Сoniunctio Оppositorum

Эмма глубоко вздохнула, чувствуя, как магия пульсирует в кончиках пальцев. Рядом с ней Реджина сделала то же самое — их силы переплелись, находя общий ритм, и защитный барьер, который они возводили вместе, начал растворяться. Сначала он пошёл рябью, словно поверхность воды, в которую бросили камень, а затем истаял совсем, открывая дорогу. По ту сторону стояли двое. Мастер Дракон —небольшого росточка, седой, в удлиненном тёмном плаще, с лицом, изрезанным морщинами, словно карта древних земель. Его глаза, тёмные с золотым отливом, сразу же нашли Эмму, и он едва заметно кивнул, но не двинулся с места. Рядом с ним стояла Лена Лютор. Эмма моргнула, пытаясь сопоставить реальность с тем, что она видела. За спиной Лены стояла машина. Но это был не тот безупречный чёрный Mercedes, который Эмма помнила по их совместной жизни. Вместо него — старый белый фургон с облезлой краской на капоте и вмятиной на задней двери. Из приоткрытого багажника торчали углы картонных коробок, кое-как перевязанных скотчем. Это выглядело так, будто Лена собиралась в спешке, закидывая всё, что попадалось под руку. Лена шагнула вперёд. На ней был простой серый кардиган, джинсы, волосы собраны в небрежный пучок. Она выглядела иначе — мягче, будто сбросила с себя привычную броню, но в то же время неуверенная. — Эмма, — сказала она, остановившись в паре шагов. Голос звучал тихо, без привычной властной ноты. — Я знаю, ты не ожидала меня увидеть. Эмма не знала, куда деть руки. Она сунула их в карманы куртки, потом вытащила. Реджина сжала её ладонь, напоминая, что она рядом. — Не то чтобы, — выдавила Эмма. — Просто… Это? — Она кивнула на фургон. Лена нервно усмехнулась, поправляя выбившуюся прядь. — Мой мерс в ремонте. Пришлось одолжить у знакомого. Я не планировала путешествовать с комфортом, когда собирала вещи. — Вещи? — переспросила Эмма. Лена заговорила быстрее, будто боялась, что её прервут, будто список того, что она привезла, был её оправданием за сам факт появления здесь. — Я привезла книги. Много книг. Несколько десятков — для библиотеки. Я обещала Белль ещё полгода назад, что достану первое издание «Легенд о проклятых землях». Я нашла его. Оно в коробках, вместе с другими фолиантами, которые могут вам пригодиться. Ещё — для Генри. Он просил меня найти «Путешествия за грань» и «Основы магии времени». Я раздобыла оба издания. Думаю, он будет рад. Ты же не против? Надеюсь он сообщил тебе, я не хочу проблем. Эмма слушала, чувствуя, как Лена заполняет тишину словами, будто пытается оттянуть неизбежный разговор. — И ещё кое-что, — продолжила Лена, не давая себе передышки. — Мои изобретения. Я привезла несколько устройств — стабилизатор магических потоков, генератор чистой энергии на солнечных батареях, прототип сканера тёмной магии. Они могут быть вам полезны, если вы решите их использовать. Я подумала, что в новой реальности, где магия смешалась с обычным миром, вам пригодятся инструменты, которые работают на стыке технологий и магии. Она замолчала, переводя дыхание. Эмма смотрела на неё и видела, как Лена пытается спрятаться за списком дел — она всегда так делала, когда чувствовала себя уязвимой. На мгновение повисла тишина. Мастер Дракон не двигался, стоя чуть поодаль, наблюдая за ними. Его взгляд был прикован к Эмме — тёмные глаза с хитринкой, которая появляется только у тех, кто знает больше, чем говорит. Он смотрел на неё не как на ученицу, а как на страницу, которую читает уже не в первый раз, но каждый раз находит что-то новое. Он сканировал её лицо, осанку, то, как она дышала. Ни слова, ни жеста — только тихое, мудрое внимание. Эмма чувствовала этот взгляд кожей, но сначала ей нужно было закончить с Леной. Она шагнула вперёд, сокращая расстояние. Лена замерла, будто не знала, чего ожидать. Эмма видела, как в её глазах промелькнула неуверенность — и сама почувствовала то же самое. Бывшие партнёрши, которые расстались не так давно, оставив недосказанность висеть в воздухе. — Спасибо, — просто сказала Эмма. — За книги. За изобретения. За то, что приехала. Лена открыла рот, чтобы снова заговорить — наверное, чтобы снова оправдываться или объяснять, — но Эмма просто обняла её. Объятие вышло немного неуклюжим — они столкнулись плечами, руки нашли друг друга не сразу. Но через секунду Лена выдохнула и обняла её в ответ, крепко, будто боялась, что Эмма исчезнет. Они стояли так несколько мгновений, пока не почувствовали, что самое тяжёлое позади. Эмма отстранилась первой, и Лена отпустила её, вытирая глаза краем рукава. Эмма повернулась к Мастеру Дракону. Он всё так же стоял молча, но теперь на его губах играла лёгкая улыбка. Он подошёл к Реджине и протянул ей руку. Реджина пожала её — крепко, с уважением. — Добро пожаловать, Мастер, — сказала она. — Ты вовремя. — Я всегда прихожу вовремя, — ответил он, и в его голосе послышался смех, спрятанный глубоко внутри. Затем он повернулся к Малефисенте, которая всё это время стояла в стороне, не мешая встрече. Она скрестила руки на груди, и в её позе читалась напряжённая элегантность: спина прямая, подбородок чуть приподнят, но пальцы слегка постукивали по локтю — единственный признак нетерпения. — Моя дорогая, здравствуй, — произнёс Мастер, и его голос стал мягче, почти бархатным. Он медленно пробежался взглядом по её фигуре — не дерзко, а с той особенной внимательностью, с какой рассматривают дорогую картину после долгой разлуки. — Сколько лет, — добавил он, и на его скулах дрогнули желваки, словно он сдерживал что-то большее, чем просто приветствие. Малефисента сделала несколько шагов навстречу. Её движения были плавными, почти кошачьими, но в них чувствовалась сдержанная сила. Она остановилась в полушаге от него, заглянула в глаза — и вдруг, без лишних слов, обняла. Это было не объятие старых подруг, а скорее встреча двух стихий: огня и воздуха, которые на мгновение переплелись в едином вихре. Она прижалась щекой к его плечу, и её пальцы на миг сжали ткань его плаща. — Надеюсь, дорога тебя не сильно утомила? — спросила она, отстраняясь, но не отпуская его руку. В её голосе звучала мягкая забота, которую так редко можно было услышать от неё. — Я подготовила тебе комнату в своём доме, если ты не против. Там тихо, и окна выходят на запад. — Не стоило, дорогая, — ответил Мастер, и в его глазах мелькнула искра благодарности. Он слегка наклонил голову, и длинная прядь седых волос упала ему на лоб. — Я вполне мог бы остановиться в своей пещере. Рассчитывал размять крылья здесь, подышать этим воздухом. Он пахнет… свободой. Малефисента улыбнулась — уголками губ, едва заметно, но в этой улыбке было столько тепла, что Эмма невольно замерла. Она видела Королеву Тьмы разной: надменной, холодной, яростной. Но такой — почти домашней, почти уязвимой — очень редко. Эмма выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. Весь этот день давил на неё свинцовой плитой, но сейчас, глядя на эту странную встречу, она вдруг поняла, что всё будет хорошо. Реджина оказалась рядом и снова взяла её за руку — молча и твёрдо. Её пальцы переплелись с пальцами Эммы, и это прикосновение было как якорь в штормовом море. Эмма покосилась на неё: лицо её было спокойным, но в глубине глаз блестела лёгкая усмешка. Лена заметила этот жест, но ничего не сказала. И так всё было ясно. Мастер и Малефисента тем временем общались как старые добрые друзья. Он рассказывал ей о своём пути, о том, как они с мисс Лютор проехали добрую сотню с лишним миль сюда, а она слушала, кивая, и время от времени касалась его локтя, словно проверяя, что он всё ещё здесь. Их голоса переплетались — низкий, рокочущий бас Мастера и чуть хрипловатый, но мягкий голос Малефисенты — и в этом звучала музыка, понятная только им двоим. — Ладно, — сказала Эмма, глядя на фургон, на коробки, на эту странную делегацию. Она тряхнула головой, отгоняя остатки усталости. — Давайте выдвигаться. Кажется, у нас есть чем заняться. Надо вас всех устроить. Лена молча кивнула головой, при этом кидая ключи от машины Свон. Ключи со звоном описали дугу в воздухе, и Эмма ловко поймала их одной рукой, даже не глядя — привычный жест, отточенный годами. — Я устала, — призналась Лена, и в её голосе послышались нотки утомления. — Веди. Тем более ты любишь раритетные машины, если мне память не изменяет. — Эй, — Эмма чуть улыбнулась, и в её улыбке мелькнула тень прежней дерзости, — я люблю только свою машину. И не смей о ней плохо отзываться. — Она ещё жива? — Лютор приподняла бровь, и в её голосе прозвучала знакомая съязвлённая нотка. — Или ты её всё-таки угробила на очередной погоне? — Конечно, жива, — фыркнула Эмма, уже направляясь к водительскому сиденью. Она обернулась через плечо, и в её глазах блеснул вызов. — Она, в отличие от некоторых, меня никогда не подводила. Реджина только покачала головой, но в её взгляде, скользнувшем по спине Эммы, читалось что-то тёплое, почти нежное. Мастер и Малефисента уже направились к фургону, и ветер трепал их волосы, смешивая запахи дороги и леса. Эмма забралась в машину, завела двигатель, и старый мотор отозвался глухим, уверенным рычанием. — Ну что ж, — сказала она сама себе, поправляя зеркало заднего вида, в котором отражалась вся эта странная компания. — Поехали. Эмма вела машину уверенно, но её взгляд то и дело скользил по сторонам, проверяя все ли в порядке. Она свернула на почти невидимую дорогу, которая привела их к дому Мэл.  