После… рассказа твоего мужа… Слушай, я просто почувствовал, что должен быть сейчас с тобой. Ты знаешь, слова не моя сильная сторона.       И вновь Свон не понимала как реагировать. Паршиво, когда всё внутри притупилось до такой степени, что теперь ни мысли, ни чувства не разобрать.       — Ты не хочешь это знать…       — Был бы я тут, если бы не хотел?       Эмма взглянула на него, впервые за сегодня пытаясь понять мотивы. Она просто не могла вытерпеть того, какой стала её жизнь за последние дни. Не могла смириться с этой ненавистью и мерзкой реальностью, в которой она — слабое звено. Ощущение себя бессильной без попыток что-то изменить казалось наивно глупым, тупиковым до невозможности.       И тогда её голос впервые дрогнул:       — Пап… я не думала, что так получится.       Слезы ещё не успели появиться, как крепкие объятия обернули её своими руками, защищая от холода снаружи и обледенения внутри. Объятия, которые вновь заставили ощутить себя маленькой девочкой. Ребенком, который видит этот мир не так, как взрослые. И у него есть ещё добрый десяток лет, чтобы успеть насладиться этой беззаботной порой на полную. Как жаль, что время скоротечно…       Эмма рассказала. Эмма первый и, наверное, последний раз позволила себе рассказать кому-то что произошло, потому что молчание имело странное свойство разъедать — она уже успела этому научиться. И она не ждала ничего в ответ, честно говоря. Последние пять месяцев её некогда скучной жизни походили на сумашествие, поэтому она не удивится, если он захотел бы развернуться, уйти и оборвать все связи. Повезло хотя бы с тем, что Киллиан был слишком пьян, чтобы посвятить отца в историю о сексуальной жизни его дочери, и ограничился простыми обзывательствами.       Однако за всё это время Дэвид даже не разомкнул объятий, не говоря о том, чтобы уйти. Лишь бережно поглаживал голову Эммы, спрятавшей лицо в его груди. Похоже, она уже успела забыть что это такое.       Что такое принятие.       Принятие со стороны родителя, который был всегда в тени другого. Принятие с его выливающимися: ошибками, пороками и сложностями.       Это ведь было оно, или выводы делать слишком рано? Ей, по секрету, хотелось бы сделать именно такой вывод.       — Я просто… я даже подумать не мог, что с тобой такое случилось, — на выдохе произнес мужчина, когда Эмма замолчала.       И какое-то время это молчание делилось на двоих, ведь такую историю ещё нужно было переварить. Наверное, кто-то потянул за эти нити на сердце уж слишком сильно, ведь теперь оно вновь отдавало болью в груди, а рыдания грозились подступиться к горлу. Как же Эмма устала от этого.       — Вот Киллиан урод, — поморщившись, гневно произнес Дэвид, сжимая дочь сильнее.       Она на секунду задумалась, настанет ли за этими осуждение. Секунда тянулась, логично перетекая в минуту, но никаких слов о том, что Эмма грязная предательница не последовало. И отчего-то ей захотелось спросить об этом лично:       — Ты даже не скажешь ничего о том, что я изменила ему? С женщиной.       — А что я должен сказать? Я конечно, признаюсь, более чем в шоке от этого всего, но… Тебе уже не двенадцать, Эмма, это твоя жизнь и твои решения.       Свон знала, что он прав. И теперь поняла, что даже если бы отец осудил её… ничего не изменилось бы. Она не станет от этого хуже или лучше. Правильнее или нет. Это действительно её жизнь и её решения.       — Где она сейчас? — спросил Дэвид, легко отстранив Эмму от себя, заглядывая ей в глаза. Теперь уже более открытые ему навстречу.       — Не знаю, я же сказала, что она не берет трубку.       — И что дальше? — он нахмурился, хотя светлые брови были такими редкими, что это осталось едва заметным.       — Всмысле?       — Она не берет трубку и всё, что ты сделаешь, это закроешься дома и перестанешь пытаться?       И чувство презрения к себе сдавило её тело, запуская этот круговорот ещё один новый раз. Губа вновь угодила в плен острых зубов, а кулаки сжались в карманах куртки.       «Почему я снова это делаю?», — объективный вопрос, заданный в свое внутреннее зеркало. Эмма корила себя, потому что знала, что может это изменить. Может поехать, может найти Реджину, как бы та не старалась игнорировать её существование.       — Ты прав, — она закрыла глаза, откидываясь на лавочку. — Мне страшно.       — Почему тебе страшно?       Отец однажды задал ей этот же вопрос слово в слово. Ещё давно, перед поступлением в академию, когда Эмма только училась стрелять. Дрожащий палец всё никак не мог попасть на курок, а ладони предательски потели. И тогда Свон придумала тысячу отмазок: вдруг она позорно промажет, а вдруг подстрелит кого-то, может испугается громкого звука, а может вообще этот пистолет заклинит, и всё взорвется прямо у неё в руках. Но это не было настоящими причинами, а ответ, по иронии, оказался слишком прост.       — Ты боишься решиться, — произнес Дэвид, как тогда, так и сейчас. Слово в слово. — Боишься неизвестности. Или… — он задумался на секунду, соображая более точный вариант. — Ты боишься быть отвергнутой?       Эмма едва заметно кивнула, ведь признать слабость перед собой было куда проще, чем перед кем-то, кто тебя знает.       — Но ты ведь помнишь, что без выстрела не бывает и трофея? — похоже, Дэвид тоже вспомнил этот древний разговор.       Свон опустила глаза, ощущая себя ещё ниже и меньше под взглядом отца. Она никогда не открывалась ему, не обсуждала с ним нечто подобное, тем более, это касалось Реджины. Она никогда не обсуждала Реджину с кем-либо.       — Я ненавижу, когда это происходит, и я просто… торможу или замираю. Я ненавижу бояться, — впервые за весь этот вечер Эмма ощутила, как пальцы ног начинали мерзнуть, а уши, вероятно, уже покраснели от холода.       — Страх делает людей людьми, он нужен нам, иначе мы бы так не умели. Но, Эмма… ты никогда не оставляла попыток бороться, как бы страшно тебе не было. Это совсем не в твоем духе.       Свон глубже вдохнула такой редкий теперь в её жизни кислород, и это на секунду вскружило ей голову. Выдох был быстрее чем требовался, но столько всего слово за слово закипало в её сознании, что иметь дело с этим было и так чересчур. Эмма то чувствовала ровным счетом ничего, то всё и сразу.       — Я такая дура, что допустила это.       — Ваши… отношения? — видно, что мужчине было неловко это обсуждать, но он по крайней мере пытался.       — Нет. Надо было признаться Киллиану раньше. Надо было сказать ему, надо было…       — Эй, — перебил он дочь, не давая впасть в ещё одну истерику, и сжал двумя руками её плечи. — Всё произошло так, как произошло, тебе этого не изменить, сама знаешь. Но если ты хочешь… если ты чувствуешь всё так, как рассказала мне по отношению к ней… самым глупым решением будет сидеть и бояться.       Эмма знала сама, прекрасно знала. Но услышать это вслух было по другому, хотя слова простые до ужаса.       Глядя на такого отца, она захотела понять причины его поведения. Почему он приехал, почему говорит с ней об этом, почему поступил так, как она совсем того не ожидала. Скажет ли он что-то про связь с женщиной? Женщиной, у которой есть ребенок. Она не знала отношение своих родителей к такой щепетильной теме, но говорить сейчас об этом, казалось, совсем не к месту. Как и все эти вопросы, уже отложенные на второй план.       Ведь что-то другое наконец-то выстрелило в её груди, когда Эмма наконец решилась нажать на проклятый курок. И план действий сложился сам собой, пункт за пунктом расписываясь в голове.       Свон этого так не оставит.       