Мастер Дракон вышел из фургона, и взяв свою небольшую сумку, подошёл к Эмме, когда она уже закрывала заднюю дверцу, и слегка коснулся её плеча. — Завтра суд , — сказал он тихо, но твёрдо. — Мы встретимся рано утром, обсудим всё, что нужно. Я хочу осмотреться, вспомнить, как тут всё работает. — Договорились, — кивнула Эмма. — Я пбуду. И, подумав, она добавила: — Если хочешь, можешь полетать немного, но только за пределами центра. Там сложная магическая обстановка. Реджина на мгновение отвлеклась от разговора с Малефисентой и бросила на Мастера строгий взгляд. — Граница — по Кленовую аллею и дальше к востоку. Центр города — под запретом. Там слишком много людей и старых заклинаний. Нарушишь — я узнаю. Мастер усмехнулся, но в его глазах мелькнуло понимание. — Я понял. Никаких центральных кварталов. Только окраины и лес. Реджина одобрительно качнула головой. Через пятнадцать минут, оставив Мастера и Малефисенту, Эмма вновь прыгнула за руль фургона и уже втроем они тронулись в сторону библиотеки. Лена Лютор, молча сидевшая на заднем сиденье, вдруг подала голос. — Белль, как у неё дела? Эмма быстро кинула взгляд в зеркало на Лену. Та сидела у окна, глядя на проезжающие улицы Сторибрука и время от времени поглядывала на профиль Реджины. Столкнувшись взглядом с Эммой в зеркале, Лена на мгновенье задержала фокус на глазах своей бывшей, отметив, что в её взгляде появилось что-то новое и еще прослеживалась ужасная усталость. Лена постаралась быстро отогнать десятки вопросов, которые ей хотелось тут же задать, но рот выдал лишь вопрос про Белль. — Скоро она станет мамой. Готовится к родам. С ней все время Руби, а Зелина даёт ей инструкции по акушерству. Белль читает сотни книг о воспитании детей. Все как у всех, — улыбнувшись краешком губ, ответила Свон, поворачивая на улицу, где была библиотека города. Лена кивнула, но взгляд её задержался на затылке Эммы. Она заметила, как напряглись плечи блондинки, как пальцы чуть сильнее сжали руль. Раньше Эмма никогда не улыбалась так — скупо, почти защищаясь. Лена помнила другую улыбку: открытую, чуть дерзкую, с ямочками на щеках. Сейчас же губы Свон сжимались в тонкую линию, словно она боялась сказать лишнее. Реджина сидела спереди, на пассажирском сиденье, сложив руки на коленях с идеальной осанкой. Она мельком взглянула на Эмму, потом перевела взгляд на зеркало заднего вида, где встретилась глазами с Леной. В карих глазах мэра мелькнуло любопытство — она явно чувствовала наэлектризованность в воздухе, но молчала, лишь слегка приподняв бровь. Эмма кашлянула, поправляя зеркало, и в этот миг её взгляд снова скользнул по Лене. Та сидела, выпрямившись, словно на приёме в "Лютор Корп", и прядь тёмных волос упала ей на лицо. Лена машинально убрала её за ухо — жест, который Эмма знала наизусть. Когда-то она касалась этих волос, проводила пальцами по затылку Лены, чувствуя, как та выдыхает. Теперь же между ними было полтора метра,  и женщина, которая молча наблюдала за ними обеими. — Она спрашивала о тебе, — вдруг добавила Эмма, не поворачивая головы. Голос её прозвучал хрипловато, будто слова застряли в горле. — Белль. Спрашивала, приедешь ли навестить нас. Лена вздрогнула. Пальцы её сжали край сиденья. Она открыла рот, но вместо ответа лишь кивнула. Реджина повернула голову, взглянув на Эмму с лёгким удивлением, а затем снова посмотрела на Лену в зеркало. В кабине повисла пауза — та самая неловкая тишина, когда слова застревают и воздух становится плотным, как желе. — Ну кажется я уже навещаю, — наконец выдавила Лена и тут же отвернулась к окну, делая вид, что изучает фасады домов. — Надеюсь ей понравится пополнение, что я привезла. Хотя видимо нужно было привезти книг по беременности, родам и материнству. Краем глаза она видела, как Эмма прикусила нижнюю губу — старый нервный тик. Раньше Лена целовала эту губу, чтобы успокоить её. Теперь же она просто сжала собственные пальцы в кулак, чтобы не ляпнуть лишнего. Фургон остановился у библиотеки. Двигатель затих, и в тишине стало слышно, как Эмма выдохнула — с облегчением или с грустью, Лена не могла разобрать. Реджина первой открыла дверцу, бросив короткое: —Я гляну на месте ли Белль. Вчера её заменяла Руби. Возможно она дома. Она вышла, оставив их вдвоём в салоне. Эмма не выключила зажигание полностью — приборная панель тускло светилась, освещая её профиль. Лена смотрела на бывшую девушку и замечала новые морщинки у глаз, более жёсткую линию челюсти. Эмма похудела — куртка висела на плечах свободнее, чем раньше. Пальцы её лежали на руле — сильные, но с обкусанными ногтями. Дурная привычка, которую Лена ненавидела, но сейчас это вызвало лишь щемящую нежность. — Ты плохо спишь, — сказала Лена тихо, почти шёпотом. — У тебя круги под глазами. Эмма замерла. Не повернулась, но голова её чуть склонилась, словно она прислушивалась к дыханию Лены. — С чего ты взяла? — спросила она тем же шёпотом. — Я знаю тебя, Свон. В этих словах было слишком много смысла. И прошлого, и боли, и того, что уже не вернуть. Эмма медленно повернула голову, и их взгляды встретились в полумраке. Серо-голубые глаза смотрели прямо, без привычной брони — уставшие, но всё ещё теплые. Лена почувствовала, как сердце пропустило удар. — А ты? — спросила Эмма, и голос её дрогнул. — Ты спишь? — Сон важен. Ты же знаешь. Стараюсь несмотря на занятость. Не волнуйся за меня. Свон лишь молча кивнула, смотря как Реджина вышла из библиотеки и махнула им рукой, призывая выходить из машины. — Кажется нам пора. Я помогу, — переведя тему и открывая дверь кинула блондинка. Белль вышла на встречу посетителям. Она сейчас как полноводная река, медленно и торжественно несущая свои воды. Живот, тугой и высокий, натягивает тонкую ткань домашнего платья, и каждое движение — плавное, чуть замедленное, будто она прислушивается к той тайной жизни, что зреет внутри. В ней появилась тяжеловесная, земная красота. Черты смягчились, нос будто стал чуть шире, на скулах выступил лёгкий румянец, которого раньше не было. Глаза — те же, васильковые, но теперь в их глубине светится не просто любопытство или ум, а какая-то сокровенная тишина. Она тепло приветствует  внезапных гостей, а увидев Лену Лютор , идущей к ней с коробкой в руках охает от осознания, что эта удивительная женщина-ученый не забыла о своем обещании и лично привезла ей пополнение для библиотеки. Она обняла гостью, прижимаясь к ней, и заглянула ей в лицо с искренним восторгом, который мог испытывать только книжный червь при встрече с единственным человеком, способным говорить с ней о литературе, не погружаясь в средневековые легенды. — Ты даже не представляешь, как я рада! Я уже думала, что ты не сможешь вырваться к нам. Лена Лютор — в простом сером кардигане, джинсах, без тени своей обычной деловой брони — рассмеялась, голос ее звучал мягче, чем обычно. — Я же обещала, Белль. Бостон — это всего лишь город, а здесь… здесь — она подняла сумку, — обещанное сокровище. Глаза Белль загорелись огнем интереса и восторга. — Привезла? Правда? — «Утраченный символ» и «Семь сестер». И еще один томик — сборник современных поэтов, о котором ты писала в письме. Держу пари, в Сторибруке таких нет даже в библиотеке. Белль восхищенно ахнула, прижав руки к груди, и буквально засыпала Лену вопросами, словно пыталась наверстать все месяцы молчания за эти несколько минут: — Бостон кипит? Какие новинки сейчас обсуждают в клубах? Я слышала, вышел новый роман у того автора, который пишет про тайные общества… Или ты привезла что-то еще? Расскажи! Ты уже читала книгу о лабиринтах? Там, говорят, такой запутанный сюжет, что до конца не понимаешь, кто прав, кто виноват… Лена кивала, пытаясь вставить слово, но Белль не унималась. Она всплескивала руками, перебивала саму себя и уже тащила гостью за рукав вглубь библиотеки. Эмма, опершись плечом о косяк, наблюдала за этим спектаклем с легкой улыбкой. Рядом с ней, скрестив руки на груди, стояла Реджина — она лишь качнула головой и улыбнулась. — Наш книжный червь верна себе. — Кажется, нас оставили, — заметила Эмма, когда Белль и Лена исчезли за дверью. — Им нужно поговорить, — Реджина покачала головой, поправляя воротник своего пальто. — Белль давно не видела новых книг из реального мира. Спасительница кивнула, затем сделала шаг вперед и негромко окликнула гостью: — Лена! Та обернулась, уже у двери второй комнаты библиотеки, с книгой в руках. — Да? — Раз ты остаешься на пару дней, — Эмма дружелюбно улыбнулась и сунула руки в карманы куртки, — мы с Реджиной пока съездим к бабуле Лукас. Договоримся, чтобы тебе приготовили комнату наверху. А ты пока спокойно болтай с Белль, не торопитесь. Мы скоро вернемся. Лютор благодарно кивнула, и в ее взгляде мелькнула та редкая, настоящая искренность, которую она позволяла себе только среди своих. — Спасибо, Эмма. Правда. Без проблем, — отозвалась Эмма и, повернувшись к Реджине, легонько коснулась ее локтя. — Поехали?