***

             И кто бы мог подумать, что Реджина на самом деле исчезла. Словно и не существовала вовсе. Может это и правда была одна сплошная фантазия Эммы Свон? Однако слишком много вещей доказывали обратное, так что в эту теорию девушка не поверила.       Реджины не было в офисе. Несколько дней подряд желтая машина парковалась около кирпичного здания, выжидая нужного человека. Брюнеток в деловых нарядах было немало, но нужная не появлялась, и это заставляло Свон изводиться в терзающих вопросах. Собравшись силами, Эмма решила нагло заявиться в квартиру на четырнадцатом этаже, игнорируя факт проживания там Генри. Она всё ему объяснит, если только Реджина позволит, но сначала её нужно было найти. Однако как бы долго она не стучала по дубовой двери, пугая соседей, никого, похоже, за её затворами не оказалось. И тогда паника с её лучшим другом страхом настигли Свон опять, предлагая свой тревожный союз. Эмма умело игнорировала это «предложение», не собираясь опускать руки.       Им нужно было поговорить.       Это меньшее, что им нужно было, вообще-то. Она не могла отпустить мысли о том, что же сейчас происходило с Реджиной. В её голове и, возможно, даже сердце. Ведь этой женщине тоже было страшно, Свон уверена, что ей было ужасно страшно. В первую очередь за сына, а потом за себя — такой уж была Миллс. Эмма так хотела найти их, так хотела помочь, защитить, сделать всё, что было в её силах. Но провальные попытки наоборот доказывали собственное бессилие, подводя к финальному выводу…       Неужели это всё?       — Нет! — вскрикнула Эмма, ударяя ладонями по рулю машины, когда мыслей об этом стало слишком много.       Она перепробовала уже, казалось, всё, что только можно. Говорила с охранниками на входе в офис, но те, очевидно, не в курсе, куда пропала одна из сотни таких работниц. А без предварительной записи её не пускали даже на нужный этаж, не говоря уже о том, чтобы проникнуть в кабинет каким-то образом. Контактов ни Мал, ни Зелины у неё не было, заявляться в ту лечебницу было бессмысленно, как и в старые места их прогулок или свиданий (и те уже прочёсаны вдоль и поперек).       Сложив руки как за школьной партой, Эмма приложилась лбом на не впервые избитый руль. Ей не хотелось плакать и страдать — теперь только действовать. А как действовать, если все варианты перепробованы, а новые казались неразумными и бессмысленными?       «Думай, Свон, думай!», — повторяло её сознание, ведь от одной лишь мысли, что это конец, дыхание перехватывало, а грудь жгло, превращая ребра в пепел.       Она мысленно проговаривала слова отца в надежде, что это поможет, но сконцентрироваться было сложно. Нужный ответ ускользал, никаких идей не приходило на ум. Свон была близка к отчаянью.       В тишине парковки около всё того же кирпичного здания прозвучал короткий сигнал сообщения, пришедшего на телефон. Подорвавшись, Эмма схватила его в надежде, которая постепенно угасала эти дни, однако все ещё держалась за кровавую нить. И…       Нет. Совершенно точно не Реджина. Как Свон вообще позволила себе подумать, что это была она… Конечно нет. Эмма уже хотела откинуть телефон, но сообщение со странным содержанием привлекло её внимание. Она редко пользовалась электронной почтой, а странный никнейм так вообще видела впервые.       Смахнув уведомление, Свон задумчиво нахмурилась.       «Шериф Свон. Надо поговорить».       Не долго думая, она спросила кто это. Странных игр ей уже хватило.       «Атлантик-авеню 21. Завтра, после 14:00».       — Что ещё за чертовщина? — вопрос в никуда, ведь за последнее время Эмма привыкла разговаривать сама с собой в этой машине.       Но следующее её сообщение уже автоматически удалилось. Похоже, адресант отправил её в черный список.