***

— И тебя не напрягает, что бывшая нашего горячего шерифа вернулась не пойми за каким хреном? — Руби почти беззвучно выдохнула эти слова, склонившись над стойкой так, будто их кто-то мог подслушать. Она взяла кофейник и, наполняя чашку Реджины, бросила быстрый взгляд на дверь — туда, где в последний раз мелькнула светлая макушка Эммы. — Я бы её на порог не пустила. Серьёзно, красотка. Неужели хоть капелька ревности не шевелится? Реджина взяла чашку обеими ладонями, ощущая тепло, идущее сквозь фарфор. Она подняла глаза на Руби и слегка улыбнулась — той самой улыбкой, что была мягче обычной королевской усмешки. — Руби, послушай меня, — начала она тихо, но твёрдо. — Я не ревную. Совсем. И знаешь что? Мне даже приятно, что ты так за меня переживаешь. Правда. Но всё хорошо. Честно. Она сделала глоток кофе, поставила чашку на блюдце, и её пальцы на мгновение задержались на ободке. Реджина расправила плечи, словно собиралась с мыслями, и продолжила: — Я доверяю Эмме. Не на словах, а вот здесь, — она прижала ладонь к груди. — И Мисс Лютор здесь не для того, чтобы рыть яму под мои отношения. Она сопровождает Мастера. Того самого, который без неё заблудился бы в лесу и через неделю. Она привела его к нам, поможет с делами и уедет. Это деловая поездка, а не любовное приключение. Руби хмыкнула, облокотившись на стойку и скрестив руки на груди. Она склонила голову набок, и в её глазах заплясали насмешливые огоньки, смешанные с искренней тревогой. — Как же всё удобно для неё сложилось, а? — протянула она, чуть подаваясь вперёд. — Приехала, раз — и уже в нашем городке. Два — и уже рядом с твоей женщиной. А вдруг она, ну, знаешь… соблазнит её? Вдруг старые привычки дадут о себе знать? Реджина поставила локти на стойку и слегка наклонилась к Руби. Её брови сошлись к переносице, но в глазах не было злости — скорее усталое терпение матери, которая объясняет ребёнку прописные истины. — Мисс Лукас, — произнесла она с нажимом, но в голосе дрогнула едва заметная улыбка. — Закрой свой рот, пожалуйста. Пока я не разозлилась по-настоящему. Ты же знаешь, что я умею злиться убедительно. — Не злись, не злись, — Руби тут же выставила перед собой ладони, но не удержалась и добавила, понизив голос до шёпота: — Я просто хочу, чтобы ты была осторожна. С тобой она уже изменяла Лене, кто знает, как поведут себя обстоятельства сейчас. Я лишь говорю: держи нос по ветру. Принюхивайся, так сказать. Реджина вздохнула, провела пальцем по краю тарелки с пирогом, отщипнула крошку и отправила её в рот. Она жевала медленно, словно перекатывая слова перед тем, как их произнести. — Мы с Эммой — это другое, — сказала она наконец, глядя Руби прямо в глаза. — Ты же видела нас вместе. Ты же знаешь, как она на меня смотрит. Я в ней уверена так же, как в том, что солнце встаёт на востоке. Эмма не изменщица. Это не про неё. Просто не про неё. Руби хмыкнула громче, но в её взгляде уже не было колкости — только тепло, которое она прятала за толщей сарказма. — Ну… как скажешь. Ты у нас королева, тебе виднее. Реджина медленно приподняла левую бровь — ту самую, от которой у подчинённых подкашивались колени. Бровь замерла в идеально выгнутой дуге, и Руби, не выдержав, рассмеялась. — Молчу, молчу! — она вскинула руки вверх, будто сдаваясь, и её тёмные кудри качнулись от смеха. — Честное слово, молчу! Но пирог всё равно вкусный, так что ешь давай. Реджина качнула головой, позволяя себе короткую усмешку, и взяла вилку. Она отрезала кусочек пирога, поднесла его к губам, но замерла, взглянув на Руби с внезапной серьёзностью. — Спасибо, что волнуешься, — сказала она тихо. — Но обещаю тебе: если что-то пойдёт не так, ты узнаешь первой. Идёт? Руби кивнула, прикусив губу, и отвернулась к кофемашине, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слёзы умиления. Она прочистила горло и буркнула в сторону: — Ладно. Но если эта блондинка хоть раз посмотрит не туда — я лично подам ей счёт за моральный ущерб моей подруге. — Договорились, — улыбнулась Реджина и отправила кусочек пирога в рот, чувствуя, как черничная сладость тает на языке. В горле потеплело — не от кофе, а от того, что в этом городе у неё есть кто-то, кто готов стоять за неё горой. Даже если эта гора недоверчиво щурится и сыплет колкостями…

***

Малефисента и Мастер, старейший из всех ныне существующих драконов сидели в кабинете ведьмы. —Говори, — прогудел Мастер, и голос его прозвучал как отдаленный гром. Малефисента выпрямилась. Её глаза впились в пол. — Конкве Ши, я должна поведать тебе о том, что случилось с Эммой Белым Драконом. Мастер нахмурился. — Продолжай. — Ты знаешь, что наступило её время. Течка. Запах разнесся по всему Сторибруку. Сородичи… они обезумели. — Хааааарррх! — выдохнул Мастер, и стены дрогнули. — Они что, забыли кровный закон?! Никто не смеет покрывать Белого Дракона без её воли! Это табу, записанное в самой древней из костей! Она их защитница. Для них она наша святыня! — Забыли, — холодно ответила Малефисента. — Шестеро из стаи, что пожелали остаться здесь после восстановления Зачарованного леса, настигли её. Эмма сопротивлялась. Крылья её были сломаны, а шея прокусана. Они взяли её силой, Конгкве Ши. Всей стаей. Мастер взревел. — КАК ОНИ ПОСМЕЛИ?! — загремел он на древнем наречии. — Урук’таш вал’ри! Клятва крови нарушена! Я вырву их языки и сожгу их гнезда! Малефисента не дрогнула. — Это ещё не всё, Господин. Есть весть о Лилит. Мастер замер. Его зрачки сузились в вертикальные щели. — Твоя дочь? — Да. Моя дочь. Лилит… она тоже взяла Эмму, когда та была в бессилии. И она оставила своё семя. В обеих клоаках Белого Дракона. Мастер молчал целую минуту. — Шшшшарра’кх… — прошипел он, и в этом шипении слышалась боль. — Лилит. Мать мудра. Но дочь твоя — безумна. —Она сделала это намеренно. Чтобы связать свой род с Белым Драконом навеки. — А ты? — спросил он тихо, но в этом шепоте звучала сталь. — Почему ты не покрыла её? Ты тоже чувствовала её запах. Ты сильнее их. Ты могла. Малефисента встретила его взгляд. Ни тени страха. — Потому что я помню закон. Потому что я помню, что Эмма — не вещь. Она сестра моего крыла. И я не зверь, чтобы брать силой то, что мне не предлагают. Мастер долго смотрел на неё. — Ты удивляешь меня, — произнес он. — Из всех, кто живет под этим небом, ты — единственная, кто не поддался зову. Ты сильнее их всех, Малефисента. И это страшная правда. Он снова обратил свой взор к потолку, и голос его загремел, переходя в истинный драконий рык: — Я ПОКАРАЮ ИХ! ИМ БОЛЬШЕ НЕ ВИТЬ ГНЕЗД НИ В ЭТОМ ВЕКЕ, НИ В СЛЕДУЮЩЕМ! А ЛИЛИТ… ЛИЛИТ Я БУДУ СУДИТЬ ЛИЧНО.ТЫ КАК МАТЬ НЕ БУДЕШЬ ИМЕТЬ СЛОВА НА ЕЁ СУДЕ. ТВОЯ ДОЧЬ ОПОЗОРИЛА ТВОЙ РОД! ЕЁ ИСКУПЛЕНИЕ БУДЕТ ДОЛГИМ. Он замолк. В кабинете снова стало тихо. Впервые за тысячу лет он чувствовал не только гнев, но и стыд за своих сородичей. — Она знает, что она должна участвовать в суде? — спустя, казалось бы, вечность поинтересовался Мастер. —Конечно. И Реджина знает. Они готовы. — Хорошо. И после суда я хочу, чтобы наш Белый Дракон отправилась уже наконец на поиски Феникса. Ты должна проследить, чтобы она не тянула с этим. Голос Мастера Дракона звучал тихо, но в нём слышалась сталь, закалённая веками. Он стоял у окна, задумчивый и слегка осунувшийся. — Феникс — это миф, — возразила Малефисента, и в её голосе проскользнула непривычная мягкость. — Отправляться на поиски того, что давно кануло в небытие — какой смысл? Эмме нужно время. Восстановиться, осознать, принять. В конце концов, просто перевести дух. Давай дадим ей время просто чуточку пожить спокойно. Мастер медленно повернулся к ней, и в его глазах — древних, как первые горы, — она увидела такую бездну усталости, что у неё перехватило дыхание. — Конечно, — ответил он, и в его голосе послышалась горечь. — Но и затягивать не стоит. Поверь, Феникс — это вовсе не миф. И нашему Белому Дракону Феникс нужнее, чем кому-либо из нас. — Что ты имеешь в виду? — напряглась Малефисента, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Мастер приблизился, и в его походке чувствовалась тяжесть тысячелетий, которые он нёс на своих плечах. Он облокотился о стол, и его голос зазвучал глухо, как отдалённый гром. — Не скрою, у меня есть свой скрытый умысел, чтобы Белый нашла Феникса. И я напомню ей об этом. Ей удалось воскресить меня. Не скажу, что я не рад, но я хочу прервать этот круг. Я живу слишком долго, тысячелетия. Я устал. И только Феникс может дать мне возможность прервать этот круг. Это как проклятие, и снять его можно лишь с помощью пера Феникса. Малефисента почувствовала, как её сердце пропустило удар. Она всегда считала себя той, кто видит на десять шагов вперёд, но сейчас она поняла, что была слепа. Её разум лихорадочно перебирал воспоминания, собирая разрозненные кусочки в мозаику. — Так поэтому ты готовил её к превращению в Дракона? — спросила она, и в её голосе прозвучало потрясение, смешанное с ужасом. Мастер покачал головой, и его глаза наполнились тревогой, какой она никогда не видела в них раньше. — Есть древнее предсказание, о котором ты не слышала. Оно вырезано на кости Мирового Змея, и те руны старее, чем память самого времени. — Что за предсказание? — выдохнула Малефисента, чувствуя, как реальность уходит из-под ног. Мастер закрыл глаза, и когда заговорил снова, его голос звучал так, словно он сам боялся этих слов. — Есть Свиток сломанных цепей. Я рассказывал о нём Спасительнице, но она лишь рассмеялась и не поверила ни слову. Когда Семь Лун сойдутся в час, коего не помнят звёзды, и тень Падшей Королевы ляжет на Трон Вечности — явится Она. Не из огня, а из плоти, и из тишины между ударами сердца мира. Она придёт из мира людского, где восходит не солнце, но истина. И заклятия величайших магов и чародеев — тех, кто плёл Сеть Мира из самой сути бытия — падут пред Нею, как листья пред осенним ветром. Ибо Её касание развязывает узелки, что вязали тысячелетия. Голос Мастера дрогнул, и он продолжил, словно каждое слово причиняло ему боль. — И станет Она сосудом. И потекут в Её суть силы других — сила павшей королевы, сила угасшей звезды, сила немого оракула. И станет Она могущественнее всех, кто был до Неё, и всех, кто будет после. Ни один мир не устоит перед Её волей, ибо Она — точка сборки всех реальностей. Она станет Мостом между тем, что было, и тем, что будет — самой могущественной среди всех сущих. Малефисента стояла неподвижно, чувствуя, как мир вокруг неё рушится, превращаясь в пыль. Она всегда знала, что Эмма особенная, но то, что она слышала сейчас, превосходило любые её представления. — Но путь её лежит через жертву, — продолжил Мастер, и в его голосе зазвенело отчаяние. — Спасительнице предначертано было стать Белым Драконом. Но не родиться им — а стать. И для сего старейшие и мудрейшие из драконьего рода, те, кто помнил рождение первых гор, должны принести себя в жертву. Не в битве — но в добровольном даре. Они отдадут Ей чешую, когти, пламя и память. И когда Она впитает облики и силу великих — лишь тогда сможет Она нарушить устоявшиеся законы мироздания и переписать их золотым когтем на новой скрижали. —Нокстис…,— прошептала Мэл. В глазах Малефисенты застыл ужас. Её острый ум, привыкший просчитывать ходы и видеть выходы из самых запутанных лабиринтов судьбы, вдруг наткнулся на стену. Она думала о будущем Эммы и Реджины — о простом человеческом счастье, о совместных утрах, о тихих вечерах у камина. И вдруг эта картина показалась ей такой хрупкой, такой нереальной, словно мираж в пустыне. Сможет ли Спасительница, которой предначертано стать сосудом для сил, способных переписать законы мироздания, быть просто женщиной, любящей и любимой? Не раздавит ли эта ноша ту маленькую искру человеческого счастья, которую она едва нашла? — И освободит Она друзей и врагов — всех, кто томится в заточении бессмертия, — продолжал Мастер, и его голос стал тише. — Ибо нет горше плена, чем жизнь без конца. Она дарует им то, что отняли боги: покой, завершение, новый круг. И в час величайшей тишины обретёт Она Ипостась Забытую — ту часть себя, что была утеряна, когда мир раскололся надвое. Мастер открыл глаза и посмотрел на Малефисенту с такой мольбой, что у неё сжалось сердце. — Знайте же: в прошлой жизни, в прошлом воплощении, Она была Фениксом. Её огонь был прекрасен и страшен. И Она совершила ошибку — сожгла то, что следовало сохранить. Мир запомнил этот ожог. И теперь Она вернулась, переродившись в чешуе Белого Дракона, чтобы исправить то, что испепелила в прошлом. Малефисента стояла, словно поражённая громом. Впервые в жизни она была похожа на рыбку, выброшенную на берег, — её рот безмолвно открывался и закрывался, а глаза, расширенные от шока, смотрели в пустоту. Она, повелительница тёмных сил и мастер интриг, чувствовала себя маленькой и ничтожной перед лицом этой правды. — Эмма знает об этом предсказании? — наконец выдавила она, и её голос прозвучал хрипло, словно она не пользовалась им много дней. Мастер горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько бессилия, что Малефисента почувствовала, как к горлу подступает ком. — Поверь, знает. Но она отказывается верить. Она говорит, что такая сила и власть не могут сосредотачиваться в руках одного человека, и не важно, насколько чисты его помыслы. Наша Спасительница приняла часть себя, но это такая малая часть, что это даже смешно. Я сеял зёрна, рассказывал, объяснял, готовил, обучал. Но она не воспринимает это серьёзно. Она просто не верит. Малефисента покачала головой, чувствуя, как внутри неё закипает странная смесь гнева и жалости. — Конечно. Ты фактически сказал ей, что она Бог, который может изменить мироздание. Я бы тоже посмеялась тебе в лицо. Мастер на это лишь хмыкнул, и в этом звуке было столько усталости, словно он смеялся над собственной беспомощностью. — Как бы она не хотела, ей не уйти от этого, — тихо произнёс он, и его голос прозвучал как приговор. — Судьба не спрашивает, готова ли ты. Она просто приходит. Малефисента молчала. В её голове проносились образы — Эмма, смеющаяся рядом с Реджиной; Эмма, сжимающая меч; Эмма, превращающаяся в Белого Дракона. И между всеми этими образами она искала хоть одну трещину, хоть один путь, который позволил бы им просто быть счастливыми. Но предсказание, вырезанное на кости Мирового Змея, было неумолимо, как сама смерть. И впервые за многие столетия Малефисента поняла, что даже её могущество бессильно перед тем, что уже вписано в ткань реальности. Она провела ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него печать этого знания, но правда въелась в кожу, проникла под череп и пульсировала там тяжёлым, болезненным ритмом. — Ты говоришь, что Феникс — это она сама, — наконец произнесла Малефисента, и её голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Что Эмма была Фениксом в прошлой жизни. И теперь, став Белым Драконом, она должна найти себя же? Найти своё прошлое, чтобы искупить ошибку, о которой даже не помнит? Это изощрённая пытка, Конгкве Ши. Мастер не ответил. Он смотрел в окно, и его отражение в стекле казалось призраком, запертым между мирами. Малефисента шагнула ближе, и её голос зазвучал твердостью: — Если она отказывается верить, значит, она ещё не готова. И если ты заставишь её силой — ты сломаешь её. Феникс может возродиться из пепла, но Белый Дракон, разбитый изнутри, не соберётся заново. Ты рискуешь потерять её навсегда. Мастер медленно повернулся, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на страх. — Ты думаешь, я этого не знаю? — прошептал он. — Каждое утро я просыпаюсь с мыслью, что могу её потерять. Но если я не подготовлю её, если она встретит своё предназначение слепой и слабой — она погибнет. И тогда всё, что мы делали, все жертвы, все годы — превратятся в прах. Я выбираю меньшее зло, Малефисента. Ты должна это понять. — Тогда тебе нужна Реджина, а не я. Она слушает её безоговорочно. Она её истинная. И если Реджина попросит, прикажет—она сделает. Мастер опустил взгляд, и его пальцы вдруг показались беспомощными. Он молчал так долго, что Малефисента уже решила, что не получит ответа. Но когда он заговорил, его голос был сухим. — Реджина… она видит в Эмме своё искупление. Каждое утро она просыпается с мыслью, что обязана защитить её от мира, который однажды уже разбил ей сердце. Но если я скажу Реджине всю правду — что Эмма должна и вспомнить себя, вспомнить ту, кем была до того, как стать Спасителем, — она выберет ложь. Она спрячет Эмму и будет молиться, чтобы время остановилось. Но время не щадит никого, даже истинную любовь. Думаю в глубине души и сама Эмма это знает и поэтому она ничего не сказала Реджине. Малефисента скрестила руки на груди, и в её глазах зажглась холодная усмешка. — Ты боишься, что Реджина выберет слепоту вместо истины. И поэтому обратился ко мне? Потому что я по твоему мнению, могу смотреть на мир без розовых очков? — Я пришёл, потому что ты знаешь, что такое жертвовать тем, кого любишь, — ответил Мастер, и его слова повисли в воздухе, тяжёлые и колючие. — Ты теряла. Ты горевала. Но ты не сломалась. Реджина… она сломается, если потеряет Эмму. А ты — нет. Ты выстоишь. И поэтому я прошу тебя помочь мне подготовить её. Как та, кто знает, что боль — это не конец, а начало чего-то большего. Малефисента скривила губы, будто проглотила лимон. «Начало чего-то большего» — звучит как слоган для дешёвого тренинга личностного роста. Но внутри всё сжалось от знакомой, ноющей боли. — Реджина знает о боли не меньше нашего, — выдохнула она, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем дрожь в коленях. — И она смотрит на мир не через розовые очки, Мастер. Она бы не была той, кем стала, будь она размазней. Ты недооцениваешь её. И да, я знаю, ты любишь говорить про боль, начало и прочие философские постулаты. Но Реджина — не учебник по стоицизму. Она — чёртова королева, и она вытаскивала себя из дерьма столько раз, что нам и не снилось. — Она и есть падшая королева из предсказания. Эмма уже разрушила слишком многое что она создала. Неужели ты думаешь, что наша Злая Королева справится с очередным ударом? — Очередным? — Мэл рассмеялась, но смех вышел горьким, колким. — Очередным, значит. Слушай, она потеряла всё: королевство, в какой-то момент сына, свою чёртову мать-психопатку, которая её ненавидела, возлюбленного, отца — и при этом умудрилась не превратиться в комок истерики. И знаешь что? Она не разбилась. Она просто стала злее. И если ты думаешь, что очередное «пророчество» её добьёт, — ты просто забыл, из какого теста сделана эта женщина. Из стали, обожжённой адским пламенем. Не ломается такое. — Поверь мне, она слишком изменилась и способна удивлять. Поэтому если Эмме суждено сделать то, что предначертано в предсказании, то она сделает это только благодаря и во имя Реджины. — Сила твоей веры в их союз меня поражает, — с интересом глядя на старую ученицу, заметил Конгкве Ши, и в его голосе проскользнула нотка снисходительной иронии. — Я хочу верить, что, пройдя столько боли, страданий, потерь, они обе достойны обрести покой, — тихо сказала ведьма, и её глаза вдруг стали влажными. — Я не верю, что, дав спасение, прощение, покой, умиротворение, избавив от боли и страданий сотни миров, сама Спасительница не будет достойна своего счастья. Тогда это просто всё бессмысленно и теряет всякую надежду и веру. Это как наградить космонавта медалью, а потом сказать: «А теперь, герой, прыгай в открытый космос без скафандра — ради вселенной». Красивая смерть, да? Особенно когда дома ждёт человек, ради которого ты готова была миллион раз умереть, но ни разу — оставить одну. — Возможно, ты права, но это зависит лишь от неё. Она должна будет сделать выбор. — Между чем и чем? — вскинулась Малефисента, и в голосе прорезалась та самая горечь, что десятилетиями копилась в ней, как осадок на дне старой чашки. — Спасти всех и умереть? Или потерять Реджину? Какой, к чёрту, выбор у неё будет? Это не справедливо, просто не справедливо… — она замолчала, и слова потекли шёпотом, почти неслышным, словно она говорила с самой собой. — Ты предлагаешь ей выбрать между собственным сердцем и миллионами сердец чужих. Между тем, чтобы стать святой на небесах или проклятой на земле. Слащавая история, не находишь? А я вот смотрю на это и вижу только яму, в которую мы все падаем, и ты стоишь на краю и говоришь: «Ну, давай, прыгай. Это судьба». — Лишь она сможет решить судьбы всех — и свою в том числе. Всё будет зависеть от неё. Это единственное, что я знаю. Малефисента медленно выдохнула, поймала себя на том, что сжимает кулаки до белых костяшек. Ей хотелось закричать, разбить что-то, но вместо этого она лишь усмехнулась одними губами. «Зависит от неё». Конечно. Как всегда. Спасительница выбирает, а все остальные пожинают плоды. Только вот плоды эти — всегда с гнильцой. — Как сказала бы моя дочь, — выдохнула она, глядя Мастеру прямо в глаза, — это полный отстой. И в этом слове, таком простом и грубом, поместилась вся её усталость, вся злость на несправедливость этого мира и вся та горькая, разъедающая любовь что жила в ней. Потому что согласиться — значит предать. Отказаться — значит погубить всех. И этот выбор, который ей только предстояло озвучить, уже жег её изнутри, как калёное железо. — Завтра после суда предлагаю сесть вчетвером и обсудить все что ты мне тут рассказал, и я не оставлю свою подругу в неведение. Даже не рассчитывай. Чем осознаннее будет выбор Спасительницы — тем лучше будет для всех. — Хорошо, как скажешь. Если ты считаешь, что так лучше— я согласен.

***

Суд. Солнце высоко стояло над землей, и его багровые лучи пробивались сквозь густую листву Зачарованного леса, окрашивая стены старого замка в кроваво-золотые тона. Когда-то здесь жила Реджина, Злая Королева, и стены этого места помнили крики проклятий и шепот интриг. Теперь же они стали ареной для события, о котором будут шептаться десятилетия. Поляна, раскинувшаяся перед главной башней, была заполнена сотней драконов. Они сидели на каменных выступах, на колоннах и даже на каменных скамьях, образуя гигантский амфитеатр, напоминающий древний Колизей. Крылья были сложены, шеи вытянуты, глаза горели янтарным, изумрудным и алым огнем — зрители ждали суда. Палитра чешуи поражала воображение: здесь были малахитово-зеленые лесные драконы с шипами на хвостах, пепельно-серые скальные великаны с тяжелым дыханием, огненно-рыжие хищники с тонкими перепонками на боках и редкие серебристые особи, чья чешуя переливалась в лучах уходящего солнца. Драконы Эренделла, которым велела явится сама Эльза, чтобы они присутствовали и вынесли урок из этого суда, держались особняком — их холодное дыхание стелилось по земле легким туманом, контрастируя с жаром, исходившим от местных обитателей. Каждый из присутствующих знал: сегодня решается не просто судьба нескольких провинившихся. Сегодня суд вершит сама природа драконов. В центре круга, стояли шестеро. Шесть драконов, чьи тела были скованы невидимыми цепями заклинаний. Головы их были опущены, крылья прижаты к спинам, а глаза бегали, не решаясь взглянуть в глаза собравшимся. Среди них выделялась Лилит — молодая, с иссиня-черной чешуей, которая была самой изящной среди своих сородичей. Сейчас ее грация исчезла: она дрожала, и каждый вздох давался ей с хрипом. Она кидала по-настоящему испуганный взгляд на мать, на Белого Дракона, на Злую королеву и на Мастера Дракона. Рядом с ней стояли пятеро самцов — матерые, с отметинами от старых битв, но сейчас они казались жалкими, сжавшимися под тяжестью общего гнева. Их преступление было названо вслух: надругательство над Белым Драконом, самым редким и священным существом их миров. Выше всех, на массивном уступе, где когда-то стоял трон Королевы Реджины, расположились трое: Эмма Свон- Белый Дракон, сидела в своем серебряно-белом облике, сжимая когтями каменный парапет. Её чешуя мерцала в такт дыханию, а янтарные глаза не отрывались от подсудимых. Рядом с ней возвышалась Малефисента — её рогатая голова была поднята с презрительным величием, иссиня-фиолетовые глаза метали искры, а крылья слегка подрагивали, готовые в любой момент расправиться во всю мощь. С другой стороны, чуть поодаль, сидел Мастер дракон — старейший, с чешуей цвета малахита, по которой змеились шрамы тысячелетий. Он не двигался и не моргал, словно сама статуя, но его присутствие давило на поляну тяжелее всех остальных. А впереди этой тройки стояла Реджина-Злая Королева, полностью в черном обличии. Её волосы, цвета воронова крыла, были стянуты в тугой, безупречно гладкий узел на затылке — ни единой выбившейся пряди. Ниспадая на шею, они не оставляли места для слабости. Лицо её было бледным, как полированный мрамор, а скулы выделялись резко и жёстко, словно вырубленные молотом. Макияж был исполнен с той сдержанной жестокостью, что свойственна истинным властителям. Тонкие, идеально выведенные брови взлетали вверх, придавая взгляду постоянное выражение ярости и презрения. Глаза, подведённые чёрной тушью в несколько слоёв и густо обведённые тёмным контуром, горели темным обсидианом. Веки были покрыты слоем серебристо-чёрных теней. Губы — кроваво-алые, плотно сжатые, ни следа улыбки, только линия, полная обещания скорого приговора. Но главным было её одеяние. Чёрное королевское платье не просто сидело на ней — оно росло из неё, как ночь, сотканная из гнева и власти. Высокий воротник, стоячий и жёсткий, заканчивался у самого подбородка, сковывая каждое движение шеи и заставляя держать голову неподвижно, как статуя. Корсаж был зашнурован настолько туго, что казалось, она не дышит. На груди и плечах, поверх чёрного бархата, лежали серебряные пластины, искусно выкованные в форме драконьих когтей — они сжимали её плечи, будто сам Драконий Совет держал её в своей хватке. Юбка спадала тяжёлыми, плотными волнами на пол, у самой земли расшитая стальными нитями — узором, который складывался в оскаленные пасти зверей, готовых вцепиться в каждого, кто осмелится подойти. Рукава, длинные и облегающие от запястий до локтя, заканчивались кольчужными перчатками с острыми шипами на каждом суставе пальцев. На поясе — широкая перевязь с крупными чёрными сапфирами. С левого бедра свисал длинный кинжал с рукоятью в виде дракона, сжимающего в зубах рубин. Она выдержала долгую паузу, обводя взглядом собравшихся: советников, стражников и самих Драконов в невидимых цепях. — Я объявляю этот суд открытым. — произнесла она, и голос ее прозвучал властно и сурово. — И пусть ни у кого не возникнет сомнений, почему мы собрались здесь, а не в ваших Пещерах Пламени. Это преступление, каким бы оно ни было, было совершено на моей земле. Под моим небом. В моем лесу. А значит, суд будет проходить в моем присутствии. Она сделала шаг вперед, и каблуки ее туфель гулко стукнули по каменному полу. — Вы знаете закон. Все вы знаете. Его учили с самого рождения, его высекали на скалах, его передавали шепотом от старого дракона к молодому. Древнейший из законов Драконов. Закон крови. Закон чести. Закон, который запрещает одно единственное, самое страшное деяние. И сегодня я стою здесь и с горечью осознаю, что этот закон был нарушен. Нарушен теми, кто клялся его чтить. Реджина остановилась прямо перед Лилит, подняв голову, чтобы встретить её взгляд. Она не боялась её. Она была Королевой. — Когда я взошла на трон, многие советовали мне изгнать вас. Другие требовали облагать вас данью или запереть в горах. Я отказалась. Я сказала: пусть драконы живут свободно. Пусть летают над моими лесами, пусть охотятся в моих долинах, пусть растят своих детенышей в моих пещерах. Я дала вам все, что могла дать. Свободу. Пространство. Жизнь. Голос ее стал жестче, в нем зазвучал металл. — Я никогда не угнетала вас. Никогда не посылала охотников. Никогда не забирала ваши яйца. Никогда не требовала от вас службы, когда вы не хотели служить. Я дала вам полную волю жить по вашим обычаям, чтить ваших старейшин, летать, куда пожелаете. Я была терпеливой правительницей. Я была справедливой. Я была милостивой. Она повысила голос. — И вот как вы отблагодарили меня! Позором! Вы опозорили меня перед всеми королевствами. Теперь соседние правители будут шептаться за моей спиной. Они скажут: Королева Реджина не может управиться даже с драконами. Она слаба. Она позволяет диким тварям нарушать законы на ее землях. Вы подорвали мой авторитет, и я этого не забуду! Реджина глубоко вздохнула, успокаивая себя. Вокруг стояла гробовая тишина. — Но я не стану вершить суд сама. — сказала она, медленно развернувшись и указав рукой на возвышение у восточной стены, где сидела древняя фигура. — Мы призвали того, кто старше этих гор. Того, кто помнит времена, когда люди еще не научились добывать огонь. Мастер Дракон, старейший из вашего рода, будет судить вас. Она повернулась обратно к собравшимся. — Он знает закон лучше, чем я. Он знает вашу историю, ваши обычаи, вашу честь. Я доверяю ему вынести приговор. И пусть этот приговор будет справедливым, чтобы каждый запомнил: на моих землях закон един для всех — и для человека, и для дракона. Она расправила плечи и подняла руку. — Суд объявляется открытым. Обвинение будет зачитано. Свидетели будут допрошены. Истина выйдет на свет, какой бы горькой она ни была. Мы не уйдем отсюда, пока справедливость не восторжествует. Реджина вернулась на свое место и встав рядом с Белым Драконом, поправила юбку и произнесла последние слова: — Начинайте. Мастер Дракон поднял правую лапу, требуя внимания. Он медленно обвел взглядом обвиняемых, стоящих в центре в цепях. Каждый из них был некогда уважаемым членом клана, но теперь их крылья были связаны магическими цепями, а головы опущены в знак позора. Мастер начал допрос ровным голосом, напоминающим далекий гром, и первым отвечал изумрудный дракон по имени Корвин. — Мы признаем свою вину, Мастер, — глухо произнес Корвин, не поднимая глаз. — Закон гласит, что соитие возможно только по обоюдному согласию, и мы нарушили его. Но клянусь Великой Чешуей, я не помню, как это началось. Запах Белого Дракона ударил в голову, словно дурманное зелье. Он затмил разум. Я ощутил только жар и желание, а когда очнулся, было уже поздно. Я сожалею об этом глубже, чем могу выразить словами. Я готов принять любое наказание, какое ты сочтешь справедливым. Мастер Дракон перевел взгляд на второго — красно-черного самца по имени Велор. Он дрожал, но говорил твердо: — Если бы я мог вернуть время, я бы улетел. Но его сущность… она манит. Это не оправдание, я знаю. Я был не прав. Я готов искупить вину кровью, если потребуется. Трое других обвиняемых — тоже самцы — повторяли похожие слова. Все они говорили о запахе, о помутнении рассудка, о стыде и готовности к казни. Мастер слушал, и его хвост бил по земле, оставляя трещины. Он знал этот трюк — древняя магия крови Белых Драконов действительно могла дурманить, но закон есть закон. Согласие должно быть добровольным, а не украденным через помутнение. Очередь дошла до Лилит. Мастер уперся в нее тяжелым взглядом. — Лилит, — выплюнул он её имя, словно яд. Она молчала. — Я задам тебе вопрос, и ты ответишь, — его голос поднялся до рева, от которого задрожали стены. — Почему ты была так жестока? Почему не просто взяла его силой, но надругалась над каждой частью его тела? Лилит подняла глаза, в них блестели слезы. — Мастер, я… Мастер Дракон обошел её, словно хищник, изучающий свою жертву перед решающим ударом. — Ты взяла Белого Дракона без согласия и заставила помогать тебе твоих сородичей. Ты не вняла мольбам и просьбам своей матери. Ты взяла его в обе клоаки. Ты оставила свое семя везде, где только могла, лишь бы продолжить свой жалкий род. Ты Нарушила все возможные законы Драконов! Ты не была под воздействием его запаха, Лилит. Ты действовала хладнокровно и осознанно. Ты планировала это. По поляне пронесся возмущенный ропот. Драконы, сидящие на каменных скамьях, зашевелились, их глаза вспыхнули гневом. Первым не выдержал старый огненный дракон с южной стороны — его зрачки сузились, а из пасти вырвался сгусток пламени, ударивший прямо в ноги Лилит. Она взвизгнула и отшатнулась, но цепи не дали ей уйти. — Позор! — рявкнул огненный дракон, и его голос потонул в одобрительном гуле. Второй дракон, покрытый ледяной чешуей, расправил крылья и выдохнул поток морозного воздуха, который заключил левую лапу Лилит в корку льда. Она закричала от боли и холода, пытаясь высвободиться, но безуспешно. Третий — молодой самец каменной породы — с грохотом ударил хвостом по земле, поднимая в воздух град мелких булыжников, которые вонзились в тело Лилит, оставляя кровавые ссадины. Лилит рухнула на колени, пытаясь прикрыться крыльями, но атаки не прекращались. Пламя обжигало чешую, лед трещал под ударами камней, а возмущенные крики драконов сливались в единый гул. Её тело покрывали ожоги, а из ран сочилась кровь. — Хватит! — рявкнул Мастер, поднимая лапу, и все атаки мгновенно прекратились. Драконы затихли, но в их глазах всё ещё горел гнев. Мастер снова наклонился к самому уху Лилит, так, чтобы его слова слышала только она, и прошептал голосом, полным ледяной угрозы: — Ты ответишь за каждое мгновение его боли. Я лично прослежу, чтобы ты познала ту же степень беспомощности и ту же боль, и унижение что ты причинила Белому Дракону. В твою течку, которая поверь, наступит гораздо быстрее чем ты ожидаешь, я выкину тебе им на растерзание и ты узнаешь это, какого это когда тебя насилуют стаей и оставляют свое семя повсюду. Я отберу для тебя самых отменных самцов и самок. Мастер выпрямился и взглянул в глаза, полные ужаса от обещания, что он только что прошептал ей. — Но сначала — ответь мне перед всеми. Что ты можешь сказать в свое оправдание? Есть ли хоть одно слово, которое может смягчить твою участь? Лилит подняла на него глаза, полные слез и отчаяния. Она открыла рот, пытаясь произнести хоть что-то, но из её горла вырвался лишь сдавленный всхлип. Мастер Дракон выпрямился, повернулся лицом к собранию и громогласно объявил: — Тогда я оглашаю приговор. За нарушение главного закона, за жестокость, за насилие и за попытку навязать наследство через насилие — Лилит лишается права иметь потомство на пятьсот лет, изгоняется из клана своей матери и заключается в Спячку Забвения на двести лет с последующим проживанием в Горах сломанных крыльев, где вечный холод будет сковывать её дыхание. Когда последние слова приговора сорвались с губ Мастера Дракона, поляну захлестнула волна одобрительного рева. Но для Малефисенты мир в этот миг раскололся на тысячу осколков. Она стояла неподвижно, словно каменное изваяние. Её величественная морда внезапно дрогнула. Сначала пришёл шок — чистый, ослепляющий, как вспышка молнии среди ясного неба. Она не могла поверить. Не могла осмыслить. Пятьсот лет без права иметь потомство? Спячка Забвения? Вечный холод Гор сломанных крыльев? Это была не кара — это была медленная казнь души. Малефисента знала этот закон, но никогда не думала, что его применят к её крови. К её единственной дочери. Глаза Малефисенты расширились, зрачки сузились до точек. Пасть приоткрылась, но ни звука не вырвалось — только беззвучный крик, застрявший в горле ледяным комом. Она перестала слышать рев толпы, перестала чувствовать ветер. Всё, что осталось, — это звон в ушах и чудовищная тяжесть, навалившаяся на грудь, словно гора. Её дочь, которая смотрела на неё с такой надеждой… приговорена к забвению и отлучена от её рода. В тот же миг на неё обрушилось ощущение чужих взглядов. Белый Дракон, величественный и древний, медленно повернул голову. Его глаза, цвета расплавленного золота, встретились с её взглядом. В них не было торжества — только глубокая, почти человеческая печаль. Его молчание было тяжелее любых слов. Он коротко качнул головой, словно говоря: «Я не хотел такого исхода, но закон есть закон». Рядом с ним стояла Реджина. Её губы сжались в тонкую линию, а руки, обычно украшенные кольцами, так сжались в кулаки, что костяшки побелели. Она смотрела на Малефисенту как на мать, которую сейчас разрывают на части. В её глазах мелькнула тень давней боли — она тоже знала, каково это, когда судьба отнимает у тебя ребёнка. Реджина сделала шаг вперёд, будто хотела подойти, но замерла. Её взгляд говорил: «Я с тобой. Я чувствую твою боль. Но я бессильна». Впервые за многие столетия она не знала, что делать. Власть, магия, интриги — всё это оказалось бесполезным против одного-единственного, неумолимого слова: «приговор». Её дыхание стало прерывистым. По морде скатилась слеза — горячая, жгучая, злая. Она не плакала уже сотни лет. Считала слёзы проявлением слабости. Но сейчас они текли сами, и она не могла их остановить. Лилит, стоящая на коленях, подняла голову и встретилась взглядом с матерью. Малефисента увидела в этих заплаканных глазах страх, боль и… что-то горькое, похожее на прощание. Сердце Малефисенты сжалось так, что стало трудно дышать. Она хотела закричать, что этого не будет. Но голос пропал. Осталась только пустота, в которую проваливались все слова. Мастер двинулся к следующим самцам. — Вы пятеро лишаетесь права найти себе партнера в ближайшие шестьсот лет и права вить гнёзда! Над вами будет проведен обряд вашего оскопления, и лишь Белый Дракон сможет вернуть вам право на продолжение рода спустя этот срок. Каждый из вас так же изгоняется из этих мест: Ты- подойдя к изумрудному дракону—будешь изгнан в Туманные пустоши, где потеряешь способность летать. Ты Красный изгоняешься в Пепельный архипелаг, где ты будешь абсолютно один. Мастер подходил к остальным и сквозь рокот других драконов почти не было слышно, что другие отправляются в Излом времени, где время течёт неравномерно: минута может длиться вечность, а год пролететь мгновением и драконы стареют или превращаются в немых свидетелей прошлого и будущего, еще один отправляется в Узилище снов  где дух блуждает в иллюзиях, а тело лежит без движения. А ты отправляешься в Кристальные пещеры Эренделла, подземный лабиринт из живых зеркал, где каждый звук искажается до бесконечности, и будешь видеть лишь собственные отражения, сходя с ума от одиночества. Приговоры были вынесены. Жестокие по человеческим законам, но справедливые по Драконьим. Мастер Дракон расправил крылья, взмывая над каменной площадкой, и в тот же миг его тело сжалось, трансформируясь в человеческое. Невысокий, с резкими чертами лица и горящими янтарём глазами, он опустился на землю босыми ногами, и его хитон, сотканный из чешуи, колыхнулся на ветру. В руке его уже пульсировал багровый сгусток магии — энергия, что разрывала плоть одним касанием. Пятеро самцов стояли на коленях в ряд. Их морды были опущены, хвосты поджаты, но мышцы дрожали от напряжения. Первый — Корвин — поднял голову, когда Мастер приблизился. В его зрачках плескался ужас, смешанный с мольбой. Мастер не смотрел ему в глаза. Он лишь вытянул руку. Багровый свет коснулся паха самца. В ту же секунду раздался звук — влажный и резкий, словно лопнула тугая струна. Чешуя треснула, плоть расступилась, и из раны хлынула густая алая жидкость. Самец издал звериный вопль, который перешёл в хрип — его тело выгнулось дугой, когти впились в камень, оставляя борозды. Боль была настолько острой, что его глаза закатились, и он рухнул на бок, судорожно втягивая воздух сквозь оскаленные клыки. Мастер шагнул ко второму. Велор. Этот был массивнее, с шрамами на морде, и попытался дёрнуться — но невидимые путы магии пригвоздили его к земле. Мастер даже не замедлился — провёл рукой, и новый сгусток энергии вонзился в пах самца. Крик второго был глухим, рвущимся из самой груди; кровь хлынула мощным потоком, заливая камни. Он попытался ударить хвостом, но мышцы уже свела судорога, и он повалился лицом в лужу собственной крови. Третий, самый старый из пятерых, замер. Его жёлтые глаза наполнились слезами — странная влага для дракона. Мастер на мгновение задержал на нём взгляд, но не дрогнул. То же движение руки — и старческий вой взлетел к небу. Чешуя на его животе потемнела от крови, а тело обмякло, как тряпичная кукла. Четвёртый заорал ещё до того, как магия коснулась его. Он бился, словно в припадке, но Мастер схватил его за горло, заставляя замереть, и опустил ладонь ниже. Раздался хруст — более грубый, чем у остальных. Самец захлебнулся криком, из пасти потекла пена. Пятый — самый молодой, почти детёныш — лишь тихо скулил, прикрыв голову крыльями. Мастер отвёл их в сторону и коснулся его. Визг подростка пронзил воздух тонкой иглой. Он рухнул на спину, беспомощно царапая воздух лапами, пока кровь пропитывала землю под ним. И когда последняя агония угасла, когда тела перестали биться и лишь тяжелое, рваное дыхание клубилось в воздухе — тогда площадка содрогнулась. Взревела стая. Драконы, наблюдавшие со своих мест, расправили крылья и подняли головы к небу. Рёв был низким, вибрирующим — он катился по ущелью, как гром. Самки топали лапами, встряхивали гривами, и их голоса вплетались в общий хор. Мастер стоял среди крови, его человеческое лицо оставалось бесстрастным, лишь в уголках губ затаилась тень удовлетворения. Он поднял руку, и толпа взревела громче — довольная, утробная волна звука, от которой дрожали камни. Самцы на площадке всё ещё корчились, но их крики уже тонули в рокоте сородичей. Боль одних стала праздником для других. Кровь стекала по камням, смешиваясь с пылью, а небо над гнездовьем окрасилось в багровые сумерки. Мастер развернулся и, не оглядываясь, взмахом руки отправил всех приговоренных в их места отбывания. Кроме Лилит. Её он отправил в пещеру, но Малефисенте знать об этом не обязательно. Поляна перед замком опустела не сразу, а словно выдыхала последний звук. Первыми ушли большие драконы. Их крылья поднимались тяжело, со свистом разрезая воздух, и каждый взмах отдавался эхом в горах. За ними взлетели мелкие ящеры, похожие на тени, скользящие по закатному небу. Один за другим они превращались в черные точки, растворяющиеся в синеве, и с каждым улетевшим драконом тишина на поляне становилась гуще, плотнее, почти осязаемой. Когда стих последний хлопок крыльев, Эмма медленно выдохнула, и ее тело начало меняться. Чешуя втянулась, кости хрустнули, укорачиваясь, и через несколько мгновений на траве стояла она — бледная, с мокрыми от испарины волосами, прилипшими к вискам. Рядом так же бесшумно обернулась Малефисента. Она приняла человеческий облик без лишних движений, только темный огонь скользнул по ее фигуре, и вот уже высокая женщина в черном платье стояла, глядя в пустоту. Они не смотрели друг на друга. Смотрели туда, где только что кружили драконы. Реджина, уже в своем темно-синем платье, стояла чуть поодаль, сложив руки на груди. Плечи ее были напряжены, но она молчала. Минута тянулась бесконечно. Ветер шевелил траву, где-то вдалеке каркнула птица — и этот звук показался неестественно громким. Эмма открыла рот, словно хотела что-то сказать, но закрыла, так и не произнеся ни слова. Реджина перевела взгляд на нее, встретилась глазами, и в этом взгляде было все: усталость, понимание, горечь. Они знали, что справедливость — это не всегда победа. Иногда это просто решение, после которого нечего добавить. Малефисента стояла неподвижно, как статуя, только пальцы слегка подрагивали, сжимая подол платья. Внезапно земля под ногами Малефисенты пошла рябью. Черный вихрь закрутился вокруг ее фигуры, сначала медленно, потом быстрее, и с тихим хлопком она исчезла, словно ее и не было. Воронка магии схлопнулась, оставив после себя лишь легкий запах озона и полыни. Эмма вздохнула, повернулась к Реджине. Та молча кивнула, и вокруг них заклубилось темно-серое облако — густое, с искрами фиолетового света. Оно подхватило их, завернуло в кокон, и через секунду поляна опустела окончательно. Только примятая трава напоминала о том, что здесь кто-то стоял. Мастер остался один. Он долго смотрел на небо, где последние драконы уже скрылись из виду, потом перевел взгляд на замок. Мастер вытер рукой пот со лба, поправил воротник и тяжело вздохнул. Впереди была пещера, а в ней — Лилит, ждущая его обещания. Он развернулся и, не оглядываясь, пошел в сторону скалистого склона. Шаги его глухо отдавались по камням, и эхо уносило их в пустоту, как уносило недавно рев драконов. И лишь единственный свист разнесся эхом среди скал. Свист, который призвал выбранных Мастером трех самцов и трех самок. Вход в пещеру встретил Мастера сыростью и холодом, смешанными с запахом древнего камня и чьего-то страха. Он сделал несколько шагов, и его глаза привыкли к полумраку. Лилит сидела в углу, прижавшись спиной к шероховатой стене, и дрожала. Её зрачки были расширены, дыхание — прерывистым, и когда она подняла голову, Мастер уловил тот самый запах — сладковатый, терпкий, настойчивый. Запах, который он сам спровоцировал у неё несколько мгновений назад. Теперь он бил в ноздри густой волной, и Мастер понимал, что для драконицы это было равносильно пытке. Лилит сжалась ещё сильнее, когда за спиной Мастера в проходе начали вырастать силуэты. Один за другим в пещеру входили драконы. Шесть тел, каждое из которых было в два, а то и в три раза крупнее Лилит. Их чешуя отливала металлом в скупом свете, проникающем снаружи: чешуя самцов была темнее, с багровыми и синими отливами, самки — светлее, с зеленоватыми и янтарными вкраплениями. Они не рычали, не щерились, но само их присутствие давило на пространство. Воздух в пещере стал тяжелее, словно каждый вдох требовал усилия. Лилит вскинула голову, и её глаза расширились от ужаса. Мастер шагнул вперёд, заслоняя её собой, хотя понимал, что его тело — лишь жалкая преграда для шести взрослых драконов. — Тише, — сказал он, не оборачиваясь. — Они здесь не для того, чтобы причинить тебе боль. Они здесь чтобы исполнить должное, потому что им так хочется и твой запах притягивает их. Они имеют полное право, правда? Лилит попыталась встать, но ноги подкосились, и она снова осела на камень. Её ноздри трепетали, ловя не только запах Мастера, но и запах шестерых пришельцев. От них исходила сила, грубая и древняя, смешанная с тем особенным, что пробуждало в ней животное. Она поняла, что старейший не шутил. Его угроза была не пустыми словами — он действительно решил подвергнуть её той же процедуре, что и она с другими сородичами Белого дракона. Мастер замер на мгновение, чувствуя, как сырой холодный воздух обжигает лицо. Внутри него всё сжималось от омерзения, но он знал — это необходимо. Он медленно повернулся спиной к этой сцене, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Подняв руку, он сделал резкий, рубящий жест — сигнал, означавший разрешение. Шестеро огромных силуэтов, доселе неподвижно застывших в глубине, ожили. Лилит, стоявшая на коленях на каменном полу, услышала шорох чешуи. Её тело била дрожь, но не от холода — от животного ужаса. Она попыталась отползти назад, вжаться в стену, но чья-то могучая лапа уже легла ей на плечо, прижимая к земле. Запах течки, исходивший от неё, был сладким и терпким, словно цветущий ядовитый сад. Этот запах пьянил драконов, делал их зрачки вертикальными щелями, раздувал ноздри. Они не рычали, не шипели — только тяжелое, хриплое дыхание наполняло пещеру. Первый самец, самый крупный, с чешуей цвета запёкшейся крови, надвинулся на неё. В тусклом свете его член уже выскользнул из клоакальной щели — не гладкий, а покрытый мелкими, пульсирующими щупальцами, которые извивались в воздухе, словно ища жертву. Лилит зарычала, уперлась лапами в его грудь, но это было всё равно что пытаться сдвинуть скалу. Он навалился сверху, придавив её к полу всей своей тяжестью, и одним грубым, безжалостным движением вошел в неё. Крик Лилит оборвался, превратившись в сдавленный хрип. Сухая, неготовая плоть разрывалась, принимая в себя эту массу. Тёплая кровь тонкой струйкой потекла по её бедру. Щупальца на члене самца тут же впились в её внутренние стенки, вцепляясь, растягивая, раскрывая её глубже, делая проход широким и влажным для следующих. Он начал двигаться — ритмично, тяжело, вдалбливаясь в неё со всей силой, словно кузнечным молотом. Звук влажных ударов и сдавленные всхлипы эхом отражались от стен. Остальные пятеро сгрудились вокруг, их глаза горели голодным огнём. Они не просто смотрели — они упивались этим зрелищем. Некоторые облизывали губы раздвоенными языками, другие уже выпустили свои органы, подрагивая в нетерпении. Они видели, как первый сородич входит в неё по самое основание, как её тело сотрясается от каждого толчка, как она царапает пол, пытаясь найти хоть какую-то опору. Кровь и смазка смешались, и драконы жадно втягивали этот запах ноздрями. Мастер, не оборачиваясь, шагнул за порог пещеры. Каменный проход заглушил звуки, но он знал, что происходит там. Он знал, что сейчас, когда первый освободит место, второй уже будет ждать, чтобы войти в неё, пока тело Лилит ещё содрогается от предыдущего вторжения. Они будут брать её по очереди, и каждый следующий будет находить её всё более открытой, мокрой и покорной. Они будут брать её до тех пор, пока она не перестанет кричать, пока не останется только тихое, прерывистое дыхание и стон, срывающийся с губ. Шаги Мастера эхом разносились по коридору. Он чувствовал горечь во рту, но твердил себе: «Только так. Только так она поймёт. Никогда больше. Никогда». Он вышел к свету, вдохнул свежий вечерний воздух, но запах крови и похоти, казалось, въелся в его одежду. Позади, в глубине горы, его сородичи упивались наказанием, которое он придумал для неё. И он знал, что к утру Лилит будет лежать на каменном полу, израненная, обессиленная, но живая. И в её глазах больше никогда не будет той дерзкой искры, что толкнула её на предательство своего рода и осквернения самой главной из них всех. Пусть она и не знала этого.